Пешки

      

Париж, 1587 г.

Казалось, у каждого француза имелся свой свод заповедей, независимый от господствующей повсеместно морали, и только им они были готовы подчиняться. Конечно, если это не перечило правилам двора. Хотя и тогда действовал негласный договор: пока тебя не поймали на обратном, ты — поборник самой высокой морали. В последнее время было выгоднее, если эта самая мораль регламентировалась католической церковью. Сам Кёнсу принимал лишь силу власти и золота. За годы своего нахождения при дворе и сотни прочитанных доносов он окончательно перестал верить в святость каких-либо связей, даже самых близкородственных. Брат спал с женой брата, но мог убить свою супругу, застав её с любовником в постели. Мораль давно стала чем-то зыбким, но собственные честь и долг он ставил выше этого и всё-таки смог найти человека, которого подпустил близко к себе. Хёнджин сразу понравился упорством и готовностью идти до конца в своих убеждениях. Он был младше на десять лет, и иногда, когда Кёнсу смотрел на него, в голове всплывал образ человека, оставившего слишком сильный отпечаток на душе. Возможно, потому он не мог остаться в стороне и в своё время поспособствовал вхождению младшего в число королевских гвардейцев. Дуэли всегда были одним из лучших способов показать себя и подняться выше на ступень. Именно так, когда-то запачкав руки на одном из балов в попытке защитить честь короля, и был замечен Кёнсу герцогом д’Эперноном*. Благородное происхождение, умение владеть оружием и преданность королю — всего этого оказалось достаточно, и молодой гасконец стал одной из теней Генриха III. Позже этот же путь он подсказал и Хёнджину. — Кажется, грядёт очередной бал, — негромко отметил Хёнджин, когда мимо них пронёсся слуга в заботах. Несмотря на затяжную войну, королевский двор всегда напоминал островок иллюзорного спокойствия и довольства. Кёнсу знал, как быстро пустела казна на фоне обострившегося конфликта, но этого почти нельзя было сказать по количеству пиршеств придворных. В этот раз было сразу несколько поводов. — Генриха Наваррского заметили в Париже. — Так то были не слухи? — Хёнджин резко остановился, чуть не сбив служанку с чьей-то ночной вазой. Кёнсу покачал головой и притянул его за руку ближе к себе. — Вечером прибудет испанская делегация*. Вероятно, он тоже будет присутствовать. Нас поставили на охрану в числе прочих. Королевскому гвардейцу не пристало полагаться на предчувствие, но оно Кёнсу подводило довольно редко. После внезапного заключения перемирия* между королём и его зятем католики разозлились ещё больше. Потому далеко не все в Париже были рады внезапному возвращению Наваррского — разве что дамы. Бесконечное число пышных юбок нервными веерами метались по Лувру в подготовке к балу и встрече с одним из самых желанных мужчин Франции. Только вот никакие союзы никогда не заключались просто так, и последней песчинкой на весах спокойствия Кёнсу стал приезд испанской делегации в новом составе. Уже позже вечером по приказу капитана они рассредоточились по всей зале и внимательно следили за собравшейся титулованной публикой. Кёнсу и Хёнджин расположились по левую сторону от трона, откуда было удобно наблюдать за придворными. Возле короля уже сидели королева-мать и его супруга, а за спиной привычно находились герцог де Жуаез и герцог д’Эпернон, верные миньоны* Его Величества. Появление Генриха Наваррского и последующие за этим расшаркивания, направленные лишь на то, чтобы пустить присутствующим пыль в глаза, были встречены с любопытством и женскими вздохами. И нельзя было не согласиться с ними. Темноволосый, по-южному смугловатый и далёкий от изнеженности некоторых придворных мужчин, Генрих выгодно выделялся, даже несмотря на то, что был невысок. Кёнсу внимательно следил за происходящим и не мог не отметить, что даже из приближённых к королю не все были довольны этой демонстрацией заключённого союза. Испанская делегация