Звери.

Губы беспокойной матери поджимаются, хмурятся брови. Такую мать видеть всегда страшнее всего — уязвимую и непонимающую, как унять собственную панику и помочь сыну. Хочется сразу соврать, наговорить какие-нибудь глупости, заверить, что беспокоится вовсе не о чем. Карина только переглядывается взглядом с мужем, который недовольно сжимает в руках свежую газету, — они точно читают мысли друг друга, иначе как это можно объяснить? — С кем ты говорил, Антон? — с нотками волнения интересуется любящая мать. Тиканье настенных часов на секунду заглушает все посторонние звуки. — С теми же, с кем и в прошлый раз, — парень оборачивается на распахнутое окно и кивает в сторону зверей, которых видит почему-то только он. Холод пробирает. Такое вообще возможно объяснить? Отец тяжелым шагом следует к окну, злобно выглядывает. Возвращает свой взор на сына, снова смотрит на лес и опять на Антона. Юноша внимательно прослеживает за взглядом отца и досадливо понимает — он никого не видит. И уж тем более не слышит. А у Антона вызывающие ужас голоса не затихают ни на секунду. — Ты уверен, что там кто-то есть? — Д‐да, пап, да, — кивает Петров младший, — эти звери, они… они разговаривают, вы не видите их? Не слышите? — Сынок, ты устал, — первая не выдерживает Карина, на уголках глаз поблескивает скопившаяся влага, — ложись, милый, давай оставим этот разговор на завтра? Ты сделал уроки? Неожиданно в комнату забегает растрепанная Оля, с детским интересом разглядывая брата и родителей. Сестрёнка всегда заинтересованно уточняет про тех самых зверей Антона — любит она животных. Мама ласково просит её уйти, спихнув всё на «взрослые» разговоры, на что Оля обиженно надувает губы и удаляется. — Я завтра к Роме пойду после школы, не теряйте, — боясь, что сестра всё слышит, и не желая отвечать на поставленные вопросы матери, переводит тему парень. — Хорошо, — нервно сглатывает отец, по-джентльменски решив закончить этот разговор самостоятельно, — только постарайся меньше говорить с этими… зверьми. И не говори об этом никому. Пока что. — Хорошо.

***

— Ты видел, вторая часть Брата вышла? Охуеть можно! А этот… Багров! Ну красавчик, а? — яростно жестикулирует Пятифан, пересказывая детали фильма, кассету которого хулиган отжал у хилого мальца с параллельно класса. Вернее, одолжил — настойчиво убеждает его Антон. Под эмоциональные рассуждения Ромки о справедливости поступков главного героя кино, компания школьников шагает вдоль одноэтажных домов, ловя на себе весенние лучи солнца. Приближение каникул уже дышит в спину, от чего Ромка цветет на глазах, пока Антон… затухает. — Ну ваще, на! — в своей манере поддакивает Бяша. — Ты че кислый, Тох? — А мне кажется, что первый фильм посерьёзнее будет. Драмы больше, что ли, — неуверенно произносит белокурый, избегает неожиданно возникшее к его настроению внимание. — Да ну тебя! — Ромка толкает парня в плечо и, задрав нос, пародийно говорит: — Не брат ты мне, гнида чернож… Не договорив фразу, Пятифан подхватывает настрой друзей, и они заливаются смехом. Краем глаза хулиган улавливает черты лица Петрова, растянувшуюся во все тридцать два улыбку, и замирает на секунду. Антон всё реже улыбается. — Тебя проводить, Антошка? — когда они подходят к лесу, интересуется Бяша, показательно склонив голову, как бы приглашая. — Нет, — сухо отвечает, — я сам. Петров больше переживает, что этот психозный приступ схватит его прямо перед друзьями, нежели о своей безопасности и адекватности его видений. Он помнит, как напугал Олю своим состоянием, как плакала мама. Отец просил не говорить. Но он не просил не говорить совсем. Впрочем, Антон уже принял решение, что намного лучше будет просто огородить нежеланных свидетелей его проблемы. Попрощавшись с друзьями, проходит вглубь леса, периферийным взглядом замечая движение. Не имеет значения. Но вдруг это настоящий зверь? Уже дома он с любовью приветствует Олю, которая, как это обычно бывает, возвращается домой раньше всех. Мама по-свойски ерзает на кухне, отец по-свойски отсутствует.

