cadenza

      Жизнь — мрак, сложный, плотный, касающийся лица длинными когтями, утягивающий в холодную хмарь, вязкую, как мальтозная патока. Без фонарей вдоль проспектов на улице, без умбровых ламп в окнах напротив; задушенная сизым туманом темнота, в которой прячутся тени. Тени рыскают — ползают тихо, ищут слабости, брешь в нестабильном сознании, потерянном среди бесконечности мыслей и сомнений. А что, если бы?.. А изменилось бы, поступи я иначе?..       Их ответ никогда не меняется.

Эмоции — это так больно, да?

      Боль тянется от кончиков пальцев к самому сердцу, петельным швом крепко-накрепко связывая физическое и ментальное. От одиночества сводит запястья, словно на них сомкнули наручники не по размеру. От тревоги заходится сердце, а от тоски — сжимается. Иногда мне кажется, что оно в руках теней — бьётся дикой иволгой. От злобы сушит горло, от страха ноют суставы, от смирения скручивает рёбра — потому что смиряюсь с неизбежной мглой перед глазами. Без света ламп и солнца.       Мне бы ножницы — распустить этот шов, нежными пальцами перешить, чтобы не так туго. Мне бы солнца в ладони — чтобы не тонуть в ледяной хмари, чтобы растопить её и согреться, чтобы рассмотреть пейзаж перед собой.       Но передо мной только тени: уродливые, гуляют в отражении зеркал.       До слуха доносится усталый писк чайника. Пока стоял в раздумьях, забыл, что собирался ужинать, что на столе остывает паста из местной доставки, что наступил вечер и новый этап засасывающей в уныние рутины. Ничего нового: ужин, книга, дневник, гигиена, сон.       Наедине с собой.       Кухня живёт на грани слышимости: едко жужжит старенький холодильник в такт завывающему ветру под карнизами. Эти заключительные дни февраля капризно холодные, до последнего держат город в морозных рукавицах, ни на минуту раньше не смея уступать весне. На душе тоже февраль, неловкое двадцать девятое число, уместное один раз в четыре года.       Оставив пасту, щёлкаю выключателем и погружаю комнату в мрак. Ноги несут меня к выходу из квартиры, пальцы нащупывают пачку сигарет и зажигалку на тумбе, глаза щурятся, пытаясь в темноте разглядеть замочную скважину.       Всё ещё наедине с собой, но вырванный из страниц унылой повседневности.       Я не уверен, что в восторге от внезапного решения прогуляться — улица встречает мазнувшей по щеке метелью. Холод мне неприятен: я могу его вытерпеть, но не люблю его терпеть. Мне нравилось погружаться в тепло — от скользящих по скулам губ до смыкающихся на спине рук: сильных и надёжных, держащих в крепких объятиях каждый раз, когда это было необходимо.       Мне нравилось быть с тобой рядом, нежиться твоей любовью, но я не выносил своей уязвимости — и топтал распаляемый тобой огонь.       Город доживает зиму: сбивает снег в кучи у жужжащих фонарей, неумело отмахивается от холода, словно ему душно в этой пыльной зяби. Закуриваю — кажется, что стылый дым разливается от груди по всему телу, даря мимолётное, пьянящее расслабление, похожее на негу от твоих касаний — мягких, очерчивающих позвонки на моей шее, пробирающих до мурашек.       Мысль о потерянном дребезжит и разбивает краткую истому, подаренную табаком и воспоминаниями. Горечь тут же оседает на языке, и дым вырывается наружу, смешиваясь с морозным воздухом. Этого мгновения уже не вернуть — хоть кури, хоть не кури — оно раскололось, брошенное с обрыва в пучину сожалений.       Телефон молчит и разрывается одновременно: подготовка к квартальным отчётам, следующий сеанс, оплата коммуналки и навязчивый спам — от оператора, маркетплэйсов, социальных сетей. Но единственный номер, уведомления от которого не отключены — твой, и он молчит. Я даже не уверен, что с момента нашей встречи ты удалил меня из черного списка.       Поэтому этот монолог тебе, мой не слышащий слушатель. В моей голове.       Улицы трепещут белым шумом: в отражениях витрин не вижу ни людей, ни себя. Тени тоже запропастились, подтаяли грязным снегом под ногами. Я не чувствую мир вокруг, не чувствую себя в этом мире — прямо-таки жизнь Шрёдингера, и есть, и нет одновременно.       Но всё-таки, больше существование, чем жизнь.       Дойти до угла и сделать круг или развернуться и пойти домой прям сейчас? В подсознании пером щекочет нервы юношеское смущение — странно на середине дороги разворачиваться. Мозг генерирует десятки объяснений для никого: и пока я лениво от них отмахиваюсь, ноги уже несут меня обратно, по моим же следам.       