смогла добраться лишь через какое-то время. И то, что их приняли позже, тоже было показательным. Когда прозвучало знакомое имя, Кёнсу застыл и задержал дыхание. Смуглый, крепко сложенный, затянутый в расшитый золотом кафтан, посол уверенно вышагивал к трону для приветствия короля. Чёрные пряди по-испански коротко стриженных волос выглядывали из-под традиционного берета, который был всегда так ненавистен Кёнсу. Посол что-то говорил, улыбался, но для гасконца все звуки исчезли. Прошло больше десяти лет с того момента, как этот человек покинул французскую землю и жизнь Кёнсу, оставив после себя — затянувшуюся, как казалось до этого мгновения, — рану. Гвардеец, державшийся чуть в тени, пока не был открыт чужому взгляду. Это дало немного времени на то, чтобы взять себя в руки и сделать наконец-то вдох. Кёнсу облизал резко пересохшие губы и хрипло втянул воздух, который будто обжёг лёгкие. Он прикрыл глаза и заставил себя оторвать взгляд, чтобы оглядеть остальных членов делегации. Если бы не старые раны, Кёнсу точно в первую очередь прикипел бы взглядом к яркой девичьей фигуре. Невысокая, аккуратно сложенная, в многослойном одеянии золотых тонов из дорого расшитой ткани, юная испанская маркиза, казалось, мгновенно очаровала всех мужчин. Девичья талия, затянутая в тугой корсаж, приподнимающий молодую грудь, казалась хрупкой, как тонкая ваза. Округлое глубокое декольте лифа, так сильно отличавшегося от принятой в Испании традиции, будто сразу говорило о том, что будущая новая фрейлина королевы оставила родной дом и открыта всему новому. Всему, что могут предложить все, кто оказался очарованным так не по-французски чуть смугловатой кожей и светлыми локонами, выпущенными из высокой причёски, покрытой инкрустированной вуалью. С искренним смущением и румянцем на щеках после глубокого реверанса перед королём, она была поистине... — Прекрасна... Послышавшийся рядом сдавленный выдох заставил Кёнсу резко обернуться. Хёнджин, жадно всматривающийся в женскую фигуру, казалось, позабыл обо всём на свете. И это был тот самый момент падения, который случался с каждым в их двадцать лет. Позже, на балу, Кёнсу старался не терять из виду главных героев всех пересудов на ближайшие несколько дней, если не месяцев. Испанцы отдыхали, с удовольствием вливаясь во французское общество. Даже посол, которого гасконец всячески старался не цеплять взглядом. Политика оставалась лишь политикой, когда вино пьянило разум, а музыка заставляла сердце стучать быстрее. Такую роскошь могли позволить себе не все. — Ты держишься слишком близко, — проговорил Кёнсу, удерживая Хёнджина возле себя. Совершенно окрылённый новыми чувствами, младший всё время любовался маркизой, которая была в центре внимания всего двора на балу. Хёнджин, будто привязанный, следовал за ней, но сохранял достаточно рассудка, для того чтобы не переходить черту. — Я не видел девушки чудесней, — даже не взглянув на старшего, ответил влюблённый. Кёнсу нахмурился и покачал головой в надежде, что это быстро пройдёт. — Лучше поскорее выбрось это из головы. Ты должен думать о защите Его Величества, а не следовать за пышными юбками. Хёнджин повернулся к нему и серьёзно ответил: — Я помню. И долг мой всё ещё находится на первом месте. Кёнсу пару мгновений всматривался в его глаза, а потом вздохнул и отпустил чужую руку. Через это нужно было пройти самостоятельно, только бы не натворил дел... Хёнджин снова отвернулся и приложил ладонь к груди, сжимая ткань камзола. Кёнсу проследил за его взглядом. Юная маркиза кружилась в танце с главным героем множества придворных романов. Генрих Наваррский, как всегда окутывающий обаянием как прелестниц, так и мужчин, желавших убить его в собственной постели, тоже пал жертвой чар юности. — Мне нужно на воздух, — негромко бросил младший и спешно удалился, смешавшись с толпой. — Прекрасная Фелиция. Всего лишь один вечер, а уже разбила несколько сердец. Кёнсу не