***

Всё ощущается таким неправильным, испорченным, неисправимым. Как будто весь мир против тебя, определенно никто больше не поймёт, не услышит. Шепот сводит с ума. Агония кажется удушающей темнотой, в которой Антон погряз с головой. Он утыкается лицом в ладони и агрессивно растирает, пытаясь убрать все лишнее, стереть самого себя. Самое грязное пятно тут именно он. Голоса настойчивы, непреклонны в своих высказываниях, они зовут, смеются, унижают. «Никогда ничего не будет хорошо!» «Ты никогда не будешь как они. У тебя ничего не получается, Тошик, ты такой противный, страшный, неинтересный!» — Хватит, — молит Петров, не в силах удержать в голове агрессивный настрой животных. Слёзы болезненно скатываются по алым щекам юноши, словно вот-вот прожгут кожу лица, оголяя мышцы. Жалость к себе опаляет, бессилие и пресмыкание должно быть наказно. В горле застревает саднящий ком. Организм предательски даёт сбой от накатанной истерики, от чего Антон поднимает лицо, боясь задохнуться в собственных ладонях. Глубокий вдох. Сова. Располагается на подоконнике, нагло усаживаясь на маминых цветах. Никогда раньше не видел таких сов. Она словно состоит из геометрических фигур, настолько четких линий, отрисовываших каждое крылышко, что один взмах изрежет его тело на лоскуты. На морде гримаса удовольствия, клюв неестественно вывернут. Её звонкий, но до того скользкий голос ударяет по ушным перепонкам: — Плохой, плохой, плохой Антошка, непр-р-равильный. Петров жмурится, ударяет по щекам, надеясь придти в себя. Сова исчезает так же быстро, как и появляется, но затем до ушей доносится щенячий лай, который тотчас сменяется требующим воем. Ватные ноги двигаются к окну. Антон с опаской выглядывает и охает, завидев волчонка, который быстрыми движениями приближается к окну. Парня словно невидимая сила, сущность, само воплощение зла отталкивает к стене. Антон прибирает к себе ноги, сжимается в ужасе. Оконной рамой завладевает дикий зверь, чьи слюни с неестественным звуком стекали по морде на пол. Влага заполняет всю комнату, запах едкой слюны ударяет по ноздрям. Петров оглядывает свою комнату, замечает, как пространство заполняется жидкостью. — Тебя не существует! — срывая голос, вопит парень. — Что ты хочешь?! Убирайся! — Р-ромки твоего не существует, а я ещё как, — волк демонстративно оголяет клыки. Звон проносится по всей черепной коробке юноши, глаза непроизвольно закатываются. — Антон! — щёлкает выключатель и парень щурится от внезапного света. — Мама… Карина содрогается над сыном, завидев его в слезах на полу. С материнской нежностью обхватывает его в свои руки, надеясь спрятать от всего этого кошмара. Волк уходит — докучать Антону при посторонних пока не выходит. Но Петров знает, они вернутся, стоит ему остаться одному.

***

Со временем нахождение с Ромой начинает ощущаться, как объятия матери в далеком детстве, как ранние подъемы перед долгожданной поездкой, как каша манная без комочков; как попытки сосчитать все звёзды ночного неба. Ты никогда не сосчитаешь и не угадаешь, что выпалит темноволосый парень в этот раз. А встречи с Пятифановым становятся каким-то событием. Бяша частично мирится, что Антон стал всё реже выходить на связь, неловко шутит про «весеннее обострение» друга. Но Ромка не соглашается, вылавливает очкарика после уроков и с щенячьими глазками вперемешку с угрозами уламывает его пройтись с ним до дома Пятифана. — Возьми, — не успев разуться, прямо на пороге он протягивает помятую по бокам коробку от жвачек с изображением «Терминатора 2» и отводит взгляд. — Что это? Рома впервые видит хоть какую-то эмоцию Антона, помимо страха и отрешенного взгляда, — удивление. — Не спрашивай, как я достал это, ок? — хулиган мнется, переступая с ноги на ногу. Даже странно ловить на себе смущенные взгляды друга. — Подумал, тебе нравятся художества всякие, ну. Может и фотик пригодится? Рот Петрова кривится от изумления и он тут же вскрывает полученную коробочку. — Полароид! Ты спятил, Ром? Он же… — Останься у меня, — неожиданно перебивает Ромка, задерживает дыхание. — Зачем? — Не закрывайся от меня, бля, Тоха, — шумно выдыхает, сердце колотится. — Ты думаешь, я не вижу? С тобой происходит что-то, сука… странное. Антон отворачивается. Он болеет. Не стоит о таком говорить, сочтут за сумасшедшего, психа или ещё чего. Или может он уже псих? Но ведь это Рома, его Ромка, неужели он тоже не поймет? Пальцы досадливо сгибают край футболки, Пятифан любезно ждёт, пока Антон подумает перед тем, как ответить ему. — Я болею, — Петров решает не рушить возникшую между ними стену, которая заботливо защищала Ромку от проблемного Антона. — Пожалуйста, — грубая рука цепляет теплые пальцы Петрова, от чего у второго щёки моментально краснеют от нахлынувшего возмущения. Что он делает? — То есть, я понимаю, но чем? Что с тобой происходит, Антон? Комната наполняется какой-то свинцовой тяжестью от осознания обоих, что диалог заходит в тупик. Антон не расколется, Ромка не прекратит свои попытки выломать дверь на пути к правде о состоянии друга. Рука по-прежнему обхватывает нежные пальцы, слегка сжимая. Оба чувствуют, как в точке их соприкосновения скапливается влага. Антону хочется сказать, хочется позорно расплакаться и умолять никогда не оставлять его наедине с этими чудовищами, но что-то внутри болезненно стягивает в узел, закручивая в себя все невысказанные страхи. Первым ожидаемо не выдерживает Петров, норовясь покинуть дом приятеля, но мозолистая ладонь требовательно сжимается, стоит проявить малейшее сопротивление. Роме хочется позорно умолять его не уходить. Хотя бы в этот раз. — Мне неприятно, Ром, — парень наблюдает за его сильной хваткой, осторожно поднимая взгляд на друга. На лице одноклассника начинают играть нотки злости, брови сводятся к переносице, морщинится лоб. Антон искренне надеется, что он злится не на него несмотря на то, что это будет наиболее благоприятный исход для них обоих. Не стоит ему лезть в это. Как сильно он пугает этим родителей… Вдруг Рома не выдержит? Не стоит. Хватка ослабевает, но до последнего чувствуется, как Ромка пытается удержать его. Антон, ничего не говоря и стараясь не поднимать глаз, поворачивает ключ в двери, запуская свежий воздух. Так же молча удаляется в сторону леса. Слышит только силой захлопнувшуюся дверь и последующий грохот — Пятифанов явно не сдержался. Щёки в очередной раз обжигаются слезами.

