cadenza

      — Не демонизируй меня.       Эта просьба сродни приказу — сухая, шершавая, плоская. Я не в состоянии её закончить — проговорить четыре чётких слога — по-жа-луй-ста. Проще отвести взгляд и окунуться в стылую мглу, раствориться в морозе, потеряться в своих мыслях — тоже тёмных и холодных, как февральская ночь.       — Не надо говорить мне, что делать, — ершистое, лишённое страха — вырывает меня из вязких раздумий, заставляет повернуться и разглядеть в полуночном мраке отблеск голубых глаз. Словно кусочек неба — ясного, безоблачного — окутанного летней негой и теплом.       — Я не говорю, — слова застревают в глотке, царапаются, словно рыбные кости, — что тебе делать. Я прошу тебя так не делать.       Сложнее, чем правильно, бережно думать — только облекать свои чувства и переживания в правильные, бережные реплики. Спустя столько времени твое упрямство не раздражает — да оно никогда и не раздражало в принципе. Раздражало другое — и, как выяснилось, с тобой напрямую никогда не было связано.       Только выяснилось слишком поздно. Когда моими руками я сломал тебя, себя и всё, что между нами было.

«...я буду ломать тебя столько, сколько захочу».

      Преследовал ли я цель разрушить всё на самом деле? Нет. Наверное, это была попытка изменить — сделать понятным и предсказуемым, чтобы было легко контролировать. Но люди — не вещи, и по чужой воле не меняются. Только ломаются.       Вот и ты поломался.       — Когда просят, говорят «пожалуйста», — от едкого тона по рукам пробегает мелкая дрожь. Пальцы неловко мнут тлеющую сигарету — я к ней так и не притронулся, как только тебя заметил. Колючий ветер проносится мимо — кожа саднит, словно по ней прошлись наждачкой. Но чувствуется это слабо — куда острее взгляд напротив: цепкий, изучающий.       Осторожный.       Губ касается тёплый фильтр, и спустя секунду лёгкие заполняет дым. Он тягучий и горький, как поцелуи с тобой — вязкие, неторопливые, разливающиеся по телу горячим предвкушением. Я в них тонул — и утонул бы снова, растворился бы в терпкой истоме и утянул бы тебя за собой.       С облаком дыма вырывается тихий вздох. Твоя правда. Когда просят, говорят…       — ...пожалуйста.       — А если мне не хочется? Если откажусь?       Губы трогает лёгкая улыбка. Твоя упёртость не бесит — она мне родная. Она справедлива — от каждой ниточки интонаций до целой картины фраз. С налётом мнимой язвительности, за которой ты прячешь неуверенность… Или прятал. Кто знает, какие чувства ты прячешь за этими репликами сейчас?       — Твоё право. У тебя есть свобода.

«...свобода довольствоваться тем, что я тебе даю».

      Когда я потерял тебя, я полностью потерял контроль. Происходящее вокруг ощущалось хаосом, который невозможно упорядочить. Я пытался упорядочить тебя, а потом понял — что ты и есть мой порядок. И пытаться менять тебя было не нужно.       Проблема в тенях — они душат и травят, заволакивают тьмой глаза. Они шепчут — утягивают в бездну неуверенности и вины: перед тобой, перед собой, перед нами. И только рядом с тобой они распадаются, потому что ты — свет. Солнце. Маленький острый лучик, который я спрятал в мраке. Только как иглой дороги не меряют, так и лучи в темницах не прячут — мгла рассеивается, и свет вырывается наружу.       Ответом мне служит тихий смешок.       Мне казалось, что я скрываю тебя от бед — а скрывал от мира и не давал дышать. Тяжелее всего было осознать, что я своими руками чуть не погубил тебя из-за собственных комплексов и травм. Принимал на веру нашёптанный бред и душил-душил-душил. И не понимал. Ничего не понимал.       — Я думал, ты не куришь, — нарушаю я тишину. Сигарета в руках истлела: покрутив помятый фильтр перед глазами, наскоро сую его в переполненную пепельницу. То ли волнение, то ли усталость, то ли всё разом взятое дают о себе знать — неуклюже задеваю рукой металлическую банку: содержимое валится на щербатый пол старого балкона, вываливается сквозь щели в перилах. — Блядь…       Тёплый грудной смех ласкает слух — увлёкшись, не замечаю, что ты опускаешься вместе со мной на пол. Неужели моя неловкость настолько смешна? Или смешон я сам, попавший впросак?       — Я и не курю, — успокоившись, подтверждаешь ты. — Подышать захотелось, а тут… ты.       Тень плещется под рёбрами: до слёз в уголках глаз ты хватался за пальцы, царапал запястья и в бессилии глотал воздух. Поджимал губы и упрямо мотал головой, хрипло кашлял и часами стоял у открытого окна, думая, что я не замечаю. Собрав вещи, долго молчал, перед тем как сказать, что тебе нечем дышать, а после захлопнуть за собой дверь.       И вот сейчас — вышел на свежий воздух и наткнулся на своего душегуба. Весьма прозаично.       — Ясно.       Пальцы спешно перекидывают окурки в пепельницу — в этой тьме мало что видно, но много что чувствуется — мягкое тепло и нервное напряжение от случайных соприкосновений.       — Я дальше сам, не надо, — не выдержав очередного вздрагивания, роняю я. — Вставай.       Больно не от холода некогда моего человека, больно от тревоги — прочтённой в мимике и языке тела. Больно от того, что это моя вина. Больно от того, что мы не близки — но при этом никого ближе тебя у меня нет.       — Я не твоя игрушка, без тебя решу, вставать мне или нет, — решительно отрезаешь в ответ, выхватывая жестяную банку из рук — не трепыхаясь и не вздрагивая.

