Демоны живут напротив ворот храма

      Момо всегда была тихой и скромной. С раннего детства ее научили – чем меньше привлекать внимания, тем спокойнее будет жизнь. И маленькая Момо старательно выполняла это правило, даже оказавшись в стенах интерната «Сунеки». Она всегда старалась занимать место посередине: не показывала, что ей легко даются языки, не стремилась блистать в танцах и всегда выбирала скучные расцветки кимоно.       Но Момо была жутко неуклюжей. Она путалась в одеждах, роняла палочки для еды, спотыкалась об порожки и врезалась в старших. Она извинялась, низко кланялась, старалась не смотреть никому глаза и всегда боялась оказаться неудобной настолько, что ее за это снова ударят. В первые годы интерната к ней относились снисходительно: воспитатели знали, что ее родителей-алкоголиков лишили родительских прав и поэтому Момо оказалась здесь. Маленькая Момо даже подумала, что место не такое и плохое, когда врезалась в очередную старшую ученицу, больно упав на пол.       - Простите меня! – она быстро пересела на колени, склонив голову к полу, зажмурившись, потому что старшие ученицы не были к Момо так лояльны, как воспитатели. Если она попадала в руки к старшим – они непременно издевались.       - Ты чего сразу кланяешься? – с искренним недоумением прозвучало над ее головой, и Момо даже удивленно подняла голову: - Не ушиблась? Ты такая маленькая, сложно тебе, наверное.       Девочка тянет ей руку, помогая встать, и Момо как завороженная засматривается на открытую и такую живую улыбку на лице черноволосой.       - Она на год нас младше, - флегматично отзывается подруга брюнетки, даже не взглянув на Момо.       - Правда? Томико, вы знакомы? Нет? Ну ладно. Повезло-повезло, малышка, ты долго будешь молодой, - смеется брюнетка, отряхивая кимоно ошарашенной Момо от пыли.       - Не нужно, - робко возражает Момо, но брюнетка только фыркает, нагло разводит полы одежды и осматривает ушибленную коленку: - Ой!       - Тебе надо к госпоже Нане, она всегда помогает. Но ты еще с ней не знакома, давай отведу. Меня зовут Курохэби, не бойся, - брюнетка снова широко улыбается и Момо не может не улыбнуться в ответ. Открытость этой девочки, ее искреннее желание помочь, ослепительно светлые улыбки и ярко блестящие черные глаза – «Как она смогла такой остаться?».       Момо была восхищена. Курохэби была словно живое воплощение огня: яркая, живая и непокорная. Момо затряслась в ужасе, когда они встретили одну из наставниц в плохом настроении, но Курохэби встретила допрос с легкой насмешкой в бездонных черных высокомерно прищуренных глазах.       - Тебя же могут наказать, - с ужасом прошептала Момо, едва Курохэби уволокла ее за руку за поворот.       - Что? Ну да, могут. Но больше ведь ничего и не могут, - беспечно рассмеялась брюнетка, и Момо почувствовала первую неуверенную иголку страха перед этой девочкой.       Вторую она почувствовала все на той же кухне, где и обитала загадочная госпожа Нана: пожилая женщина с сухими теплыми руками, приятно пахнущая выпечкой и всегда с печальной улыбкой и бесконечно теплым взглядом. Осмотрев коленку Момо, женщина обратила внимание на Курохэби. Оказалось, что брюнетка сама только пару дней как с наказания: плечи, скрытые одеждой, были заботливо перевязаны госпожой Наной. И когда бинты спали, Момо не сдержала испуганного возгласа:       - Они и так могут?!       - А? – Курохэби будто забыла о присутствии Момо, пока Нана накладывала новый слой травяной мази. Момо смущенно потупила взгляд, но Курохэби только снова широко улыбнулась: - Не бойся, тебе вряд ли так достанется. Но да, с каждым годом наказания все суровее. Старшие рассказывали, что могут даже в подвале с крысами запирать.       Последнюю часть брюнетка добавила заговорщическим тоном, будто рассказывала страшилку, и когда увидела нешуточно испуганную Момо, снова рассмеялась. Вот только со следующего года Курохэби начала часто пропадать.       