***

Антон понимает, что никакого будущего у него нет. Таблетка неприятно горчит под языком, запивается холодной водой из-под крана. У человека, с которым на постоянной основе беседуют звери из сказок, будущего быть не может. Возможно, получится закончить какой-нибудь политех, но в свои силы веры больше нет. Концентрация на нуле, а сна и вовсе больше нет. Парень небрежно протирает запотевшее стекло в ванной комнате и смотрит с презрением. Это уже не он. Антон не понимает, кому так отчаянно пытается помочь Ромка. Отражение говорит само за себя — помогать тут нечему. Тёмные круги чуть ли не скрывают за собой его глаза, но отрешенность во взгляде проследить ещё как-то можно. Губы сухие, искусанные, на бледном туловище отчетливо выступают рёбра. Вся левая рука от кисти до предплечья усыпана зажившими ранками от острия бритвы. Сил для новых увечий не остается. — Нравится? — мурлыкает за ухом лисичка. Парень испуганно оборачивается. Она показывается куда реже остальных зверят, более безобидная на первый взгляд. Но Петров знает, что она «главарь» этой компании и главный зритель его страданий. Она их приводит и отдает приказы запугивать измученного кошмарами Антона. — Я ведь так стараюсь для тебя, То-оша, — противно тянет рыжая, но Петров стойко выдерживает её нападки (привык?), до тех пор, пока звери не касаются близких: — не то что этот… Ромка! — Нет! — Да-да! Он такой агр-ресивный, обиженный мальчик, оборванец, — продолжает нагнетать Лиса, в зеркале парень замечает рыжие оттенки, а затем и хвост, за пожелтевшей шторкой для ванны. — Как волчонок. Сначала гладится, а затем оголяет свои клыки. Ты должен первым показать зубки, Антон! — Нет! — сопротивляется парень, отрицательно качая головой. — Разве ты не видишь, Антошка? Не видишь, как он смотрит на тебя? Словно на добычу! Антон не понимает. За шторкой вырисовываются тени, словно лиса там далеко не одна, но затем они прилипают друг к другу, соединяются, приняв образ пушистой. Лисичка пританцовывает, выкрикивая гадости. Антон морщит нос и, стараясь игнорировать игривую лисицу, спускается на первый этаж. Чувствует кухонные ароматы и облегченно выдыхает. Закрывает глаза и смакует вкус возвращения в реальность. Мама встречает его любящим взглядом: — Что говорит психолог? — с искренней надеждой спрашивает, а у юноши что-то с хрустом бьётся внутри. Раз в месяц он ездит в город в частную клинику к психиатру, проверяется. Психолог является лишь галочкой в лечении, «чтобы было с кем поговорить», — тараторила Карина. Подходящих врачей в этой глуши нет. Мама постаралась найти специалиста для сына, с которым он отныне созванивается раз в неделю. — Мне лучше, — врать бессмысленно, она всё равно узнает правду. Но пусть хоть это мнимое «лучше» будет со слов Антона. Даже если это далеко не так.