вздрогнул лишь потому, что вовсе не был в силах пошевелить и пальцем. Казалось, даже сердце остановилось на краткий миг. Прежде чем разогнаться с новой силой и позволить хозяину взглянуть в чужие тёмные глаза с внимательным прищуром. Однако держать лицо Кёнсу научился ещё до того, как попал ко двору. — Отчего же такую драгоценность Испания отдала французскому двору? — Мы любим делиться прекрасным, — искушающе улыбнулся посол. — Лучше сделать это до того, как вы снова решите что-то у нас позаимствовать. — Разве это мы желаем что-то отобрать у вас? — «Отобрать»? Какая категоричность, — тот цокнул языком и взболтал вино в кубке, будто действительно ждал ответа. И Кёнсу хотел бы промолчать, да не смог. Хотелось уколоть, вернуть себе безразличие за беседой или неприязнь. Так было бы гораздо проще. — Французский двор — не лучший выбор для молодой особы, чью стыдливость так ревностно берегли до этого момента. Или та самая стыдливость предназначена определённому человеку? Прямая провокация и говорящий взгляд на Генриха Наваррского, полностью завладевшего вниманием мадемуазель. Кёнсу всегда был лишь исполнителем, и интриги никогда не являлись его сильной стороной. Зато в этом был силён кое-кто другой, и его точно не стоило недооценивать. — На что это вы намекаете, месьё королевский гвардеец? Знал, кем являлся Кёнсу теперь. Значит, это было известно и испанской короне. — А вы усмотрели в этом намёк, месьё испанский посол? Борьба взглядов, в которой проигравшим отчего-то признал себя не гасконец. — Не наскучило делать вид, что мы не знакомы, Кёнсу? Всё-таки позволил себе. Обратился по имени. Гвардеец зло сжал зубы и бросил взгляд исподлобья. — А разве я тебя когда-то действительно знал, Чонин? От обиды, проскользнувшей в вопросе, стало тошно самому, и Кёнсу принял лучшее решение, которое ещё было способно предотвратить возможную катастрофу. — Вынужден вас оставить. Желаю приятного вечера, месьё посол. Кёнсу изобразил поклон и постарался раствориться среди танцующих, чтобы не ощущать на себе тёмного взгляда. — Вы с ним знакомы? — настиг его Хёнджин, который, оказывается, вернулся уже давно и не решался подойти. — С кем? — Вы ведь поняли, — не дал младший уйти от ответа. — Это новое назначение. Откуда вы можете знать посла, если он раньше не был во Франции? — Тебе показалось. Не забивай свою голову всякой ерундой. Помни, за что ты получаешь своё жалование. Кёнсу сорвался и тут же, поняв это, мысленно отругал себя за резкость. Он никогда не позволял себе так разговаривать с Хёнджином. Но вопрос, заданный из чистого любопытства, разбередил старую рану. Когда-то Кёнсу, ещё не представленный ко двору, в городе случайно столкнулся с незнакомцем. Высокий парень, навсегда запомнившийся яркой улыбкой на смуглом лице и вихрами непослушных тёмных волос, будто заставил иначе взглянуть на Францию. Он говорил с акцентом и умело избегал всех вопросов о своём происхождении. Лишь загадочно улыбался, рассказывал про солнечную Испанию и обещал когда-нибудь показать лично все самые свои любимые места Мадрида. Всего одно лето и частые встречи, которые от рассказов перешли к жарким поцелуям и первой близости, превратили Кёнсу во влюблённого слепца. Глаза Хёнджина, глядевшие на маркизу с таким восхищением, напомнили о проявленной когда-то собственной слабости. Потому желание защитить от возможной боли взметнулось с новой силой. Кёнсу уж точно знал, как может быть. — Извини, Хёнджин, я не хотел. — Нет, вы правы. — Младший упрямо поджал губы, поклонился и сделал шаг назад. — Займусь патрулированием коридоров. Он быстро ушёл, заставив Кёнсу чертыхнуться. Этот день заканчивался скверно. Гасконец ещё раз оглядел придворных, ничего не замечавших в своём веселье, и наткнулся на пристальный взгляд человека, которого он так хотел, но так боялся увидеть все эти годы. Кёнсу нахмурился и мотнул головой. Ему нужно было срочно найти капитана. Кажется, что-то происходило.