Момо тайно следила за жизнерадостной и яркой Курохэби. Такая независимая, буйная и громкая – Момо не могла себе представить ситуации, где сможет это все проявить сама, а Курохэби такой и была. Момо поменялась комнатами с одноклассницей, чтобы быть соседкой Курохэби, в свободное время она подглядывала за занятиями брюнетки, каждый раз заслушиваясь ее голосом и игрой на инструментах. Момо знала распорядок дня Курохэби и знала, что ее наказывают каждые три-четыре дня. И Момо даже знала, что Куро получает не только за себя: она часто брала на себя чужую вину, если считала нужным, но никогда не брала, если ее прогибали старшие (даже под угрозами расправы). И это пугало Момо до дрожи – «Разве можно кому-то помогать, если ты знаешь, что тебе будет больно?».       Так Момо и увидела первую перемену в Курохэби. Сначала брюнетка не появлялась два дня в своей комнате, и когда Момо увидела ее на утро третьего, не смогла не отшатнуться. Уже гораздо позже Момо узнала, что в то утро Курохэби шла на занятия после суток в холодильной камере, а туда она попала сразу после ее первого «особого» урока (что бы это ни значило). Яркие, искрящиеся весельем глаза Курохэби словно стали еще чернее, и на замену смешливым искоркам пришло темное яростное пламя. С того дня Момо не видела улыбки Курохэби, не слышала ее смеха, только постоянное рычание и шипение, словно слившееся в один бессвязный звук. Куро даже пела со злостью, пренебрежительно перебирала по струнам, и плевалась ядом на каждого, кто не так смотрит или подходит ближе, чем на два метра.       Момо слышала, как наказывают девочек в соседних комнатах. И если справа она всегда слышала и удары, и крики вперемешку с плачем наказываемой, то слева всегда были только удары. После того страшного для Курохэби дня Момо слышала, что удары становились сильнее с каждым издевательским смешком брюнетки, с каждым ядовитым словесным выпадом и с каждым яростным криком бессилия наставницы. Из комнаты Курохэби то и дело слышалась борьба, звон разбиваемых предметов и ругань, и по этим звукам Момо определяла, как часто к брюнетке заходят воспитатели. В этот период на теле Курохэби начали появляться сначала огромные кровоточащие полосы разорванной розгами кожи, а затем и уродливые шрамы, которые никогда не сойдут. Каждый раз в банные дни Момо тряслась от ледяного ужаса, сковывающего ее при виде раздетой Курохэби. Казалось, что девушка не чувствует боли, до красна раздирая мочалкой кожу, игнорируя любые раны. Курохэби разбивала все зеркала, которые заносили в ее комнату, несколько раз разбивала зеркала в общих помещениях, и пару раз Момо успевала увидеть, с какой ненавистью смотрит в свое отражение девушка. И Момо не понимала, почему Курохэби так ненавидит свое тело?       Она смогла понять это через пару лет, когда прошел слух о том, что Курохэби убила Ацуко, а сама Курохэби сначала пропала на неделю, а затем сказали, что ее увезли в больницу. И если в больницах Курохэби была частым гостем, то наказания длиной в неделю были пугающей новинкой, только укрепившей слух об убийстве. Пока Курохэби была в больнице, успело произойти несколько событий в жизни Момо: она разбила вазу и получила первое в жизни серьезное наказание, до сих пор оставшееся шрамами на ее спине; у нее прошли первые менструации и ее отвели на первый уже для нее «особый» урок.       Момо была маленькой, хрупкой и нежной – полная противоположность решительной, крупной и более зрелой Курохэби. И Ичиро это до жути не нравилось, но по его негласному правилу, для особого обучения годились только те девушки, которые уже «расцвели», а лично для него – только нетронутые. И только Момо была девственна из «расцветших» в тот период времени. Момо не сопротивлялась, чтобы не разозлить директора, и именно этим довела его до бешенства. В ярости он даже сказал ей после всего:       - Ты настолько серая, юная Момо, что аж тошно! И почему наставницы решили, что ты сможешь заменить юную Курохэби?       И только в тот момент Момо поняла, чем именно были вызваны перемены в Курохэби, ее отчаянные истерики, когда к ней приходили наставницы и неутихающая агрессия, заменившая собой жизнелюбие. И если за пару лет и Момо, и «Сунеки» уже привыкли к той Курохэби, которая как бешеная собака скалилась на все, то с ее возвращением из больницы стало внезапно тихо.       