***

Дождь не щадя смывает все следы солнечного майского дня, словно тьма и грохот присутствовали в этом городе всегда. Казалось, вся живность испаряется, оставляя Рому одного, от чего тот ежится в своей кровати. Приближение чего-то неизбежно болезненного, страшного не дает уснуть. Погода словно в такт мрачному состоянию юноши барабанит по хлипкой крыше, норовясь пробить её и обрушить влагу и холод на беспокойного парня. Стараясь избежать копившуюся внутри тревогу, Ромка вспоминает его руки, которых он недавно касался совсем не по-дружески. Такие мягкие, словно девчачьи. Несмотря на любовь Петрова безустанно держать в руках кисть, пальцы рук не принимают такую же грубую форму, как у Пятифана. Отнюдь — будто с возрастом становятся только невесомее. Когда-то эти руки старательно вырисовывали портреты Ромки, придавая его лицу совсем иной облик. Более девчачий, думалось хулигану. Отчего-то парню хочется думать, что Антон продолжает его рисовать. Старательно выводит острые черты лица, короткостриженый овал головы с его глуповатой и редкой чёлкой, усердно выискивая его облик у себя в памяти. Может, размышляет в какой позе разместить темноволосого одноклассника на холсте, подбирает краски. Либо не думает о нем вовсе. Какая-то любовь с оттенками отчаяния. Тяжелая голова тонет в мягкой постели, всё глубже погружаясь в мысли о его руках. Чем же он так страдает? Сердце изменнически ноёт, начинает засасывать под ложечкой. Может, кризис творческий? Ромка меняется в настроении и глупо улыбается в пустоту. Пусть будет так. Но обещанные предчувствием кошмары настигают его в ту ночь, сметая подчистую какую-либо надежду или что-то похожее. То самое страшное и болезненное сопровождает Антона, яростно стучащего в дверь. Рома тотчас телепортируется на первый этаж, боясь, что каждая лишняя секунда ожидания вынуждает Петрова снести дверь с петель. Замок с характерным звуком открывается, и парень охает от вида продрогшего и заплаканного Антона. Взгляд уставший. — Пиздец, Антон, — оглядывает с ног до головы. — Че тебя приспичило так? Дома воду вырубили или извиниться пришел? — не обдумав свою речь, выпаливает Пятифан, тут же ударяя себя по лбу. — Нет. — Родители опять поссорились? — уже более встревоженно интересуется парень. Раньше Петров часто забегал к нему, чтобы переварить конфликт взрослых. Заботливо укладывал Олю спать и сквозь черноту ночи шел к Роме. Раньше. В этот раз неожиданное появление Антона на пороге дома приятеля скорее озадачивает. — Не в этом дело. — Хорошо. Тебе нужно переодеться. В любом случае он приходит именно к нему. Это льстит. Рома покорно ждет, сверля взглядом дверь ванной комнаты. Сидит напротив и не сводит глаз — воды уже не слышно. Всё понимает: происходит что-то, идущее вопреки адекватности. Он и раньше замечал, как друг протирает разодранные кулаки, из-под рукавов бросались в глаза белые полосы, словно корни деревьев, прорастали на коже Антона. Как давно он вредит себе? Зачем? На самом деле хулиган не умеет заботиться. По крайней мере, так думает. С Антоном (раз на то пошло, то и с Бяшей) постоянно выходит иначе — голова самопроизвольно даёт сигналы, что нужно делать. Говорить тяжелее, но действия вроде понятны. Замерз? Согрей. Рома поджимает губы в тонкую линию и тихо произносит: — Нормально всё? — прислоняется лбом к потертой двери ванной комнаты. — Я тебе свою одежду принёс. Открой, возьми, а то ты как дворняга промокшая… Беспокойство нарастает, подкрадываясь от самого желудка к горлу. Голова гудит. Почему он так, блять, долго? — Нормально, — еле уловимо отзывается Антон. Открывает. По пояс укутавшись в полотенце, Петров пустым взглядом отвечает на тревожно бродящие по его телу глаза Ромы. В его привычных гладко выглаженных рубашках и не заметить, насколько Антон худощавый. Внимание падает на разодранные предплечья. Ромка шумно сглатывает и протягивает сменную одежду. — Я хожу к психиатру и слышу голоса. И вижу. Разное, — выпаливает Антон, протягивая руки к вещам друга. Сердце Пятифана пропускает удар. Скопившаяся тревога со свистом прокатывается по всему телу парня, с грохотом падая прямо в пятки. — Давно? — Лечусь — нет. — Понял, — опускает взгляд. Становится очевидно, почему Антон так долго отсиживался в ванной. Копил в себе смелость на признание. Тишина режет по всему пространству в доме, ни один из парней не пытается начать первым. Рома нервно жует губами, делает круги по комнате, переступая с ноги на ногу, Антон внимательно наблюдает. Хулиган вращает в руках зажигалку и смотрит на свои кулаки — всегда всё решалось через них, но как решать сейчас? Кого бить? Невидимую летающую нечисть? Смешно. — Я прибежал, потому что они были в стенах. Мне так казалось, — первым заговорить решается Антон, пока в кожу словно впивается тысяча и один таракан, роют себе туннели, проползают к черепной коробке, постукивая по каждой косточке — примерно так это ощущается каждый раз. Светловолосый жмурится, отбрасывает навязчивые образы. — Долго стучали, наверное, часа полтора… Они просят меня взять нож для родителей и задушить Олю. Долбили со всех сторон, понимаешь? Я думал, что они опасны, но с каждым днем убеждаюсь, что опасен тут я. Кто они Ромка не уточняет. — А мозгоправы твои… Помогают хоть? — Антон в ответ отрицательно качает головой, от чего плечи Ромки самопроизвольно опускаются. Что тут говорить? Он ни черта в этом не понимает — более того, никогда в этом не разбирался. Батя вон запил, якобы депрессия у него, как матуха утверждала. Но парень не верил никогда, считал это слабостью и отсутствием ума. Пятифан стремительно подлетает к Антону, приземляется рядом. Уголки глаз поблескивают от возникшей в них влаги, отражают свет слабой настольной лампы, стоящей где-то в углу. Перед глазами возникает вид измученного, израненного тела Антона. Хорошо, что он быстро оделся — ещё секунда такого зрелища и Ромка точно ударил бы первое попавшееся под руку. Руки темноволосого парня касаются коленки Петрова, от чего тот начинает ёрзать. Тяжело выдерживать такой напряжённый взгляд друга. — Ты не сказал сразу, — язык заплетается, — почему ты не сказал, насколько это страшно? — Я не знаю, Рома. Кто мне поверит? — Я! Я, блять, тебе верю! — Ромка подскакивает с места, агрессивно жестикулируя. — Вряд ли ты до такой хуйни додумался бы. Антон без слов встает и обхватывает талию друга, падая лбом ему в плечо. Раз уж откровение случилось, то поступает и зеленый сигнал дать волю чувствам. Рома боится пошевелиться, кажется, одно лишнее движение и друг с хрустом разобьется на маленькие кусочки, как фарфоровая кукла. Они ещё стоят так минут десять, в центре комнаты под тусклым освещением и в тишине, пока Петров снова не подает голос: — Я избегал, потому что они заговорили о тебе, — Петров чувствует, как в его объятиях значительно напрягается тело одноклассника, — я подумал, если не буду с тобой пересекаться — они забудут. Перестанут говорить о тебе в плохом ключе. — Что говорят? — не отстраняясь, спрашивает осторожно. Аккуратно, боясь сломать Антона пополам, кладёт руки ему на плечи. Прижимает. — Что ты нападешь на меня рано или поздно. Не говорят почему, просто я должен сделать это первым. Я не знаю. — Не страшно, Тош, — вымученно улыбается Ромка, — нападай хоть щас. Если тебе… Хулиган не успевает озвучить мысль, как тотчас теряет её, напрягая абсолютно все мышцы своего тела. Особенно мышцы лица, которое