Пешки

Осень 1587 г.

Кёнсу был прав, когда предсказывал грядущие беспокойства. Разве что коснулись они не только Лувра и перешёптываний в кулуарах, но и всей Франции. Испанская делегация, казалось, стала последней каплей для Гизов, и среди дворянства начала подниматься новая волна недовольства. — Разве мы не были уверены в том, что Испания в союзе с Гизами? К чему теперь их показательные выступления? Капитан нахмурился, явно озадаченный теми же мыслями. Они не были политиками, потому зачастую имели дело уже с последствиями чьих-то интриг или с поручениями, эти самые интриги продвигающими. Но всякий горожанин даже в борделе не оставлял разговоров: Париж стал центром столкновения католиков и гугенотов, которые теперь собрались вместе в Лувре. Такое было впервые, и все с волнением ждали, когда случится следующее обострение. — Испанцы уже несколько месяцев пьют французское вино и ведут отвлечённые разговоры. Их посол заливается соловьём о важности мирного решения, но явно к чему-то подталкивает... Не нравится он мне. Кёнсу чувства капитана разделял, хоть и казалось это больше самовнушением. — А что по поводу девчонки? — выдернул из мыслей вопрос. — Пока ничего. Никаких особых гостей, поручений и разговоров. Занимается тем же, чем и остальные фрейлины Её Величества. Разве что интерес Генриха Наваррского стал более явным. Луаньяк ухмыльнулся. — Есть ли при дворе хоть одна юбка, которая прошла мимо него? Может, стоит вернуть Хёнджина, чтобы он не тратил время впустую? Кёнсу мрачно хмыкнул. Ему всё ещё казалось, что постельными делами тут не ограничится. — Юная маркиза является дочерью одного из важных людей, приближённых к королю. Но внезапно её послали в эпицентр конфликта и позволили сблизиться с предводителем гугенотов, хотя сами они являются ярыми католиками? — Считаешь, всё не просто так? — Считаю, капитан, потому настаиваю, чтобы мы продолжили наблюдать. — Хорошо, — вздохнул сеньор де Луаньяк. — Посмотрим. Вдруг твоё предчувствие тебя не обманет. Кёнсу был в этом уверен, потому старался внимательно следить за событиями. Он верно исполнял все приказы, сопровождая короля, если выпадала его смена, и не забывал приглядывать за придворными. Несмотря на, казалось, царившую беззаботность, то тут, то там проскальзывали опасные разговоры. И, конечно, один человек нарушал душевный покой, если от него не удавалось скрыться. — Великолепие, изысканность, рафинированность, фарс. Чонин всегда находил его сам. В этот раз Кёнсу не помогло даже то, что он спрятался в алькове, наблюдая за очередным пиршеством господ. — Решили поиграть в слова, месьё испанский посол? — А вы присоединитесь, месьё королевский гвардеец? — Гляжу, вы явно заскучали в обществе французских дам. Произнёс и тут же мысленно выругался, увидев, как мгновенно расплылась на чужом лице широкая улыбка. Довольнее был только кот, который вечно пробирался к ним на кухню и воровал сливки. — Ревнуешь? — усмехнулся Чонин и придвинулся ближе. Поднесённый к губам кубок с вином скрыл от наблюдавших его порочную улыбку. — Зря. Ни одна дама не сравнится с тобой. Вопреки всему, внутри что-то сладко