«Ты. И есть. Моя игрушка».

      Сломанная, больная, закутанная в простынь душа. Не игрушка, которую можно уронить или посадить в кукольный домик. Я себя живым не помнил тогда — и тебя таким же видел. Злился, когда не чувствовал рядом, успокаивался от робкой руки в волосах. Но не понимал, что тебе тоже была нужна отдача.       Воспринимал как должное и чуть с ума не сошёл, оставшись на самом деле один, среди настоящих игрушек.       — Воля твоя, — на удивление просто соглашаюсь я. — Мне показалось, что тебе некомфортно.       «Некомфортно» — очевидно, не то слово, которым можно обозначить твою реакцию. Это больше похоже на…

«Правильно, меня нужно бояться».

      Страх вызывают тени — липкие, обволакивающие, они бередят даже самые старые раны, выносят на обозрение самые страшные пороки, превращают тебя в отражение тьмы. И ты боишься себя сам, боишься чужого страха, воздвигаешь стены и прячешься от себя самого в мраке.       Я думал, что загнал добычу к себе в клетку. Думал, что держать с собой взаперти — это держать в безопасности, пусть и непрошенной. Думал, что нормально — когда боятся тебя и бояться самому.       — Ну так перекрестись, раз показалось, — огрызаешься, поднимаясь с колен. Ветер треплет соломенные пряди — они белеют пастельным мазком на ночном холсте. Губы растягиваются в невольной улыбке: не в силах сдержаться, я отпускаю напряжение и смеюсь.       Мне спокойней: мгла отступает, а ты не шарахаешься больше — неловко прячешь смешки, переставляешь с места на место пепельницу, словно ищешь место получше. В этом естественном смущении твоё очарование — ласковое и нежное, осторожное, как прикосновение робких пальцев к мочке уха.       Я дёргался от ласки, считал её постыдной, пытался пресечь на корню и страстно желал при этом испытать её снова: от щекочущего шёпота на шее до влажного следа на коже после ленивого поцелуя.       Я боялся ценить такие моменты. Боялся ценить тебя. А должен был бояться тебя потерять.       — Мы давно не виделись, — говоришь ты, стоит смеху утихнуть. — Как дела вообще? Так странно из всех мест столкнуться здесь, знаешь… Меня сюда позвали буквально в последний момент, когда были другие планы…       Я тоже приходить не собирался. Какая-то непонятная вписка у непонятных знакомых, по какому-то непонятному поводу и даже место… Непонятная старая квартира с балконом времен царя Гороха на окраине города.       — Понимаю. Я тоже не думал, что приду. Но получилось по-другому.       За окном фигуры смазываются в один большой ком теней — с бесконечно тянущимися вверх лапами. Они качаются в такт приглушенной музыке, заполоняя собой пространство, растекаясь по стенам и потолку серой пылью. Я сбежал от этого сюда, на балкон — чтобы… выдохнуть.       Как отвечать на вопрос про дела? Всё плохо. Но лучше. Хожу на терапию, рефлексирую, обсуждаю с врачом травмы. Периодически утопаю в тенях, а хотелось бы утопать в тебе. Вспоминаю нас, когда накатывает, думаю, как могло бы быть. А так стандартно: работа — дом, дом — работа. Хочу завести собаку.       — Недавно щенка на улице подобрал, знаешь… увязался за мной, а я как-то пройти мимо не смог, подобрал, вот. Я покажу, тебе понравится, погоди, — выуживаешь телефон из кармана и суетливо листаешь фотографии в галерее; на них мелькают какие-то места без лиц — кофейни, арт-пространства, заброшенный недострой — что ты там забыл?       Мороз окутал пальцы — зимний румянец тянется по коже, вверх к острым суставам. Сжимаю руки от болезненного желания прикоснуться — согреть и спрятать снова от внешнего, вредного, варварского.       — Нашлось, смотри, здесь я его только подобрал, как он только не замёрз — ума не приложу. Холод стоял — жуть, я в пуховике продрог, а он-то…       Несуразный серый комочек с глазами-бусинками: облезший, худой, потерянный. Ему повезло наткнуться на тебя.       — Страшный какой.       — Ага… Но потом отмыл, отогрел, откормил — и ничего, сейчас вообще кличке не соответствует. Но я менять не стал, оставил — он уже привык, да и я тоже.       — А как назвал?       — Кощеем.       Фыркаю. Это в твоём духе — подобрать такое несуразное прозвище.       — Точно не похож. Какой из него Кощей? Ты на глаза его посмотри, он же добрый.       — Да, прям как ты… — задумчиво бросаешь ты, сжав губы — словно в попытке проглотить уже сказанное, лишить голоса. Сердце пропускает удар, и я не понимаю, как трактовать услышанное. Как я что? Добрый?       — Чего?       Ветер капризно раскачивает оголённые ветки: присыпанные снегом, они путаются в стылом тумане, тянутся пощекотать промёрзшее небо. Фонари лениво моргают, едва слышно потрескивая на холоде, дома медленно просыпаются в объятиях сонного города — свет пробивается сквозь разрисованные морозом окна. Глаза заволокло мглой, в ушах белый шум — пока ты случайно не касаешься меня и торопливо пытаешься объясниться:       — Я не имел в виду, что ты… ничего такого, в смысле… Господи-и-и! — смешно взмахнув руками в попытке упорядочить мысли, продолжаешь: — Ты тоже больше не похож на Кощея. Помнишь, я крикнул как-то… что ты как Кощей чахнешь, только не над златом… вот. Выглядишь лучше, не похож на Кощея. Ну, то есть похож, но не на злого. На нормального Кощея. И глаза... Тоже нормальные. Не злые. Добрые. Вот.       — Ну… спасибо, что ли. Я стараюсь, — со всей честностью отвечаю я.       Я правда стараюсь стать лучше версией себя. Чтобы в определенный момент времени найти в себе силы подойти к тебе снова и взять за руку. Рассказать о всём, что произошло. И почему оно случилось. Рассказать, как мне жаль, и дать железное обещание никогда больше не обижать тебя. Попросить простить и дать второй шанс; а если не получится, то хотя бы поддерживать общение. Суметь гарантировать, что ни одна из тысячи теней за моей спиной не причинит вреда. И не нарушить ни единого слова.       — Так… как дела-то? Ты не ответил, — неловко переводишь тему, чуть опустив голову.       Потому что я не знаю, что отвечать. Пожимаю плечами, достаю сигарету из пачки и, щёлкнув зажигалкой, вздыхаю:       — Тебе честно?       Киваешь. Понимаю, не хотел бы знать как есть — не повторял бы вопрос.       — Плохо. Было ещё хуже, но сейчас немного полегче. Даже от осознания, что тебе не всё равно, легче. Ты не выглядишь так, будто тебя поломало, это меня очень радует. Радует, что мы говорим, хотя изначально диалог не клеился. Спасибо, что спросил. Надеюсь, у тебя всё хорошо.       Шагаешь ближе: чуть склонив голову, внимательно смотришь в глаза. Раньше ты так делал перед поцелуем — опускал ладони на предплечья, чуть сжимал и касался губ ласково, поддевая кончик носа своим. Тянул за собой — проходил пальцами по плечам и замыкал на затылке, то ли прижимаясь ближе, то ли прижимая ближе. Отстранялся глотнуть воздуха, а потом прятал лицо, утыкаясь в шею, пока я тихо смеялся от внезапной нежности.       — У меня нормально. Не хорошо, но нормально, — сквозь тьму можно разглядеть улыбку, слабую, но настоящую.       Тебе нечего добавить, а мне нечего сказать на это. Немая тишина сыпется под нашими взглядами, уступает место кроткому молчанию, как уступает мелодия четвертной паузе. Я вижу в каждом неосторожном движении чувства — потому что между нами тоже пауза, а не кода.       — Мы потеряли вас обоих! — врывается посторонний голос. — Ваня! Я тебе звоню-звоню, а ты!       — Я не слышал, Мила, — тепло удаляется, а тени уже неловко топчутся за спиной. — Я сейчас подойду, подожди, — оборачиваешься с улыбкой, но не роняешь ни слова.       Почти утро. Стылый небосвод пока не освещает солнце — оно лениво ворочается последние часы перед будильником, но двор озаряется бликами окон. Мятый туман прячется в подворотнях, ленивой позёмкой зима шлифует тропинки. Будничная суета пробирается на улицы, дёргает за одеяло усталый город. Начинается новый день.       — Слушай, может... — одновременно начинаем мы и так же одновременно замолкаем. Я продолжу — пока тени не задушили мои желания окончательно. — Может, сходим куда-нибудь? Возьмёшь своего Кощея, попьём кофе, поболтаем. Я ни к чему не обязываю, но…       — Давай. Я напишу. Номер же прежний?