неожиданно сталкивается с лицом одноклассника. Он целует смазно, а Пятифанов чувствует, как начинают гореть щёки друга. «Как ебаная батарея,» — проносится в голове темноволосого вместе с осознанием, что Петров прямо сейчас отдает ему свой первый поцелуй. Пытается отдать. Ромка отстраняется первым, чтобы сделать вдох, смотрит совсем иначе, пока Антон весь сотрясается. Дымка перед глазами и тусклое освещение мешают ему разглядеть лицо хулигана и понять, что оно выражает. Становится страшно, Петрову думается, что через секунду придется ловить челюстью кулак Пятифана. Но удара не следует. Губы светловолосого размыкаются в попытке извиниться за свою опрометчивость, попрощаться и поспешно уйти, но их рты снова соприкасаются уже по инициативе Ромы. Все прикосновения ощущаются такими болезненными, понимание того, что у этого нет будущего подкрадывается где-то из-за спины, обволакивая всё тело. Руки непослушно бродят по затылку белокурого друга, пропуская мягкие локоны через пальцы. Необыкновенно мягкие, неужели маминым шампунем намыливает? Голова Антона опрокидывается назад, прерывая поцелуй, от чего Ромка гулко выдыхает, не сумев удержаться от такого зрелища: — Пиздец. — Что такое? — тяжело дышит очкарик. — Я, походу, тоже с ума схожу, ты такой красивый, — он снова целует: мокро, пошло, но с такой нежностью, что Антон в моменте сомневается в том, точно ли это его одноклассник перед ним. — Не гони, — усмехается, краснея. Отвечает робко, шатко, вкладывает в этот поцелуй всю свою неуверенность по поводу происходящего. Рома это чувствует, неприятное покалывание возникает где-то в боку, словно заведомо понимая, что это их первый и последний поцелуй. Зарывается носом в шею Петрова, жадно вдыхает, пока руки сжимаются на ребрах парня, пересчитывая каждую косточку. Кажется, стоит ему слегка ослабить свою хватку, то Антон точно исчезнет, испарится, словно никогда и не стоял перед ним вот так, весь раскрасневшийся с заплетающимся языком и неведомый, что говорить в такой ситуации. — Я тебе отвечаю, — хмыкает Ромка, — ни одна, блять, девочка из класса и рядом не стояла. Из школы! Антон не хочет слушать, не понимает его. Берёт хулиганье лицо в свои мягкие ладони и гипнотически смотрит, пока уголки губ нервно подрагивают. Целует, впивается с такой любовью, от чего сам же непроизвольно мычит, заводя друга еще сильнее. Ромка не теряется — ловит нижнюю губу одноклассника и кусает, пока руки пробираются под футболку, впиваясь ногтями в разгоряченную спину. Пятифанов толкает одноклассника к кровати, и тот всё понимает, маленькими шагами отступая назад, как жертва перед хищником. Хотя, возможно, это Антон заманивает ничего не подозревающего Ромку в свою ловушку. Неважно. Тела приземляются на мягкую поверхность, а кожа светловолосого покрывается роем еле уловимых поцелуев. Дыхание обжигает, мимолетный страх заполучить ожог от чужих губ тут же сменяется нарастающим напряжением внизу живота. — Я больше не могу, — выдыхает Пятифан, сводя руки к ширинке белобрысого. Поймав негодование во взгляде Антона, он уточняет: — можно? — Да. Страшно — тело подрагивает то ли от перевозбуждения, то ли из-за боязни первого опыта. Всё это выглядит слишком неправильно, но сопротивляться своим желаниям совсем не хочется. А вдруг звери придут? Помешают. На мгновение окутывает такой жгучий ужас, что Антон забывает, где и с кем он находится; тотчас пытается спрятаться, потянув на себя одеяло и отрицательно качая головой. Звери смотрят, они точно здесь. Он чувствует. По макушке пробегается табун мурашек. — Я здесь, — Рома осторожно перекладывает руки со штанов Антона на его лицо и шею. — Слышишь, Антон? Я не позволю, блять… Никто тебе не причинит вред, пока я рядом. Петров кивает, соглашаясь, хоть и не верит — нет спасения от тех, кто заперт у тебя в голове. Снова тянется к губам друга, параллельно опуская его руки, возвращая к первоначальному положению. Рома старается ловить каждый вдох, каждый стон Антона, как некий ориентир, проводя тонкими пальцами по животу, слегка царапая. Поглядывает на одноклассника, боясь, что тот передумает. Аккуратно расстегивает ширинку, стягивая лишнюю одежду. Петров в моменте перестаёт дышать. В неизвестном направлении улетает толстовка Пятифана, а затем его же футболка, которую он любезно одалживал Антону. Парень уверен: у Ромки уже был кто-то. Слишком смело он действует, знает, где касаться, как сделать приятно. Антон ловит на себе уколы ревности, но тут же забывается, завидев, как летят в сторону его собственные штаны. На лбу выступают бисеринки пота, чёлка небрежно прилипает к нему. Рома обхватывает горячую плоть, всем телом чувствуя, как всё самое неправильное в нём вырывается наружу. Насколько прежний Пятифан осудил бы его действия, настолько нынешний он сходит с ума по происходящему между ними. А у Антона в глазах искрится, пока друг аккуратно проводит движениями вверх-вниз. И наблюдает. Внимательно, ловя каждую эмоцию, каждый выплеск из его уст. Белокурый сдавленно мычит, смущаясь продемонстрировать весь спектр эмоций, окутавший его от прикосновений Ромки. Хулиган подхватывает губами мочку уха одноклассника, уловив моментальную ответную реакцию. Антон впивается зубами в его предплечье в надежде подавить вырывающиеся стоны. На последнем издыхании Петров в последний раз толкается в кулак друга и выпаливает: — Нравишься мне, — с рокотом доносится до ушей Пятифана, он замирает. Замечает, как одноклассник неловко натягивает нижнее бельё на свои бёдра, переспрашивает: — Чего? Хулиган столбенеет. Петров смущается, повторять вовсе не хочется. Утыкается губами куда-то в ключицу. Поспешно тянется к штанам Ромки, собираясь провернуть с ним всё то же самое, что он проделал с ним. Неловкие пальцы больно цепляются за пряжку ремня, от чего парень шипит. А у Ромки что-то внутри загорается. Останавливает его: — Нет, подожди, Антох… Не нужно. — Почему? — не понимает Петров. — Я не понял, че ты сказал до этого? — Ромка изумленно хлопает глазами, продолжая держать руки на трусах друга. — Я реально не понял, Тох… — Я больше не буду избегать тебя. Петрову неожиданно становится все равно, ответит одноклассник ему или нет, — он и без того понимает, что это взаимно. Пятифанову было сложнее, чем кому-либо в этом мире, говорить подобные вещи. Его не научили. Но он знает, друг старается. — Это потому что я тебе… ну, это, — всё-таки перестарался с формулировкой Ромка. — Нет! В ту ночь они больше не говорят — это и не было необходимо, оба всё понимают. Одна фраза без умолку вращается в черепной коробке Ромы: лечение не помогает. Что делать с этим он не знает; в голову тут же приходят несуразные идеи пойти учиться на психиатра и посвятить всю свою работу другу. А затем вспоминает количество троек в дневнике только за последние две недели и отчаянно обвивает своими длинными руками талию друга. Петров не реагирует, становится совсем не по себе. Прохладный ветер играется с тюлем, пока лунный свет проникает в комнату подростка, останавливаясь на лице Ромки. Он, не смыкая глаз, лежит на кровати, которая кажется невыносимо тесной, и обдумывает случившееся между ним и спящим рядом Антоном. Подушечки пальцев слегка касаются румяных щёк Петрова, и это кажется куда интимнее, чем произошедшее пару часами ранее. Но он тут же убирает руку, боясь разбудить. На его бедре располагается рука друга, но Пятифан даже не думает убирать её.