Момо почти кожей ощущала, что Курохэби снова изменилась. Брюнетка была страшна в своей неконтролируемой ярости, но теперь – тихая и спокойная – она внушала ужас. Даже наставницы старались уйти из коридоров, заслышав неторопливый стук за углом, хоть Курохэби совершенно не обращала на них внимания. Она была похожа на призрак, то тут, то там стучащий своей тростью в поисках жертвы. Пару раз Момо встречалась с Курохэби в коридорах, и каждый раз она чувствовала себя полевой мышью, замершей в присутствии чертовски опасного хищника. Но Курохэби только лениво скользила по ее сжавшейся фигуре взглядом и проходила мимо. И Момо отчетливо видела: в черных глазах погасла ярость. В них трещала ледяная корка, под которой Курохэби взращивала месть.       В один из дней, когда Момо помогала на кухне госпоже Нане, женщине стало нехорошо, и девушка осталась на кухне одна. Она собиралась перенести огромную кастрюлю бульона с плиты, когда словно из ниоткуда появилась Курохэби.       - Ты не видела госпожу Нану? – с ледяным равнодушием спросила брюнетка, а Момо, испугавшись, уронила кастрюлю, расплескав кипящую жидкость по всей кухне.       - Прости, пожалуйста, - заверещала девушка, увидев, что красное кимоно Курохэби потемнело от пролитого на него бульона: - Я сейчас найду что-нибудь холодное…       На глазах у Момо навернулись слезы. Она боялась расстроить госпожу Нану, боялась наказания за переведенные продукты, боялась, что обожгла Курохэби, и боялась ее гнева. Хотя какая-то часть Момо хотела, чтобы Курохэби разозлилась: это было бы хоть какой-то эмоцией. Она рванула к холодильнику, но поскользнулась на мокром полу, однако так и не упав.       - Так где госпожа Нана? – раздалось совсем близко, и Момо открыла глаза, которые зажмурила от испуга. Курохэби успела ее подхватить и теперь смотрела сверху вниз своим обжигающе-холодным взглядом.       - У нее… Давление, она прилегла, - едва смогла выдавить из себя Момо, глотая слезы страха: уже слышались голоса наставниц неподалеку.       - Ясно. Кухню убрать сама сможешь? – абсолютно не меняясь в интонации спросила Курохэби, поставив дрожащую Момо на ноги. Та только кивает, не поднимая головы.       - Что здесь произошло? – кричит наставница, замерев на пороге.       - Мне не понравился бульон, - флегматично отзывается Курохэби до того, как Момо успевает открыть рот: - И я перевернула кастрюлю.       Момо пораженно смотрит на брюнетку, но ничего не может по ней понять: «Разве ей сейчас не больно из-за ожога? Почему она нарывается на новое наказание? Почему она меня прикрывает?». Наставница видит этот взгляд и понимает, кто виноват. Она решительно шагает к Момо, заносит руку для удара и Момо снова съеживается и жмурится. Удара не следует. Момо нерешительно открывает один глаз и видит перед собой красную ткань. Она открывает глаза и видит, что Курохэби остановила удар наставницы, а в черных глазах вместо ледяной отстраненности плещется надменность.       - Я же сказала, что это я скинула кастрюлю, - чуть издеваясь, чеканит Курохэби: - Какие-то проблемы с наказанием для меня, наставница?       - Никаких, - цедит сквозь зубы наставница, а Момо видит, как дрожит рука женщины в неподвижной хватке Курохэби: - За мной.       Брюнетка насмешливо усмехается и подмигивает замершей Момо, и та может поклясться, что увидела в глубине черных глаз маленькую смешливую искорку.       Момо с удивлением, страхом и радостью следила за каждым наигранным жестом Курохэби, стоящей за спиной Майки. Эта Курохэби была причудливым сочетанием всех тех трех состояний, которые видела Момо в «Сунеки». Момо видела и легкую веселость, и необузданную ярость, и холодную расчетливость – все это перетекало из одного в другое, когда она высокомерно улыбалась парню в очках, стоящему на лестнице чуть ниже. Момо потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что ее зовет Томико: пора уводить Эмму и Хинату. Момо старалась не привлекать к себе внимание, и это значило, что нельзя никому перечить. Поэтому она только тихо извиняется перед девушками, не имеющими никакого отношения к их внутренним проблемам.       