Звери.

— Закрыто для посещения, — зевает грузный мужчина, оглядываясь на садящееся солнце. Пятифанов опускает стекло, вглядываясь в покрытое морщинами пожилое лицо сторожа. Выходит из машины, снег противно прилипает к кожаным ботинкам. Рука ещё какое-то время копошится в кармане рабочей куртки. Достает пару купюр. — Не сразу заметил погоны, — как бы извиняется охранник. Ну да. Неасфальтированная дорога покачивает автомобиль, но мужчина даже спустя года заученно знает это место. Кладбище встречает гулким шумом начинающейся бури. Пальцы дергаются, сжимая обтянутый искусственной кожей руль. Подъезжая к необходимому захоронению, он ежится на теплом сиденье автомобиля. Рома, нервно почесывая щетину, смотрит куда-то вперед, словно думает, что ошибся. Но нет. Покинув салон, ещё какое-то время топчется на месте. Под куртку щекотливо задувает ветер, тишина места вечного упокоения давит на виски. Он отодвигает калитку и стряхивает ощутимо выпавший сугроб с небольшой скамейки, перед который красуется памятник с до боли знакомой фотографией. Пятифанов присаживается и смотрит. Долго, будто вспоминая или, может, приходя в реальность. — Ну, привет, Тоха. Ответа ожидаемо не следует. Ромка улыбается как-то по-глупому — ограждения целы, мусора нет, на мраморе даже лежит пара конфет, значит, к другу частенько заезжают. Это несомненно радует, пока в груди что-то неприятно стискивает. — Столько лет прошло… почти десяток, — мужчина закусывает губу. Достает пачку синего винстона, закуривает. — Заработался. Никак не мог приехать. Это было ложью. Пятифанов просто не хотел — справедливо считал, что пора отпустить. Было и было. Но каждый раз, проезжая мимо автовокзала, глаза автоматически выискивали ближайшие рейсы до злосчастного посёлка. Каждый раз Рома отворачивался, стараясь не думать. — Я ментом стал, ирония, а? Рома пытается представить, что Антон ответил бы. Улыбается от мысли, что тот, наверное, рад. Даже по малолетке не присел ни разу. Предугадывая вопросы Петрова, безмятежно отвечает: — Бяша вот экзамены плохо сдал, учиться не захотел. Ушёл в лес на деревьях выжигать, — пускает смешок, — шучу, конечно. Своя мастерская теперь у него, берет индивидуальные заказы, выжигает по дереву для декоративной мебели. Редко общаемся, но ничего… Раз в полгодика звоню узнать, че да как. А Полинка уже второго родила, представляешь? Клубы выдыхаемого мужчиной дыма поднимаются и растворяются над захоронением Антона. Табак неприятно жжет горло, от холода немеют кончики пальцев. — Надеюсь, ты не против. Так и не бросил курить, — поднимает голову к небу, дышать всё тяжелее. — Твои родаки, наверное, все еще в поселке, раз ты весь ухоженный тут? Брови подрагивают от понимания того, что «ты» — это крест и цифры, обозначающие даты жизни. — Знаешь, это было жестоко с твоей стороны. Не хочу винить тебя, вся эта болезнь — пиздец сущий… Но я никогда в жизни так не рыдал, Антох. Он не знает, зачем это озвучивает. Не знает, что хотел бы услышать от бывшего одноклассника, будь он тут. — Мне было слишком страшно. — Я знаю, — грубо затягивается, сыпля пепел прямо на свою форму. Вспоминается день похорон: Ромка тогда так и не вышел из дома. Просидел у окна, периодически выглядывая с особой опаской, боясь признавать, что всё происходит наяву. Обезумевши всматривался в подаренные рисунки, пытался найти подсказку, ответ. Хоть что-то. Ответ последовал только спустя пару месяцев после обнаружения тела. Карина со слезами на глазах рассказала Ромке о некоторых деталях диагноза, заботливо умолчав о самых жутких. Только тогда он действительно понял, что чувствовал Антон. Хотелось думать, что станет проще, но становилось только хуже от навалившегося осознания. Сильнее хотелось только поговорить: злость и обида за принятое решение друга быстро сменилось всепоглощающим сожалением и чувством вины. Если бы их последний разговор был другим? Если бы он был более настойчив в своём желании помочь? Весь поселок тогда гудел, проверки били бесчисленное количество времени, как и различные теории. Некоторые из соседей кидали то ли косые, то ли боязливые взгляды на самого Пятифана. Каникулы, однозначно, Петров подпортил всем. Особенно Роме. В голове всплывают тихие ругательства, вонзающиеся в спину каждый раз, стоило хулигану выйти из-за двора: «Это он дурно повлиял на отличника Петрова! Загубил!» Он так и не признался никому, как сильно его шрамировали эти события. Как и о том, что между одноклассниками была не просто дружба. Могла бы быть. Со сном пришлось распрощаться надолго — постоянно видел этих зверей и плачущего Антона, бежал к нему, спотыкаясь, пытался откликнуть. А затем просыпался весь дрожащий в поту. Могилу он, наверное, посещал чуть ли не чаще Петровых. Старался с ними не пересекаться — невыносимо было, но активно проявлял желание заботиться об Антоне. Точнее о месте, где он увековечен. Приносил цветы, угощения, сидел часами и думал о том, как сильно хотелось раскопать застывшую землю и лечь рядом. Глаза предательски жжет от воспоминаний семилетней давности. Внутри что-то замирает каждый раз, как в первый, словно он сейчас там — в доме своих родителей, сидит в запертой комнате абсолютно разбитый, впервые столкнувшись с таким сильным горем, совсем не понимая, как пережить этот кошмар юношеской психике. — У меня ребенок появился. Анька, два месяца всего. Белокурая такая, — мужчина пытается привести дыхание в норму, являя себе образ дочери, — Надеялся, что сын будет, в твою честь назвать хотел. Во я странный, да? Забыть тебя не могу. Ромка внимательно смотрит на фото своего друга, которое слегка съехало с памятника. На могильной плите навсегда запечатлен шестнадцатилетний возраст Петрова. Фотография была взята из школьного альбома, где он, как и практически всегда, в своей дурацкой рубашке. Ни одной помятости. Улыбается через силу, пронзительно смотря в объектив, пока никто и не подозревает о его кошмарных видениях, о том, как тяжело было, по сути, ребенку банально закрывать глаза перед сном. Офицер затягивается во все легкие. Снова пытается вообразить, что мог бы спросить у него Антон. Любит ли он её? Нет, точно не это. Как его самочувствие? — Нормально, — в пустоту выдыхает Рома, словно кто-то его слышит. — Надеюсь, ты не злишься на меня там. Я жалею. Ты не заслужил такого. Что-то режет по живому глубоко внутри. Пятифанов не глядя щёлкает пальцами, отбрасывая окурок. — Мне пора, — достаёт следующую сигарету, — дома семья ждёт. Наверное, Антону на небесах приятно осознавать, что его помнят. Пятифанову приятно думать, что те самые небеса есть. Есть место, где Антон, наконец, обрел покой.