***

Уже дома Антон понимает, что соврал. Понимает это, когда звери начинают кружить хороводы, выкрикивая разного рода ругательства. В ночной темноте их слабо видно, лишь еле уловимые хвостатые образы. В груди селится палящая боль, Петрову думается проткнуть себе уши шилом, лишь бы не слышать больше животный вой. — Грязный! Грязный Антошка! — присвистывает рыжая, то ли дело больно подергивая его за плечи. Хочется лоскутами снимать с себя кожу, не ощущать на себе незримые следы чужих касаний. Медведь грузно пожимает плечами: — Ты ведь теперь… — Пидор! — не церемонится волчонок, показательно оголяя клыки, — таких даже на один зуб жевать противно! В комнате становится слишком душно, зверята нарочно не оставляют кислорода Антону. Они никогда до этого не появлялись все вместе, желая поговорить тет-а-тет, — видимо, связь с Ромкой настолько смутила их. Голоса разрушают, командуют исполнить долг перед смертью. — Ещё хоть р-раз мы увидим тебя с этим оборванцем! — Сова налетает на зашуганного парня с таким рвением, что тот не успевает спрятать лицо. В панике размахивает руками, надеясь отогнать от себя навязчивую птицу. Точно останутся следы. — Учти, Антошка, — лисица кругом обходит его, вальяжно касаясь игривым хвостом. Антон чувствует, как всё тело предательски охватывает озноб, тысячи невидимых иголок разом вонзаются в бледную кожу. — Мы придем и по его душу. Они толкают, бросаются на него. Челюсти непрекращаемо сжимаются и разжимаются у самого носа. Когти норовят проткнуть юную плоть и разодрать каждую часть его тела, превратив в фарш. — Я понял вас, — хриплым голосом соглашается. — Пожалуйста, мне нужно спать, завтра в школу… После жалобной просьбы юноши звери тотчас уменьшаются в размерах, сменяя тон на более дружелюбный и радостный, что ли. Петров никогда не перестанет удивляться их непостоянству. Нужно просто слушаться, и они никого не тронут. За себя уже не страшно. — Прости нас! — рявкает серый, уходя к окну. — Совсем забыли про твои дурацкие ур-роки! Они не прощаются. Только лисица виновато смотрит на Антона пару секунд и кивает, разворачиваясь, словно это не она зачинщица его проблем. Животные растворяются в сумерках так же неожиданно, как и появляются. Антон обессиленно падает на кровать и рыдает. Бесшумно — нельзя будить родителей и уж тем более Олю. Саднящий ком в горле обжигает. Руки чешутся, хочется немедленно впиться своими короткими ногтями в кожу и расчесать её до покраснения. Или того хуже. Не угадаешь, когда они придут снова, что сделают с ним в следующий раз. С каждым новым появлением они становятся всё злее, обиженнее. Он с ужасом замечает новые ссадины на руках от их игр. Антон честно пытался быть с ними дружелюбным, но они никогда не принимают его человеческую натуру — им заведомо не суждено ладить. «Ты должен уйти с нами, убрать их с пути, стать нашим Зайчиком,» — мечтательно лепечет Лиса. Но он не мог. Она заботливо протягивает ему нож, жаждет принятия. Каждый раз.