Какая разница, где пребывать в квёлой тоске? Дома хотя бы тепло.       Поняв, что сигареты заканчиваются, сворачиваю пораньше — в паре домов от меня как раз есть местечковый магазин с широким ассортиментом, не в пример скудным диспенсерам супермаркетов. Тень, не спугнутая дрожащей сепией, на секунду прячет меня в темноте и быстро отпускает обратно в мир — со звуками, красками, людьми.       Точнее, с одним звуком — звонка, с одной краской — лазурью, с одним человеком — тобой.       Глядя на спину — чуть сгорбившуюся — я не могу понять, что мне сделать сначала: ответить на твой звонок или подойти и обозначить своё присутствие. Пока думаю, уже шагаю вперёд — размашисто, словно оттого, что шаг шире, я дойду быстрее. Пальцы по памяти свайпают по экрану, и, не дожидаясь банального «привет», механически отвечаю:       — Я здесь.       Оборачиваешься — в руках сжимая серый свёрток, слегка задираешь голову. Глаза блестят, и на губах проступает слабая улыбка. В груди становится тепло, как от горячего какао после морозной прогулки.       — О, я тут… Тоже вот.       Киваю вместо приветствия: в горле ком от звонка и встречи — я их не ожидал. Промозглый ветер мажет по шее, и едва поёжившись, шагаю ближе — к спрятанному в боли солнцу.       — Я сначала позвонил, потом только вспомнил, что ты рядом тут живёшь, — поясняешь сумбурно, словно оправдываешься. Голос чуть выше обычного — под неуместным смешком прячешь волнение с тревогой, только на этот раз не от встречи со мной.       Хочется по крайней мере верить в это.       — Что-то случилось? — спрашиваю я, скрывая своё беспокойство в туманной стуже двора. Тени настороженно выглядывают из-за угла, боятся вместе с нами.       — Нет, ничего критичного, ну как… Для меня критично, для тебя — может и нет, — отвечаешь, переминаясь с ноги на ногу. Налипший на щербатые ступени снег кряхтит в паузах непрошеным эдлибом, вторя надтреснутому плафону подъезда. — Короче, вот, — протягиваешь свёрток, — проще показать.       Из свёртка высовывается пушистый комочек — наклоняюсь ниже и получаю мягкой лапой по носу. Ещё не взрослый, но уже не котёнок — напряжённо шипит, подаваясь ближе к тебе, готовый в любой момент напасть снова.       — Блин, задел? Поцарапал? — мотаю головой в отрицании. Всё нормально, он даже когтей не выпустил — просто обозначил личные границы. — Ты не обращай внимания, он испуган, я его у собак кое-как вырвал… Тебе животных домой можно? А то у меня Кощей, ну… пёс, если помнишь, дома, я боюсь его приносить, сам понимаешь…       Склонив голову, прерываю твой запал неуместным:       — Почему я?       Моя фраза звучит отчуждённо, но это не тени — это я, напуганный и растерявшийся, разгадавший просьбу и про себя уже давно решившийся помочь, как только разглядел торчащие из пледа уши. Ты тоже растерян моей реакцией — отступаешь на шаг, прижимая кота ближе.       — Да я подумал… Я же просто спросил, нет так нет…       Один-единственный полутон способен окрасить интервал в разные цвета — минорный и мажорный. А неверно подобранная интонация вкупе со словами способна разверзнуть пропасть между собеседниками, засеяв её недопониманием из-за неправильной интерпретации. Неверно подбираются ноты разговора в панике — когда стремишься скрыть истинные чувства, чтобы не показаться слабым. Я знаю это, помню это ежесекундно — потому что это причина, разбудившая тени, отстранившая тебя от меня — и всё равно продолжаю.       — Ты не так понял. Я заберу, это не проблема. Просто интересно, почему я, — придаю хриплому голосу столько мягкости, сколько это вообще возможно. Наше расставание чему-то да научило — например, расставлять все точки над "и" сразу, не дожидаясь разрастания конфликта до невозврата.       Только не вздумай извиняться.       — А. Прости. Я решил, что вы друг другу подходите. Он так отбивался отчаянно, хотя не увидь я его, шансы выжить стремились бы к нулю. Мне самому досталось тоже, вон, — выставляешь вперед ногу с растерзанной штаниной у щиколотки. — Но ничего, обошлось.       Сердце сжимает от мысли, чем это могло закончиться — стая собак и человек, отобравший потенциальную добычу. Без царя в голове, ты хоть понимаешь, какому риску себя подвергаешь?       