Когда Куро лениво спрыгивает с подоконника комнаты Чифую, оставляя их с Мацуно вдвоем, Момо – а точнее, уже Сакура – не выдерживает, и говорит парню о том, что очень рада видеть Куро такой живой. В сердцах выливает на Чифую свои переживания о том, что уже никогда не увидит ту самую улыбчивую и жизнерадостную Курохэби, которую встретила однажды. И Чифую не разделяет ее радости, он в недоумении сводит брови:       - Она наглая, заносчивая и самонадеянная, о какой жизнерадостности ты говоришь?       - Неужели? А я думаю, что она добрая и все принимает близко к сердцу. Ей было не на кого положиться, вот она и начала сама делать так, как считает нужным.       - Добрая? Она-то?       - Она мне несколько раз помогала в интернате. А там не помогают друг другу особо, - Сакура тепло улыбнулась своим воспоминаниям.       - Ну, она и нам помогла, это да, - Чифую стыдливо спрятал взгляд: все еще не принял до конца, что не он спас Баджи-сана.       - Ну вот видишь! Только я боюсь, что для нее это плохо закончится.       - Ты о чем?       - Она всегда помогает, даже в ущерб себе, - совсем поникла Сакура, вспоминая, что точно знает, какие три шрама на спине Курохэби на самом деле принадлежат ей.       - Ну, она вроде умная, должна что-нибудь придумать, - буркнул Чифую, не желая признавать, что после этих слов девушки в нем самом заворочалось беспокойство за Куро.       Поэтому Сакура первая замечает, как лоскутная личность Курохэби начинает расползаться. Ей достаточно обрывка разговора Чифую и Баджи, чтобы понять: Курохэби не в порядке.       - У тебя снова начнутся проблемы в школе, ты уже неделю не появляешься, - обеспокоенно нахмурился Чифую.       - Разберусь. Она сейчас ходить не может, у нее с ногой совсем пиздец после битвы, Дракен на работе пропадает, что еще остается? – Баджи потер переносицу будто пытаясь успокоиться.       - Все настолько плохо? Почему в больницу не отвезешь?       - Куро не любит больницы, - Баджи закатил глаза: - И сейчас она веселая, не могу ее насильно туда тащить – расстроится.       - Веселая? – глухо повторила Сакура, расставлявшая чашки перед парнями в комнате Чифую.       - Что-то не так? – Баджи вопросительно выгнул бровь.       - Ты когда-нибудь видел, чтобы она была веселой, когда у нее проблемы из-за колена?       - Обычно она раздражается, - медленно проговорил Кейске, нахмурившись: - И что это значит?       - Я не знаю, - тихо ответила Сакура, уставившись на собственные руки, нервно сжимающие подол школьной юбки.       Глаза она подняла только когда не услышала ничего от Курохэби, сидящей на ее собственной кровати. Сакура хотела убедиться, что не разозлила брюнетку своим внезапным приходом сразу после разговора с парнями, а вместо этого увидела, как Рюгуджи почти осязаемо ищет подходящую социальную маску, глядя на шатенку, но не находит. Сакура испуганно отшатнулась от ищущих черных глаз: она видела Курохэби разной, но никогда не видела такой пустой. На лице Куро застыло очертание вежливой улыбки, в глазах не было ни искр, ни огня, ни даже льда – сплошная бездонная пустота, и чем дольше Сакура вглядывалась, тем более пугающей становилась Курохэби.       С первого раза Сакура не справилась. Она запаниковала и убежала. Зато благодаря ее приходу, Баджи убедился, что у Куро после битвы проблемы не только с ногой. С каждой попыткой поговорить об этом с самой Рюгуджи, Кейске только сильнее и сильнее злился, не срываясь на Куро. Он вымещал злость на всем, что оказывалось в поле зрения, стоило ему выйти на улицу. Мерзкое, липкое ощущение, что он не может быть той самой опорой для Куро сейчас, разъедало изнутри, и от этой боли получалось убежать только старыми методами: драки, вандализм и как можно меньше думать.       А Куро с каждым днем все больше напоминала ему сломанную куклу: начала отвечать невпопад, все чаще уходила глубоко в себя, и все хуже становилось состояние ее посиневшего и опухшего колена. Баджи трижды в день приносил ей еду и чай с самого первого утра – сразу после битвы – и только в последние дни он начал уносить нетронутые чашки и тарелки.       Он разругался с Дракеном на собрании, повергнув всю «Тосву» в панику от этого столкновения. А все потому, что с битвы прошло две недели, а Рюгуджи ни разу так и не зашел к сестре.       - Слышь, ты же знаешь, что я работаю сутками, - предупреждающе зарычал Кен в ответ на претензию.       - Но сюда же нашел время прийти, - огрызнулся Баджи и тут же получил в нос.       Когда они оба изрядно потрепанные дошли до квартиры Курохэби, Дракену ничего не осталось, кроме как безмолвно извиниться перед Баджи: Курохэби и правда нуждалась в помощи. Только вот Кен не был уверен, что сможет помочь.       - Куро, тебе бы в больницу, - как-то неловко начал Дракен, осмотрев поврежденную ногу: - Как до этого дошло?       - Возможно, и правда стоит, - непривычно скрипуче, как ненастроенное фортепиано, ответила Куро с изломанной вежливой улыбкой, рассматривая колено так, будто видела его впервые: - Я думаю, когда на битве вылетела кость из сустава, повредились сухожилия, вот они и воспаляются.       - Эй, - Дракен присел на корточки рядом с кроватью, снизу-вверх заглядывая в глаза сестре: - Ты какая-то потерянная. Что-то не так?       - Думаешь? – фальшивая заинтересованность не смогла скрыть равнодушия в голосе Курохэби, и Дракена передернуло от осознания, что сама Куро (!) этого не слышит: - Я просто думаю, что мне делать дальше.       - В каком смысле?       - Ну как же, - Куро уронила голову к плечу: - Ичиро больше не угроза, вам всем тоже ничего не угрожает, деньги у меня есть. Что делать дальше, Кенни?       Дракен почувствовал легкий холодок, пробежавший по спине. «И правда, последние годы она только и делала, что решала проблемы. Сейчас, когда они закончились – Куро, что у тебя осталось?».       - Вылечи колено. Тогда дам покататься на «Зефире», - преувеличенно весело сказал Кен, а Куро слабо усмехнулась.       - Сомнительная мотивация.       - Да брось, я же видел, что на «Импульсе» тебе понравилось, - продолжал улыбаться Рюгуджи. Куро перевела флегматичный взгляд на Баджи, оперевшегося на дверной косяк, едва нахмурилась, и снова посмотрела на брата:       - Только не говори, что вы двое подрались. Как дети малые, ей-богу.       - Ну вот видишь. А ты даже проследить за нами не можешь, - Кен рассмеялся, потрепав слабо отбрыкнувшуюся сестру по волосам: - Мне на работу надо, я завтра заеду, хорошо?       - Конечно, - Куро все так же вежливо улыбалась. Дождалась, когда Дракен отойдет на пару шагов и окликнула его: - Эй, Кенни. Я могу взять твой «Зефир» в любое время.       Куро демонстративно потрясла сворованными у брата ключами и Дракен даже не смог разозлиться: в глазах сестры появились редкие озорные искорки.       Когда следующим утром удивленный Баджи впустил к ней в квартиру пришедшего серьезного и нервничающего Такемичи, Курохэби хрипло рассмеялась:       - Кажется, мы все-таки поговорим. Кейске, не оставишь нас? – Баджи подозрительно прищурился, коротко кивнул и ушел к себе: - Ну и что тебя привело ко мне? Неужели теперь я стала главной злодейкой?       - Нет. Ты ею уже была, - криво улыбнулся Ханагаки: - Тебя просто нет.       - Вот как. И это проблема? – от равнодушного голоса Куро Такемичи передернуло.       - Многим тяжело далась твоя смерть. И некоторые этим воспользовались.       - Звучит как большая ответственность. Не припомню, чтоб я ее брала на себя, - протянула Куро: - Что случилось после битвы? Как там развивались события? Что с «Сунеки»?       - Интернат закрыт после смерти директора. Ты больше не появлялась, Дракен и Баджи рассорились, Майки распустил «Тосву», они с Изаной и Кисаки снова… Ты покончила с собой через год после битвы.       - Надо же, все-таки суицид? А я надеялась, что убьют.       - Не смешно, Куро. Скажи, как тебе помочь? Я не хочу больше видеть то будущее.       - Не надоело еще? – Куро с пустым взглядом заинтересованно склонила голову к плечу: - Сколько раз ты уже всех пытался спасти? Может, у этого мира судьба такая, может уже хватит?       - Очень грустно именно от тебя слышать такие вопросы. Ты уже несколько раз делала то, чего я сам не смог, а ты даже не знаешь будущего. Поэтому тебя я точно спасу, будь уверена! – Такемичи даже выпрямился, гордо вскинув подбородок. Правда, потом все же стушевался: Куро тихо и по-доброму рассмеялась, будто перед ней маленький ребенок рассказывал, что уже завтра полетит в космос.       - Раз уж ты такой деятельный, просто помоги мне в паре дел, которые я пока не могу провернуть сама, ладно? А вытащить себя я и сама смогу.