ёкнуло в ответ на эту легкомысленную фразу. Но Кёнсу не мог себе позволить очередную слабость. — Я мог бы поспорить. Ваша последняя партнёрша необычайно хороша. Чонин бросил взгляд на даму, кокетливо поглядывающую в их сторону. Будто вовсе забыл, как она выглядит. — Нравится? — испанец криво улыбнулся. — Могу вас представить друг другу. Правда, у неё есть супруг, который прямо сейчас проигрывает в карты их состояние. — Что вы, лучше познакомьте меня с чудесной маркизой, о которой только все и говорят. Кёнсу постарался добавить энтузиазма в голос, но вышло скверно. Он против воли напрягался каждый раз, когда видел Хёнджина, наблюдавшего за юной Фелицией. Младший гвардеец слишком усердно выполнял своё поручение. — Боюсь, придётся встать в очередь. — Чонин широко улыбнулся и мягко взглянул на девушку, которая кружилась в танце с очередным кавалером. Кёнсу давно заметил их близость. Чонин относился к маркизе необычайно тепло, будто вывел в свет свою младшую сестру, которая являлась поистине семейной драгоценностью. И Кёнсу вполне мог с этим согласиться: девушка сияла больше, чем украшавшие её творения испанских мастеров. — Но разве ты не знаешь её уже достаточно хорошо? — вдруг остро посмотрел на него Чонин. — Мне казалось, твой парнишка тебе давно рассказал всё — даже то, как часто уносят стирать её вещи. Кёнсу и не надеялся, что их манёвр с внезапной охраной останется незамеченным. Только не для Чонина. Но так просто сдавать позиции гасконец не собирался. — Вы подозреваете, что за опекой Её Величества стоит что-то ещё? Чонин поцокал языком и взглянул на него с восхищением. — Кажется, со светскими беседами у тебя становится всё лучше. Он резко придвинулся к Кёнсу, когда танцующих стало больше, и заставил шагнуть назад в тёмный альков, почти спрятав от чужих глаз своей спиной. Кёнсу почувствовал, как на мгновение сбилось дыхание, когда он оказался так близко к испанцу на глазах у всего двора, который, впрочем, не обращал на них никакого внимания. — Меня сложно перехитрить, ты ведь и так это знаешь, — почти прошептал в губы Чонин, заставив сглотнуть. — Это не значит, что никто не станет пытаться. — Только вот пока тебе удаётся обмануть лишь самого себя. Испанец внезапно провёл горячими пальцами по щеке Кёнсу и мазнул по пересохшим губам, заставив нервно пройтись по ним языком. Либо во всём была вина полутьмы алькова, скрывшего их от посторонних глаз, либо внезапная фантазия сыграла с Кёнсу злую шутку, но чужие тёмные глаза показались такими нуждающимися, что защемило сердце. — Я услышал тебя в прошлый раз, Кёнсу, но не обещал, что сдамся. Всё время, что я буду находиться здесь, я буду стараться тебе доказать, что ты тоже этого хочешь — снова быть рядом. А я держу своё слово. Он резко отступил, будто даже секунда промедления могла привести к непоправимому, и затерялся среди танцующих. В это мгновение он и вовсе показался лишь призраком прошлой жизни. Кёнсу устало прикрыл глаза и откинул голову, с силой приложившись о стену. Боль немного отрезвила и заставила вернуться в мир, где его сердце так быстро отсчитывало приближение скорого поражения.