Вздыхаю и запрокидываю голову. Вечерний снегопад усилился: подхваченные ветром снежинки кружат над марсаловым небом, возле голых ветвей деревьев. Пальцы находят в кармане сигарету — достав её, подкуриваю и возвращаю взгляд.       — Я решил, что могу тебе его доверить, — уже более степенно и серьёзно объясняешь, смотря в ответ. — Не спрашивай почему, я не знаю. Так почувствовал.       И это мне понятно — много необъяснимых чувств рождалось раньше и рождается до сих пор, когда ты рядом. Необъяснимых, тёплых и комфортных. Лишь потеряв их, я осознал, какими ледяными кандалами сам себя сковал и тебя пытался тоже.       — Понял. Это льстит, спасибо, — неуверенно улыбаюсь в ответ. — Пойдём, не май месяц на дворе, и ты, и он, — указываю на кота, — уже замёрзли.       — И правда, — соглашаешься, плотнее прижимая свёрток и следуя за мной. — Вот и дом тебе нашли, — обращаешься к коту, — не переживай. Он правда хороший, не обидит.       Эти слова и ранят, и разливаются терпким мёдом одновременно. Говоришь про своего обидчика, что не обидит — веришь в то, что тебя я не обижал? Или простил? Или забыл? Мудаком я, может, и не был, но вёл себя однозначно как мудак.       Наточенное лезвие полирует сигаретный шлейф — успокаивает разбредившиеся раны и разворошённую душу. Слухом улавливаю отдельные фразы, но не могу связать их в единую картину — извини, что не слушаю тебя. Я растворяюсь в бархате твоего голоса, взбудоражен нашей встречей и пониманием, что ты фактически идёшь ко мне в гости. Не могу собраться — окрылённый внезапной верой в то, что я не обижу. На языке сигаретная горечь — как осадок в душе от нашей предыстории.       Но сейчас это всё неважно.       Подъезд удушливо тёплый, как намотанный летом шарф при миозите. По привычке поднимаюсь пешком, не сразу расслышав ворчание позади.       — Что? — оборачиваюсь, притормозив. Запыхавшийся, со сбившейся шапкой, сурово сдвинувший брови и такой по-родному забавный, недовольно повторяешь:       — На лифте, говорю, давай. Мне… тяжеловато, — и приподнимаешь ногу с рваной штаниной.       Части мозаики складываются в цельную картину, когда в приглушенном свете я замечаю следы от зубов. Кота — домой, Ивана — в травму, узнать, где ближайшая, не перепутать с детской, взять паспорт — уточнить, с собой ли у него, — вызвать такси.       — От столбняка и бешенства привит, мне только дезинфицировать да повязку наложить, — видимо, считав эмоции с лица, спешишь меня осадить. — Перекись есть? Бинт?       — Всё есть, — выдержав паузу, подтверждаю я и киваю в сторону лифта. — Вызывай. Шестой.       — Помню. Сложно не запомнить, — улыбаешься, нажимая на кнопку вызова. — Шестнадцатый дом, шестой этаж, шестьдесят шестая квартира.       — Специально такую выбрал, — усмехаюсь, наблюдая за тобой.       — Это тоже помню, ты рассказывал, когда познакомились. Я даже боялся сначала, предрассудки, всё такое, — откровенно делишься в ожидании, осторожно поглаживая пушистый комок в руках.       — Сейчас не боишься?       — Не боюсь.       В лифт заходим молча, под осуждающие взгляды людей, чья поездка внезапно прервалась на третьем этаже. На панели горит «8» — склонившись, шепчу тебе на ухо:       — Зашли последние, выйдем первые.       Улыбка становится шире — распрямившись, выжидающе наблюдаю за сменяющими друг друга цифрами на потускневшем мониторе. Меньше минуты — и мы на месте. Ты, я и твой кот.       Или наш?       Звуковой сигнал заставляет вынырнуть из стиснувшей мысли мечтательности. Шагнув следом за тобой, долго копошусь в кармане — охватившее волнение не даёт найти ключи с первого раза. Ты тоже молчишь, скованно оглядывая рябые стены подъезда, которым не помешал бы ремонт.       — Прошу, — расправившись с замком, приглашаю я. Осторожно проходишь вперёд, выпуская кота в квартиру, и роняешь вскользь:       — Здесь вообще ничего не изменилось?       — Нет.       Кроме того, что тебя здесь больше нет, не изменилось вообще ничего.       — Раздевайся, иди в зал, я достану аптечку, — механически отчеканиваю я, стаскивая обувь, пока ты всё ещё топчешься. Чтобы развеять налипший дискомфорт, нужно просто заняться чем-то понятным, разбить задачу на несколько простых пунктов: снять одежду, зайти в комнату, открыть верхний ящик тумбы, найти аптечку, достать перекись и бинт. Предложить помощь, обработать рану, перевязать. Звучит легко.       Но до момента, когда нужно говорить.       — Я сам могу, — упрямишься, поднимаясь с кресла, в которое только сел.       — Не сомневаюсь, — задвигая ящик обратно, говорю я. — Неудобно же самому.       — Дай сюда.       Деланно пожав плечами, протягиваю и перекись, и бинт, и ножницы. Воля твоя, хочешь сам — пожалуйста. Кот тоже околачивается поблизости — уселся рядом, на подлокотник, вытягивает морду, когда опускаешься в кресло обратно. Вы чем-то похожи — такой же упёртый, гордый, такой же словно поцелованный солнцем — светло-рыжий, с бурым пятном на носу.       — Точно помощь не нужна? Это бесплатно, Вань, — неловко шучу я, не спуская глаз с неуклюжих попыток завязать бинт. На удивление, быстро соглашаешься и протягиваешь ногу:       — Валяй.       Присаживаюсь напротив, сглотнув ком — я не ожидал. Забрав бинт, отрезаю измочаленную часть и неторопливо накладываю повязку, бережно, словно в моих руках самая хрупкая щиколотка на планете.       — Удобно на весу держать? — отрешённо интересуюсь, выводя одну сторону бинта вбок. — Придержи, пожалуйста, чтобы я смог туго завязать.       — Хорошо. Нет, неудобно, — словно с ноткой ехидства отвечаешь мне. Показалось?..       — На колено клади. Будет легче, — предлагаю я, останавливаясь.       — …хорошо, — смерив меня нечитаемым взглядом, без привычного упрямства опускаешь ногу. Это на тебя непохоже.       — Всё нормально? — возобновляю перевязку, опустив голову. Почему-то этот взгляд невыносимо сложный — и у меня нет сил его разгадывать. Не сейчас.       — Нет, я…       Щёлкнув ножницами, делаю узелок и заканчиваю перевязку. Но голову держу опущенной — смахивая несуществующую пыль с рваной штанины и поправляя без надобности короткий носок. Я так долго шутил, что подарю тебе набор длинных носков, чтобы не мёрзли ноги на холоде, и откладывал в долгий ящик, стесняясь собственной заботы. И вот теперь сижу — у твоих ног, обездвиженный нахлынувшей тревогой без теней позади.       — Мне неловко. Мила бы прибила меня, если бы узнала, о чём я думаю. Но это всё… — обводишь рукой комнату, — неправильно. Я должен избегать тебя, бояться, ненавидеть, презирать, а вместо этого — я здесь, с котом, и единственное моё желание сейчас — остаться.       — Я не обижу ни тебя, ни его.       — Я знаю!.. — Восклицаешь с какой-то горечью — ярко, словно вспыхнувшее в ночи пламя и добавляешь едва слышно, — знаю… И за это бы она тоже меня прибила бы, да я бы сам себя прибил неделю, месяц назад, как… как я вообще могу…       Мне нечего на это сказать. Верная реакция человека с ненарушенным инстинктом самосохранения — не лезть. Ни ко мне, ни к собакам, окружившим кота. Но это не про тебя, так ведь?       — Отговори ты меня. У тебя же есть свои дела. Своё личное пространство. Коту нужен корм, надо в магазин, пока не закрылся.       — Закажу доставку, — опустив ногу на пол, придвигаюсь ближе, осторожно касаюсь твоей ладони. Она не вздрагивает — с отчаяньем сжимает мои пальцы и не отпускает. — Оставайся. Я правда не обижу.       — Знаю, — тихо повторяешь, наклоняясь ближе. — Я в глазах это увидел, на балконе. Они никогда не обманывают.       Кот спрыгивает к тебе на колени — словно личный защитник. Усмехнувшись, провожу по тёплым суставам большим пальцем — аккуратно, стараясь не пресечь зыбкие границы дозволенного, и с облегчением не встречаю сопротивления.       — Я волнуюсь, — наконец признаюсь я, собравшись с мыслями. — Я боюсь тебе навредить, боюсь тебя спугнуть, боюсь снова потерять даже в том контексте, который имеется сейчас. Однажды я уже скрывал то, что думаю и чувствую, и результат — то, что ты видишь сейчас, не меняющееся, как памятник давно забытому, как иллюзия, в которую я сначала возвращался с надеждой, а сейчас — с безнадёгой. Я не хочу давить и подчинять своим желаниям. Я хочу, чтобы ты остался. Но только при условии, что ты чувствуешь себя безопасно, понимаешь?       Молчишь, опустив ресницы. Одна восьмая, четвертная, половинная…       — Сложно было? — уловив мой непонимающий взгляд, разъясняешь: — Так открыто высказаться, имею в виду.       — Сложно.       Часы мерно отсчитывают время, наполняя комнату чётким ритмом. Молчание, по всем законам жанра должное быть неловким, комфортное, не вызывающее напряжения от того, что сказать больше нечего. Одна восьмая, четвертная, половинная, целая… Это фермата — последовавшая за музыкальной фразой после каденции.       — Чай у тебя есть? Или тоже заказывать нужно?