***

      Уже пять часов в машине стояла гробовая тишина. Тэкео, первые два часа нервно барабанящий по рулю, потянулся за очередной сигаретой. Обнаружив только пустую пачку, он досадливо поджал губы. Курохэби флегматично протянула свою.       - Спасибо, - чуть хрипло после долгого молчания сказал Тэкео: - Мне казалось вам там нельзя было курить, ты не бросила?       - Всегда можно найти лазейки, - с легкой насмешкой ответила Рюгуджи, не отрывая взгляда от пейзажа за окном. Она заметила, как Тэкео нервно заерзал: - Помучайся еще пару месяцев, мне сейчас будет легче найти толкового директора.       - Да я только рад помочь, - буркнул Тэкео, а Куро тихо рассмеялась: врет как дышит.       Абсолютно ничего радостного для Тэкео не было, когда два года назад к нему в бордель пришел некий Ханагаки Такемичи и передал желание Курохэби выкупить интернат «Сунеки» на имя Тэкео. И уж совершенно точно хозяин борделя не был рад помогать несовершеннолетней Курохэби, слегшей в больницу на два года, исполнять обязанности директора интерната в Киото. С горем пополам он добился от нее одобрения кандидатуры заместителя директора, и теперь ездил в Киото раз в месяц, а не каждую неделю, как раньше. А Рюгуджи еще и потребовала заменить всех сотрудников сразу после того, как прошла сделка… Тэкео страшно намучился с «Сунеки», но его терзала непонятная ему самому вина перед Курохэби, и он стремился ее искупить. А после того, как Куро, переодевшись в медсестру, заявилась в палату к Ичиро во время подписания договора продажи интерната и непрозрачно намекнула бывшему директору как легко его убить («Прямо при своем адвокате!») – Тэкео опасался перечить ее указаниям относительно «Сунеки».       Из палаты психиатрического отделения Курохэби умудрилась возбудить, провести (при помощи все того же адвоката и через личность Тэкео) и выиграть судебное дело против еще одного похожего интерната в Токио, который теперь тоже лег на плечи Тэкео («Еще и выкупить пришлось на свои деньги. Куро обещала их вернуть, после того, как закончит лечение» - самоуспокаивался Тэкео). Душу уже возрастного мужчины грела только бумага, которую они с Курохэби подписали: оба интерната отходят в собственность Рюгуджи по достижении ею совершеннолетия.       Когда сегодняшним утром – аккурат во время приезда Тэкео – Курохэби внезапно пришла в интернат, мужчина ощутил странную гордость за то, что именно он растил ее в детстве: каждая из воспитанниц со слезами на глазах благодарно поклонилась брюнетке. Правда, гордость быстро сменилась раздражением: Куро почти в приказном тоне потребовала отвезти ее в Токио, нагло залезая носом в документы, которые в тот момент держал мужчина.       - А ты выросла, - внезапно тепло улыбнулся Тэкео на очередном светофоре: - Помню, как еще маленькая вечно лезла на чердак, чтобы быть выше всех-всех.       - И что это за приступ ностальгии? – возмущенно отозвалась Куро, слегка порозовев от смущения: - Я с четырех лет так не делала!       - А еще каждый раз удивлялась, как это тебя находят, - рассмеялся Тэкео: - А сама шумела, как стая крыс, не меньше! Мне жаль, что я так сильно ошибся с «Сунеки». Мы с Ичиро были друзьями в молодости, я даже подумать не мог, что он такой мудак.       - Ты не виноват, - просто улыбнулась Куро: она давно разрешила в себе эту глупую обиду. – Мы не можем знать, какими станут люди.       - Ты выросла хорошей девушкой, - Тэкео печально улыбнулся, мельком вспомнив собственную молодость. Курохэби с их последней встречи в палате Ичиро явно похорошела: ушли тени под глазами, взгляд стал будто мягче и явно спокойнее, подчеркнуто строгий пучок заменила свободная коса, демонстративные и резкие движения и позы стали заметно расслабленнее. Чуть больше полутора лет в психиатрии – и Куро уже не похожа на ту пятнадцатилетнюю фурию, ворвавшуюся как-то в кабинет Тэкео посреди ночи. Мужчина не обманывался: эта бешеная энергия все еще чувствовалась внутри Рюгуджи, но теперь не она управляла Куро, а Куро ею.       - Рано делать выводы. Я, вроде как, не долечилась, - хмыкнула Курохэби: - Просто теперь мне необязательно оставаться в стационаре.       - У Кена проблемы? – напрямую спросил Тэкео и получил в ответ уважительный взгляд: Куро оценила его проницательность. – Для калеки ты ну слишком рвешься на рожон, извини.       - Ну, пока что я уже не совсем калека. Штифты в колене даже тренировки выдерживали. Но трости все же не хватает, успела я к ней привыкнуть, - вздохнула Куро. В первые полгода больничного пребывания она побывала на десятке операций, чтобы восстановить все поврежденное в правой ноге, и только после реабилитационного периода отправилась лечить голову. Мозгоправство оказалось на редкость неприятным и болезненным процессом, Куро не помогали техники арт-терапии, чтобы успокоиться – она уговорила врачей допустить ее до занятий в тренажерном зале, чтобы сбрасывать напряжение, а потом и перешла в группу обучения айкидо, справедливо рассудив (и убедив в этом психиатра), что это благотворно скажется на ее самооценке.       - В чем проблема была лечиться в Токио? – воспользовавшись налаженным диалогом, спросил Тэкео.       - Вся моя история болезней в Киото, как и хирурги, которые собирали ногу в первый раз. Врачи решили, что к тем же специалистам отправить будет лучше. Благо теперь у меня были деньги на восстановление, а не просто поддержание функции ходьбы.       - Все еще не понимаю, где ты столько заработала.       - Не заработала. Не тебе меня осуждать за не самый приличный источник дохода, - Куро мягко улыбнулась, показывая, что не будет говорить на эту тему.       - Где тебя высадить? Вряд ли ты со мной в салон, - машина уже заезжала в Шибую.       - А вон к тому дому. Дальше сама пройдусь. Спасибо, - Куро кивнула, выражая благодарность, будто Тэкео добровольно согласился ее подвезти.       Выйдя из машины, Курохэби потянулась: почти шесть часов ушло на дорогу. Токио совсем не изменился за пару лет ее отсутствия, и Рюгуджи, подкурив сигарету, отправилась в привычные переулки подслушать, о чем же шепчутся сейчас. От нее старательно прятали все неприятные или волнительные новости: берегли такое хрупкое во время лечения психическое здоровье. Но Куро слишком хорошо знала и членов «Тосвы», и девушек, которые ей звонили, чтобы понимать – иногда что-то да происходило. И тогда она звонила Мамору, всегда умеющему подобрать мягкую формулировку, но не соврать.       Здоровый дядька, с головой ушедший в воспитание уже двенадцатилетней дочери, отошел от криминальных дел, больше стараясь развивать свой бар – опека от него отстала только в последние пару месяцев. И именно Мамору сообщил, что «молодежь поговаривает, что «Тосву» эту вашу скоро разобьют в пух и прах». А Куро только дай повод наконец слинять от порядком надоевших стен стационара – и она его получила. Благо, разговоры о ее выписке велись уже месяц, и под строгое «наблюдайся у местных врачей» ее отправили с миром.       -… Они хотели получить себе Опиздюлятора, но он вроде как отказал, - услышала Куро за углом и мысленно поставила себе галочку: надо узнать.       - Они собрали почти все бывшее «Поднебесье», помнишь их? «Тосва» их уже вроде выносила, думаешь что-то изменилось?       «Чем сейчас занят Кисаки, очень интересно», - вдруг подумалось Куро, но она пошла дальше.       - Я надеялся на кого-то покрупнее, чем шавка Баджи, - до жути высокомерно протянул смутно знакомый голос в очередном переулке, и Куро перебралась наверх: залезла на забор («О, тело помнит, как это делается»), с него на балкон первого этажа и притаилась в темном углу, чтобы видеть разговаривающих: - А девка у тебя ничего такая!       - Завались, ты жалок, - Чифую едва заметно отвел Сакуру за спину, стоя против Мадараме.       - Скоро от вашей «Тосвы» и мокрого места не останется! – расхохотался Шион, но Чифую быстро его заткнул: четко поставленной двоечкой уложил, и добил уже сверху.       - Только и делаешь, что позоришь гопников, - Мацуно раздраженно фыркнул: - Пойдем, Сакура, все в порядке.       Куро тихо умилилась тому, как доверчиво Сакура льнула к Чифую, одетому в форму, дождалась, когда они скроются за поворотом и соскользнула вниз к поверженному Шиону.       - Как давно я этим всем не занималась, аж сама теперь волнуюсь, - промурчала Курохэби себе под нос, склонившись над парнем.       Выудив из его кармана телефон, Куро предсказуемо обнаружила в последних вызовах Кисаки. «Не успокоился, значит», - Рюгуджи тихо вздохнула, и отправилась в свою бывшую – нынешнюю Дракена – квартиру.