***

Когда Кёнсу называл этот день скверным, он ещё не знал, что после заката в его комнату решит проникнуть незваный гость. Он уже снял камзол, оставшись лишь в простой легкой белой рубашке с завязками у горла, когда за стеной раздался шорох. Кёнсу насторожился и подошёл ближе к комоду, который давно специально пододвинул к стене, перегородив тайный ход. Все невидимые дороги Лувра в первую очередь были изучены королевскими гвардейцами. Шорох повторился, но уже громче, будто кто-то пытался проскрести себе выход. Кёнсу схватил шпагу и решительно отодвинул комод. Через мгновение тайный ход открылся, и гвардеец приставил оружие к горлу ночного гостя. — Не такой встречи я ждал, но не стану отрицать, что заслужил. Несмотря на опасность лезвия у дёрнувшегося кадыка, говорил Чонин привычно насмешливо. Уверенный, что теперь ему точно ничего не сделают, он осторожно поднял руку и снял накинутый капюшон плаща. Только вот Кёнсу не спешил опускать шпагу. — Я не думал, что ты когда-нибудь захочешь увидеть меня снова. Ты позволил взять себя под стражу, только чтобы сбежать от меня. А теперь пробираешься ночью через ход, о котором вообще не должен знать. Так назови мне хоть одну причину, по которой я не должен убить тебя прямо сейчас? — Я важное лицо, и за моё убийство тебя казнят следом? — Чонин обезоруживающе улыбнулся и отодвинул оружие от себя, шагнув ближе. Он был чертовски прав, и это злило ещё больше. Кёнсу раздражённо дёрнул щекой и мрачно проследил за ночным гостем, который по-хозяйски прошёл в небольшую комнату и сел на кровать. Видно, стул, стоявший у письменного стола, привлёк его меньше. — Что ты здесь забыл, чёрт возьми? — не выдержал Кёнсу затянувшегося молчания. — Тебя. Кёнсу шумно втянул воздух, сжав от злости зубы. — Убирайся. Что бы там ни было снова в твоей голове, убирайся. Чонин встал с постели и хотел было шагнуть ближе, но наткнулся на выставленную шпагу. — Кёнсу, тогда я действительно не мог поступить иначе. Я бы подставил и тебя. — О, какое благородство! — выплюнул зло гасконец, почувствовав, как застарелая обида вновь заструилась по венам. Он знал. Знал, что больше десяти лет назад мальчишка, которому он отдал всего себя, лишь в свободное время дурил ему голову. Будущий посол оказался честолюбцем, желавшим доказать, чего он стоит. И Кёнсу своими руками ему в этом помог. Больше он не собирался так глупо не попадаться. — Чего ты добиваешься на этот раз? — Кёнсу... — Отвечай! Чонин замолчал на какое-то время и посмотрел с такой тоской, что заныло сердце. Но Кёнсу приказал себе вспомнить, что перед ним стоял прекрасный лицедей. — Обиженный француз страшнее дикого зверя, верно? — испанец натянуто улыбнулся, постаравшись вернуть разговору шутливый тон. Но Кёнсу был не в том настроении. — Иронично, что эта природная агрессивность просыпается так часто именно в ярых католиках. Фраза, сказавшая так много и ещё раз напомнившая о том, что они были по разные стороны. Пусть всё и было сложно с самого начала. — Хорошо. Если ты хочешь серьёзного разговора, пусть будет так. Чонин поднял руки в примирительном жесте и вернулся на кровать. Кёнсу пару мгновений обдумывал, стоило ли оно того, но всё-таки поставил стул на середину комнаты, усевшись напротив гостя, собравшегося с мыслями. — Мы