***

Рома сверкает взглядом, окутывая всю толпу школьников своим тяжелым взором. Необходимо поскорее поговорить с Антоном, прояснить все неточности их взаимоотношений и, наконец, дать своему напряжению хотя бы немного пойти на спад. После той ночи они не говорили, друг не отвечает на его навязчивые звонки. Кулаки нервно сжимаются, а сведенные к переносице брови, кажется, навсегда очерчивают лицо хулигана морщинами. Когда белобрысый мелькает на фоне, Пятифан тут же подавляет желание улыбнуться и прокричать его имя на весь коридор (ведь теперь это кажется таким неуместным, пидорским?). Быстрым шагом он двигается к однокласснику. Антон замечает его… но отчего-то тут же отворачивается, демонстрируя свою прямую осанку. — Тох! — на полпути не выдерживает Ромка, — слыш, я, ну, поговорить хотел. Отойдем? — Мне нужно Полину проводить, — сухо тараторит Петров, вынудив Рому тут же скривится от его тона. — Ты че? Какая Полина? — прыскает Ромка, не воспринимая слова всерьёз, но моментально принимает важный вид. — Ну, то есть мы ведь… Антон, не дослушав друга, глупо разворачивается и шагает вдоль коридора, пока цоканье его ботинок эхом врезается в голову Ромы. Чувство жалости и непонимания поведения друга оседает где-то внутри, где дозволено было прикасаться только одному человеку. В боку снова что-то щемит. Он его обидел? Что-то сделал не так? Рой мыслей завладевает разумом старшеклассника с такой силой, словно его тело вот-вот пробьёт этаж и уйдет под землю от тяжести, что по крупицам ежедневно сваливается ему на плечи. Хулиган пытается нагнать друга, на все протесты Петрова цепкой хваткой ловит того за руку и тащит за собой. Заволакивает его в уборную, молясь всем Богам, чтобы никто не подслушал их разговор. — Снова за своё, очкастый? — слишком грубо начинает Ромка. — Я не могу. — Гнилой базар! Тебе это как-то помогает? — продолжает наседать Пятифанов, задыхаясь возмущением и не подозревая, что обязательно пожалеет из-за своего говора. — А как же это твоё… как его, блять! «Нравишься мне», нахуй! Это чьи слова по-твоему, а? — Рома злится, не понимает. Хочется опрокинуть этого парнишку и бить по лицу до тех пор, пока тот не скажет всё, как есть. Девки и то легче добиться! — Это были эмоции, — неуверенно шепчет Антон, — выброс гормонов, понимаешь? Помутнение рассудка такое. — Какие еще гормоны, сука? — срываясь, бросает смешок Пятифан. — Ты меня за дурака держишь? Грубые кулаки сжимаются на воротнике белобрысого, чуть ли не поднимая его над землей. Нотки нарастающей паники сверкают в глазах Антона — к такому состоянию друга никогда не привыкнешь. Непонятно, чьи бзики хуже: его с этой невидимой живностью или агрессия Ромы. Он жмурится, готовясь к самому неприятному, но вдруг чувствует, как ноги снова твердо держат его на поверхности. Ромка даёт заднюю: — Блядство… Пользуясь моментом, Антон юркает из пропитанного сыростью помещения. Отбрасывает влагу с ресниц и обещает больше никогда не подпускать к себе Ромку. Звери смехом реагируют на очередную слабость Петрова, при этом нахваливая его за «правильное» решение отступить. Он только их друг, никакие Ромы им не нужны. На выходе из мужского туалета Бяша, подпрыгивая, подлетает к хулигану, параллельно начав рассказывать о новой девчонке с другого класса, которая строит ему глазки. Рома пытается слушать его, но все слова смешиваются с общим фоном, гулом школьных стен. Непонимающе поглядывает на отдаляющийся белобрысый затылок человека, который только позавчера признавался ему в самом тайном и сокровенном. Бурят даже не удивляется такому поведению Антона, давно приняв, что он больше не часть их маленькой тусовки. — Ты че, на? — мешкается Бяша, завидев странный настрой Ромки. Ещё не хватало, чтобы его лучший друг перенял себе манеру поведения депрессивного Антошки, — Ром, так не пойдет… ты какой-то, бля, поникший. Пятифан обращает внимание на беспокойное выражение лица друга, после того, как силуэт Петрова окончательно растворяется в толпе, и вымученно выдавливает улыбку: — Девки, — мечтательно выдыхает Рома, — они такие… все мысли проедают. — Бяша негласно соглашается. В тот вечер он не находит себе места. Грудь грохотом вздымается и снова опускается, отрешенный взгляд парня сверлит потолок. Спина затекает от неудобного положения на постели, но сил встать или хотя бы немного отодвинуть свою тушу нет. Боль словно прожигает в нём дыру, а запекшаяся кровь ранения навсегда припечатывает его к кровати, которая продолжает сохранять запах Петрова. Он снова и снова прокручивает все моменты с Антоном и пытается понять, где он ошибся. Где сказал лишнего? Или сказал недостаточно?

