и ложе у нас – зелень

они поженятся,

доиграются, нарожают себе смертят, —

каждый как пасхальный куличик свят, с головы до пят.

и я буду жить столько, сколько они того захотят.

вера полозкова

милый на́долго уехал

      царь стоит как лёд на реке, горе в нём лежит – словно мертвецы в земле, недвижимо.       рано.       вплакавшись в последний день августа, он разбил лицо.       рано!       трупный жир тёк вокруг, простираясь будто просящие руки, далеко, долго – как от зимы до осени.       сан стоял, вкопанный заживо, молча слушал, как падают листья, лета – заглушая то, как поют соловьи.       что это?       розы, астры-сентябринки, круглые зелёные головы хризантем, тихие космеи.       что это всё?       опухоли георгинов цвета пропавшего мяса, мерзкие, как март.       вы там наверху хоть слышите, что со мной?       это, что ли, – царь? весь в аду и горе, весь набитый непроглядным, сухим рыданием до того, что голод неведом, – а его       маленькому князю, лучезарному, гробоутробному, полному спеси и жара, – всегда было вкуснее всего воровать из его тарелки.       это, что ли, – бог? подсеченный дрожью, свернувшийся как в луговых травах в его драгоценностях, рукавах.       темнота смеялась над ним докрасна, околевая, но ещё живая и, как кровь, тёплая, тёплая, тёплая!       ещё рано!       весь из криков и пустых рук, которым никого не свергнуть, не исцелить и не удержать небесного свода.       без его любви не откроются клетки с мёртвыми нимфами.       за его любовь воюет здесь каждый побег и плод.       уёна-а...       злоба, кромешная, вдруг зажгла живот, закипела лёгкие.       вот бы ты он никогда не возвращался.       тоже ещё – человечья лопатка. в таком чёрном горе он не заметил бы, реши кто взрезать ему глаза.       потому что ни за что не нужно ему уходить.       сан стоял, худой, как вонзённое в землю копьё среди смерти и павшего золота – чудища, адища, пеклые, страшные, те, которые пили войну, зашарахались, испоминавшись богов, заотшатывались, оттого       как бескровно и глухо его лицо.       нежные!       а кого звать ему?       его милые мёртвые, хорошие люди. о них тоже всё ещё говорят кому-то как о живых.       его преданные покойники – кто земле, кто плёсу и морю, кто вершине горы.       все ему.       – вы меня, что ли, жалеете?       в спину выли как по усопшим пять безутешных рек.       царь вздохнул – вышло почти навзрыд, звук получился красным.       и всё стало красным.       – ломайте.       покачнулся как упившийся бог-племянник, заорал:       – ломайте!       души, бедные, несчастные, застонали – взрыли пальцами воздух, бросили себя на врата, за которыми жизнь – долгая, чудесная       и не их.       заметались остывшие, загробные, пустые из-под ласки ладони, вцепились в волосы, в темноту слетело кольцо. и когда сан обернулся на слезинку блеска – кругом так и стоял звон.       он.       с головы до ног ему счастливый сын земли.       прекраснейший.       щёки огненно-алые, губы гранатово-алые, жарки, дрожат.       розовая цветочная толща – так, что земли не было, – ластилась к коленям в отчаянии, бесхребетная, расскулилась в слюни.       всё пропитывалось осенью, как влагой.       – душа моя, что это такое? я уже секунду без твоих объятий.       уён смотрел, весёлый, сверху вниз, очевидно ожидая руки.       сан протянул ему две.       ноги скользили, босые, красные, липкие – в давленых ягодах –       и у сана тоже, только вот...       под распахнутые руки вбилось сердце-заяц, громкое, только с полей. талия легла на пальцы – зелёный стебель. от удара он на мгновение задохнулся – и задышал, прижимая к себе пристально, наглухо, бормотал:       – не... холодно? тебе не холодно?       уён отчаянно мотал головой и пытался утопить его в заплаканных поцелуях, уже выкутанный, снеженный в пурпуре, в ладане. ничего не знающий о стуже и льде, никогда не дрожавший, только разве что оттого       как сан тянет его, ряженого в одно желание, на себя, жмётся к межбедренной нежности носом, бесстыжим ртом.       в тёплом астровом воздухе наверху ворковали над птичьими гнёздами ещё не срубленные гробы и отцветали улыбки уёна. сан от жадности едва не сошёл с ума.       – дай мне... дай мне на тебя посмотреть.       лицо счастливилось, ослепительный пионовый бутон, и расплывалось, будто в слезах. глаза цвета запекшегося жнивья, голые, как ветви, спечённые плечи – угасали на них звездопады августа. волосы отросли длинные – выжженная солома.       вечноцветущие ресницы – каждую нужно исцеловать, – губы, крашеные в зарю, щёки полные яркого сока, –       его маленькому князю, лучезарному, излетненному, полному смеха и жара, непременно нужно вгрызаться в гранаты как волчонку – в жертвенного быка.       уён уложил голову ему на лоб – венец лета вспыхнул в очищающем огне, осыпался. оно, лето, наверное, так и пахнет – тёплой землёй его кудрей, мягких, жимолостных. его солёной кожей, влажной у висков.       запахи, запахи, запахи... в лете так восхитительны запахи –       чёрные винограды августа и черешня июня, майский стрекучий зной, всё в песке и море. шелковичные пальцы – сладкий сок течёт до локтей. солнце раскалывается дыней над головой. язык пряный, острый – и всё равно режется о скулу.       его тело – земля, руки уёна на нём – трава. пальцы ложились цветами, взволнованные, влюбленные, на раскрытый могилой рот.       его радость, радость! хлещет носом, горлом –       что хоть голову запрокидывай.       его шея – розовых лепестков, пахты и мëда. его тихий, безоблачный смех – "сан-а, ты бы боялся пчёл".       сан не знал, что такое пчёлы.       уëн сладко – размокли зубные корни – вздохнул:       – ну, неси меня, – сея среди волос поцелуи. целый их сад. – изнутри меня.       горло охватило жаром, пожаром, не знающим меры, – и ничего общего не имеющим с его глупым адком.       руки заскользили, тёмные, кипящие, по спине –       будто серебро по языкам.       царю на шею возвращались веснушки.       уён улыбнулся в мёртвых глаз жемчужные россыпи, вывертелся в его руках гладить три мокрых псовых носа. ну какой же он...       если бы сан мог отвести от него взгляд – рассмеялся бы оттого, какой у каждого чудища, адища, пеклого, страшного, очарованный вид.       уён улыбнулся – зубы белые, как нарциссы, – вздохнул:       – я вернулся.       заорал:       – я вернулся! – чтобы всё подземное царство       трепетало от радости.