знаем, что сейчас ситуация становится всё более напряжённой. Перемирие с предводителем гугенотов разозлило католиков, хоть и не было пока подписано никаких бумаг. Они ожидаемо обратились к Испании, это не секрет для вашего короля. Мы лишь наблюдаем и решаем, что делать дальше. Но если хочешь знать моё мнение... Наверное, за всю историю Франции никого не поносили так сильно подданые, как действующего короля. Это ли не повод задуматься, та ли сторона была выбрана? — Считаешь, что выбор стороны должен зависеть от того, какая из них кричит громче? — раздражённо бросил Кёнсу. Ему в корне не нравилось направление разговора. — Не считаю. Но затянувшаяся война не приносит никой пользы. «Не довольствуясь шерстью, он желает содрать с народа ещё и шкуру», как любят говорить лигёры, — задумчиво протянул Чонин, будто ждал какой-то мгновенной реакции на свои слова. Усмехнулся и добавил: — Я удивлён такой вассальной верности. Как давно платили хоть кому-то из придворных? Вероятно, жадность не бередит их душу. — Жадность присуща каждому, просто в разной степени. Тебе же не кажется достаточным само твоё возвращение. Нет. Ты пытаешься залезть мне в душу, ещё и интриги плести умудряешься, заходя издалека. Тебе ли кого-то упрекать в чрезмерности! — у Кёнсу кончилось терпение, и он резко поднялся, заставив испанца сделать то же самое. — Твоё время вышло, я больше не хочу ничего слышать. — Кёнсу... — Замолчи, — почти прошипел гасконец, шагнув ближе. — Когда-то ты обманом заставил помочь вашим, а теперь заявляешься сюда и предлагаешь предать короля. Я прямо сейчас могу пойти с этой информацией к капитану, и меня послушают. — И будешь ты казнён, потому что не сможешь ничего доказать. Чонин резко стал серьёзным, полоснув опасным взглядом. Кажется, не так он себе представлял этот разговор. — Или мне чудом поверят, и тогда твоя казнь станет ещё одним доказательством сговора Гизов с Испанией. — И как? Ты сделаешь это? — Чонин резко шагнул ближе, нависнув над гвардейцем, который на мгновение пожалел, что оставил шпагу в стороне. Кёнсу жадно вгляделся в чуть заострившиеся с возрастом черты чужого лица и понял, что нет. Пока не мог. Стало стыдно за собственную слабость, которой не должен был обладать гвардеец Его Величества. — Чего ты добиваешься? — устало наконец-то спросил Кёнсу. — Я уже ответил: тебя, — хрипло отозвался Чонин, в напряжении застыв напротив. — Теперь, когда действительно важно выбрать сторону, я хочу, чтобы мы стояли рядом. Он сделал ещё один короткий шаг и неспешно, будто боялся получить в ответ клинок в живот, коснулся чужого лица. Сердце дрогнуло, и Кёнсу нервно облизал губы, которые тут же ошпарили горящим взглядом тёмных глаз. Хотелось рассмеяться от всей абсурдности происходящего. Интересно, а к остальным решили какой подход найти? — Готов отречься от своего короля? — криво улыбнулся Кёнсу, позволив горячей грубой ладони лечь на щеку. — Кёнсу... — Я — тень Его Величества, и буду защищать его ценой своей жизни. Даже если опасностью окажешься именно ты. Чонин печально улыбнулся, будто смотрел сверху вниз на наивного ребёнка, который заслуживал лишь снисхождения. Это злило. Кёнсу раздражённо мотнул головой, избегая чужого прикосновения, и глянул исподлобья. — Разве ты ещё не чувствуешь? Кёнсу