и ложе у нас – зелень

озеро эрна хлынет на сушу, горы равниной станут, валы морские окрасятся в пурпур, земля напитается кровью, долины и пустоши, где цветет вереск, холмами станут, прежде, чем ты узнаешь страданье, черная моя роза

"видение" у. б. йейтс

прежде чем ответить на улыбку незнакомца – пересчитай зубы

старая ирландская поговорка

– ибо в мире столько горя, что другой дороги нет

      бабочки роятся вокруг, летая из света обратно в свет – изумрудные, алые красивые души.       каждая в него влюблена.       хонджун подставляет им и лесным напевам локти и плечи, свои маленькие пионовые ладони. и дыхание, пенное, пением, серебрится, тут же замёрзшее, в выдолбленных в миру узорах. он дышит – чище и чаще, – думая себя драконом, кутаясь в красивые наряды, во всех богатств света яркие ворохи,              радостный каждому древнему сказу, всякой хорошей истории,       весь измаявшийся в бесконечной, беспечальной скуке, в пьяной медовой праздности, оттого,       как ему нечего больше желать.       холодно-то как. прямо вот холодно.       грудь, укрытая северным сиянием, заспанные румяные щëки, мышцы и мускулы – стебли в мягкой коре. сотню раз переплетëнная, вся исцветоченная чёрная голова.       георгины неудобны для рук. незабудки больно просты.       – мой прекрасноликий, – хонджун разглядывает коленопреклонëнный росточек, улыбаясь и наследуя за мамой все еë красивые титулы.       все её вишнёвые локоны.       – вы давно не вставали, – маленькая разбойница, дурная потешками, вся облеплена снегом, игривый лесной зверëнок, – но всё так же светлы.       давно?       – как забавны твои уши, – хонджун уложил подбородок в ладонь, заколол темноту волос кликами свиристелей. – и ты ими слышишь время. как человек. да?       девочка, розовая, – весёлое зимнее яблочко – навострила кругленькие голые ушки. прехорошенькая. как бывают хорошенькими все счастливые дети.       – стояло на востоке королевство, в королевстве была деревня, – или это было на юге? он не помнит, скользя пальцами по мареву тёплых губ. – а вчера кто-то сделал их земли красными, и теперь они пахнут железом. королевство завыло и стало железным всë. целиком.       в лотосовых лепестках ресниц качалась нетерпеливая мутная вода глаз.       – да?       – мой прекрасноликий, это было сто лет назад.       хонджун хмурится. девочка пугается. еë голос верескового мёда, растерянные синеющие губы. его чёрный недовольный рот – спящая земля, не желающая знать ни о чëм, кроме взбалмошной юности, цветочных забав и блеска, и о том, как хоть что-то ей не даётся.       не кланяется.       – и что? и сколько это от человеческой жизни?       – придёт женщина, будет просить о сыне – вы исполните, если пожелаете, а она расплатится. дни исходят мир как олени своими тропами, они станут старше – и мальчик, и женщина, он придёт один и попросит вас о любви. будут осень, зима и снег, будут весна и дождь – и его любовь придёт молить вас о рождении сына. в сотне лет, в ваших глазах будет четверо, пятеро таких сыновей, уже стариков – и они перестанут просить, как когда-то перестали их матери.       – почему перестанут? – хонджун выдыхает – эхо, зачарованное всякой хорошей историей. в ушах качаются ягоды, хрупкие ото льда.       над ним не всегда шёл снег.       а теперь этого снега и льда было по древесные головы.       он глядит, сотне- и тысячеокий каждой почкой и голой веткой, глазом каждого зимородка сквозь глухую вьюгу, как мёртвую землю вылизывает луна. как лежат под созвездиями павшие головы, как вокруг не осталось ни вздоха, ни человека. как медведи спят сотню лет подряд, он глядит.       и грядёт, понимая.       – не смотри на него, – как он над ним волчится – жадная волчица. и лань, и гончая.       в благодарность за сказку хонджун улыбается, одинокий суженый, ряженый цветущими рощами.       – ну, беги.       и росточек, девочка-полукровка с жучиными спинками глаз, счастливится милости на прелестном его лице, ускользая из снега обратно в снег.       – сонхва.       на коленях хонджуна, головой к его животу, обернувшись вокруг него новорождённым месяцем, ниткой оберега, сонхва спит сотню лет подряд.       как хонджун молчит его, баюкает, трогает, умывая. и не может им вдоволь налюбоваться, колыбельных ему напеться, в губы насмеяться.       сновидения плывут через безмятежный, облачный лоб, сворачиваясь в ресницах.       каждое в него влюблено.       хонджун улыбается – во весь голос – бесконечный и беспечальный. всесчастливый и всеблагой.       из межзубьев рванулись крокусы.       от хлопка в ладоши весна брызнула как кровь на снег, зашипела, жадная, будто сердце лопнуло. побежали по спине локонами цветы всех лугов. мантия разлетелась снежинками, ягодами черёмухи.       будут май и июль, будут грозы, ирисы, земляникой всё пропитается будто влагой. разойдутся его потешные войска гладиолусов в доспехах росы. земля бьётся в зелёном пламени как пойманное чудовище, хонджун вертит, подбрасывает её, диковинную игрушку, ставшую железной с одного боку       сто лет назад.       ни за что она, в алчности уступающая только королевичу летнего двора, его бы не отдала. так зачем хонджуну его отпускать?       а больше с ним ничего не случится.       пальцы апрельского снега налетают на ветви ключиц, тут же тают, сказочные, все в цветах, грёзах и знаках, здесь им место. тепло.       он проснётся, сбережëнный, в проталинках, в острой траве, в объятиях и поцелуях. больше с ним ничего не случится.       – просыпайся, душа моя, ты обещал мне первенца, – с языка катятся сладкие цветочные вечности. хонджун дует сонхва в щеки весной, окуная лицо в чёрные пряди, милую родную голову целовать-целовать-целовать. – я хочу, чтобы у него были такие же волосы.       нерастраченной, скопленной нежности будут тесны долины и русла рек. горизонт окажется мал.       они сонные, влюблённые, переплетëнные – единей корней, страшней вязи грибницы, вековечней и древней любви.       люби.       – просыпайся, сонхва, – локоны липнут к влажной шее цветами, недоеденной бабочками кровью, – я скажу тебе, как скучал.