***

      - Только ненадолго, у меня смена завтра, - раздался голос Кена в прихожей и Куро, сидя в темноте на кухне, не сдержала улыбки от этого звука: - А это еще чье?       «Вероятно, заметил берцы. Радуешь внимательностью, братец».       - Вряд ли кто-то чужой оставлял бы обувь, - хмыкнул Баджи, и Куро неосознанно улыбнулась еще шире.       - Но из наших никто не носит…       Кен оборвался на полуслове, включив свет на кухне и тупо уставившись на сестру, с чашкой чая опиравшуюся на гарнитур. Длинная коса, переброшенная вперед, неяркий макияж, большая черная футболка с открытым плечом, черные штаны в армейском стиле, берцы в коридоре – Курохэби явно изменилась, и Дракен это понял в первую очередь по спокойному, чуть насмешливому, взгляду. «Как в детстве, только серьезнее» - подумал Кен, расплываясь в улыбке.       - Привет, - просто сказала Куро и уже через секунду была зажата в медвежьих объятиях брата: - Кенни, полегче, я не хочу пока что снова в больницу.       - Что у тебя там, Дракен? – Баджи заглянул на кухню.       - Ты почему не сказала, что выписываешься? – Кен проигнорировал друга, выпуская сестру из объятий: - Я бы тебя встретил.       - Я Тэкео напрягла, - Куро пожала плечами, но глаза сверкнули: она сделала это назло мужчине. Она выглянула из-за плеча Кена, встретившись взглядом с Баджи: - Привет.       - Привет, - Кейске тактично дождался, когда Дракен отойдет поставить чайник, и уже сам обнял Курохэби, аккуратно, но крепко целуя в висок: - Я скучал.       Они созванивались каждый день. Даже когда им не о чем было говорить, Куро просто помогала с японским. Баджи просто не говорил, что уже и сам его подтянул, чтобы хорошо закончить школу: он планировал найти хорошую работу, чтобы Куро в будущем ни в чем не нуждалась. Больше, чем за два года разлуки, Баджи ни разу даже не подумал о том, чтобы рассмотреть кого-то другого на место Курохэби, и дело было даже не в том, что, прощаясь, разбитая и подавленная Куро залезла к нему в комнату посреди ночи, чтобы побыть вдвоем. Он внимательно слушал ее каждый вечер, запоминая, какой она видит свою дальнейшую жизнь (кроме плохих дней, когда Куро видела свое будущее «в гробу в двух метрах под землей, где будет спокойно как в могиле. Ах да, это и есть могила!») и старался понять, как ему воплотить ее представления в жизнь. Для начала – хорошо закончить школу и поступить в университет. А там уже будет видно.       - Блин, я ж уже даже съехать сейчас не смогу, - Кен заваривал чай: - Хотя, может у Майки останусь, надо позвонить ему.       - Я зашла просто поздороваться, Кенни, успокойся. А то бы ворчал потом, что не говорю тебе о своем приезде, - Куро присела за стол, принимая чашку с чаем.       - Тебе есть где остаться? Я сниму другую квартиру, но не в два часа ночи.       - Все хорошо, не переживай. Держи, - Куро протянула брату телефон Мадараме: - По привычке подрезала. Правда это было проще, чем с Ханмой: Чифую хорошо отработал.       - Вот он охренеет, когда узнает, что ты там тоже была, - усмехнулся Баджи.       - Как твое колено? – поинтересовался Дракен.       - Держится, - Куро улыбнулась. Она не говорила никому, что занимается, еще и регулярно увеличивает нагрузку: после того, как Курохэби увезли в Киото, Кен и Кейске чрезвычайно щепетильно реагировали на любую мелочь, и Куро опасалась, что узнай они вес, с которым она приседала – обоих хватил бы инфаркт: - Но без трости очень одиноко. В стационаре не так ощущалось. Может, попозже куплю все-таки новую.       - У тебя стиль изменился, - Кен намекал, что трость может не подойти.       - Ну, я вообще-то выросла, - шутливо надулась Куро: - Вдруг это еще не конец. Вот стукнет двадцать, снова рубашек накуплю.       - А мне и так нравится, - улыбнулся Баджи: - А то обычно рядом с тобой даже как-то неловко, недостаточно официально.       - Не знала, что ты об этом переживал, - чуть приподняла брови в удивлении Курохэби: - Мог сказать, я бы надела другое.       За нейтральными веселыми разговорами прошло несколько чашек чая, и оба парня не могли перестать радоваться, почти физически ощущая, что с Куро наконец-то действительно все в порядке. Сама Курохэби весь вечер искренне улыбалась до боли в скулах, а в голове была только одна мысль: «Я дома».