много всего чувствовал, но стоящий перед ним человек был последним, с кем он хотел что-либо обсуждать. — Твоего чесночного дыхания? Вполне. Чонин усмехнулся на невинный укол. — Нет, привкуса обречённости даже в сегодняшнем вечере. — А не слишком ли ты много на себя берёшь? Уже празднуешь победу? — Нет, не свою. — Чонин ухмыльнулся абсолютно незнакомо. Так, что в груди полыхнуло и спустилось к животу. Поблёскивающие в полутьме глаза обожгли взглядом губы, которые отчего-то пересохли. А испанец вдруг подарил мягкую улыбку, будто окончательно в чём-то убедился для самого себя, и продолжил: — Но и за ней дело не станет. Кёнсу нервно сглотнул и тут же захотел скрыться, заметив, как ответно дёрнулся чужой острый кадык. — Пока есть король, жив и мой долг. Это мой окончательный ответ. Прощай. Кёнсу шагнул в сторону, освобождая путь к тайному ходу. Чонин задержал на нём взгляд, но послушно накинул капюшон. Уже почти скрывшись в темноте, он напоследок обернулся: — Я тебя услышал, Кёнсу. Стена с глухим звуком вернулась на место, и Кёнсу осел на кровать, почувствовав, как резко его покинули все силы. Он упёрся локтями в колени и запустил пальцы в отпущенные волосы, с силой сжав пряди. Боль отрезвила и помогла взять себя в руки. Над головой будто раздался призрачный звон лезвия гильотины. Нужно было что-то делать. Он метнулся к письменному столу и заскрипел пером. Слуга, несмотря на позднее время, прибежал довольно быстро. Кёнсу протянул ему письмо. — Передай срочно капитану и без ответа не возвращайся. Плести паутину словес Чонин умел как никто другой, но Кёнсу был достаточно умён, для того чтобы не брать на веру чужие сладкие речи. Слуга вернулся скорее, чем гасконец рассчитывал, и передал коротко: — Сеньор де Луаньяк сказал, что даёт добро. Лишним не будет. Кёнсу отрывисто кивнул, довольный, что не успел передумать. И добавил: — Позови ко мне Хёнджина. Когда младший, всё ещё державшийся чуть отстранённо, явился, Кёнсу уже заготовил ответы на большинство возможных вопросов. Потому не стал заходить издалека. — С завтрашнего дня ты будешь приставлен к покоям маркизы. — Хёнджин распахнул глаза и качнулся вперёд, а Кёнсу поспешил продолжить: — Ты должен внимательно следить за каждым её шагом, а также за её посетителями. Служанку мы тоже выделим ей одну из наших, потому особенно обращай внимание на поручения для испанок. Если спросят, для чего охрана, скажешь, что это забота Её Величества о новой фрейлине. Для отчёта будешь приходить ко мне каждый вечер. Если что-то срочное, докладывай немедленно тоже мне. Если нет вопросов, можешь идти отдыхать. — Есть, — быстро ответил Хёнджин, невольно повысив голос. Длинные пальцы нервно сжали рукоять пристёгнутой к поясу шпаги. — Могу ли я узнать причину? Кёнсу ждал этого вопроса. — Сеньор де Луаньяк не уточнял. Хёнджин нахмурился, заставив Кёнсу на мгновение пожалеть о принятом решении, но на лице младшего быстро проступила решительность. — Хорошо. Могу я идти? — Иди, Хёнджин, — уже мягко отозвался Кёнсу и улыбнулся. — Отдохни. В Лувре теперь будет очень неспокойно. Хёнджин кивнул и покинул чужие покои с еле заметной улыбкой на губах. Слишком мечтательной для того, чтобы Кёнсу снова засомневался. Пусть он и не был мастаком интриг, попытаться стоило.