***

Все попытки заговорить тщетны. Антон окончательно ставит точку в каких-либо взаимоотношениях с Ромой, показательно игнорируя его. Даже слегка грубовато. Ромка не помнит, когда последний раз испытывал нечто такое из-за кого-либо. Возможно, похожие чувства были, когда он за Полинкой бегал в шестом классе. С возрастом в любом случае все ощущается иначе, куда болезненнее. Наивная пелена перед глазами растворяется, предоставляя взору реальное положение дел. Пятифана пробирает незаметная для остальных дрожь каждый раз, когда Антон входит в класс. Он стал всё чаще опаздывать или не приходить вовсе. Выглядит куда хуже, чем в последнюю их совместную ночь. Кажется, даже в душ ходить перестал — волосы какие-то слишком растрепанные. Аккуратно выглаженные рубашки теперь не такие уж идеальные. Ни с кем не разговаривает… Хулиган уверен — всё то что он переживает не сравнится с тем, с чем сталкивается его бывший друг изо дня в день. Он ненароком вспоминает, как Петров показывал ему свои рисунки, аккуратно сложенные в зелёную папку. Прокручивает у себя в голове моменты, проведенные втроем, стараясь уделить внимание каждому из них. Особенно тем эпизодам, когда они оставались вдвоем: — Это чё? — указывает на «каракули», как ему кажется. — Какие-то странные у тебя представления о животных, Тош. На белом листе бумаги улыбается сова, до жути уродливая с крыльями, точно сабли. А рядом красуется огненная лисичка с искаженной мордой. Пятифан сказал бы — лисища, любой охотник испугается. Антон только нервно переворачивает весомую часть страниц, Ромка краем глаза улавливает, что неаккуратно исписанных листов куда больше. — Неважно, — с улыбкой на лице отмахивается Петров, — вот держи. На память, — Антон протягивает небольшую стопку из портретов друзей. На некоторых изображен сам Рома, где-то с Бяшей, даже Полина есть: на одном, например, он сидит на передней парте (вроде бы, его тогда так наказала математичка), на следующем листе уже обнимается с Бяшей. Даже Катьку нарисовал… — Охуеть! Вскоре Петрова и вовсе кладут в больницу. За неделю до окончания десятого класса Антон пропадает из виду, учителя заботливо предупреждают об ухудшившемся состоянии здоровья болезненного одноклассника. В маленьком посёлке нет подходящих диспансеров, поэтому принудительное лечение Антона обещает быть затянувшимся. В классе проносятся улюлюканья, никто и не подозревает, чем болеет пропащий Петров. Так же заботливо учителя об этом умалчивают. Именно в этот момент Ромка окончательно не выдерживает: — Уроды! — подскакивает с места, обращаясь ко всем задирам, желавшим поглумиться над ситуацией, — Хули вы смеётесь?! — Пятифанов! — классная руководительница пересекает попытки мятежа на корню одним только грозным озвучиванием его фамилии. — После уроков задержись, пожалуйста. С наступлением летних каникул становится только хуже, большая часть одноклассников уезжает из этого неуютного посёлка: кто в отпуск с родителями, кто к родственникам, даже Бяша решает «сгонять» к бабушке по маминой линии в соседний город. Рома остается один. По выходным отчаянно бежит к дому Петровых, прося передать пару слов от него их сыну, на что Карина печально качает головой: «Антон попросил забыть». А потом он ушёл, не успев вернуться с реабилитации. Тихо, как он любил. Он всегда всё делал тихо, без лишнего внимания. Это их всегда отличало — Рома любил «показуху», как говорится, хлебом не корми — внимания подавай, а Антошка не такой… Сидя напротив квадратного телевизора, заросшего в пыли, Ромка сонливо щёлкает пультом. Бегая глазами с одной передачи на другую, он останавливается на новостном канале, где, с нотками тревоги в голосе, вещает телеведущая. В ушах начинает шуметь. Девятнадцатого июня тело шестнадцатилетнего школьника было найдено повешенным в заброшенном гараже. На месте работают следователи, возбуждено уголовное дело. В предсмертной записке аккуратным почерком отличника выведено краткое: «Я не позволю им сделать тебе больно.» Но Пятифанову больно.