***

За все свои двадцать лет Хёнджин ни разу не испытывал такого — этого щемящего ощущения в груди, когда чужая хрупкая фигура только мелькала вдалеке. Ему казалось, что до встречи с прекрасной маркизой он и вовсе не жил. Всё вокруг будто стало в разы ярче, а еда теряла свой вкус, если он долго не видел чудесную улыбку, и воздух... Воздух казался менее нужным для жизни, чем чужой искристый смех, будто наигрывающий мелодию на струнах души молодого гасконца. Фелиция... Прекрасная Фелиция, которую по имени он мог себе позволить звать лишь в мыслях, занимала оные так сильно, что ему становилось до смерти стыдно перед наставником, перед капитаном, перед самим королём. Казалось, миссия, возложенная на него, должна была стать самым счастливым временем в его жизни, но она стала настоящей пыткой. Видеть каждый день маркизу и не иметь шанса даже заговорить с ней, смотреть, как она раздаривает улыбки и свой смех всем вокруг, кроме него самого... Вероятно, Господь назначил ему эту кару за какие-то огромные грехи его предков. Первое время Хёнджин мог только наблюдать со стороны и заставлять себя сливаться со стенами. Ведь именно так пристало выглядеть страже — незаметно, как предмет мебели. Но получалось это не всегда. А спустя несколько месяцев Хёнджин осознал, что наблюдал не он один. Во время очередного бала ему пришлось отлучиться по важному поручению капитана, и он не смог наблюдать за маркизой и её очередном триумфом у французской публики в числе прочих прелестниц. Пусть новые для двора лица и быстро примелькались, очарование испанской красавицы не вычёркивало её из списков самых желанных девушек. А вечером, когда все развлечения подошли к концу, они встретились уже у покоев маркизы. Она была в сопровождении своей испанской служанки, одетая в одно из самых прекрасных платьев нежного голубого цвета. И, кажется, впервые посмотрела прямо на Хёнджина. — Вас не было на балу. Фраза прозвучала так робко, будто девушка боялась встретиться с мгновенным осуждением. А Хёнджин растерялся, нервно сжав пальцы. Захотелось даже обернуться и проверить, не стоял ли за его спиной кто-нибудь ещё. Но нет, это прекрасное создание обращалось именно к нему. Не услышав ответа спустя какое-то время, Фелиция подняла глаза, которые тут же скромно потупила. Вероятно, восторг и неверие, исказившие лицо изумлённого гасконца, спугнули. Хёнджин сглотнул и поспешил что-то сказать, чтобы не произвести впечатление полного идиота. — Простите, мадемуазель, что-то случилось на балу? — спросил и тут же ощутил, как страх и ярость проскользнули пеленой перед глазами от предположения. — Вас кто-то обидел? — Нет-нет, что вы! — поспешила возразить маркиза, видимо, расслышав угрозу в его голосе. — Просто... обычно вы... Забудьте! Она суетливо огляделась и тут же забежала в свои покои. Служанка хихикнула и юркнула вслед за ней, оставив застывшего Хёнджина перед закрытой дверью. — Идиот! — прошипел гасконец, со злостью взлохматив аккуратно до этого зачёсанные назад волосы. — Какой же ты идиот... Новые потоки брани в его сторону прекратила снова распахнувшаяся дверь. Светлокудрая голова маркизы оказалась внезапно слишком близко, и Хёнджин отпрянул на пару шагов. — Я лишь хотела сказать, что с вами... С вами мне спокойнее. Она мягко улыбнулась и так же внезапно исчезла за дверью, из-за которой послышалось едва различимое девичье хихиканье. А Хёнджин мысленно окрестил тот день лучшим в своей жизни. То была первая улыбка Фелиции, которую она подарила только ему одному. После этого первого шага, о котором Хёнджин не смел и мечтать, казалось, мир полностью преобразился. Теперь каждый раз, когда маркиза выходила из покоев, они одаривали друг друга приветствиями и улыбками, которые становились смелее с каждым днём. Большую часть времени Фелиция находилась в компании Её Величества и других фрейлин, если то были не часы трапезы или организованные королём развлечения. Другие дамы, приближённые королевы, к которым тоже для вида приставили охрану, кокетливо смотрели на держащегося чуть в стороне Хёнджина и позволяли себе отпускать неподобающие леди шутки. Впрочем, маркиза, пусть и заливалась иногда от них румянцем, умело парировала и переводила тему. Искусству вести беседы она явно училась у испанского посла, тоже нередко проводившего с ней время. Вопреки всему, крепкий и красивый испанец, по которому так вздыхали покорённые французские дамы, не вызывал ревности. На Фелицию он смотрел почти по-отечески и никогда не позволял себе ничего лишнего. Лишь целовал аккуратную ручку во время встречи и прощания. Зато другой человек вызывал всё тёмное, на что, как казалось до этого, Хёнджин способен не был вовсе. Генрих Наваррский, известный своим списком многочисленных побед, был очарован не меньше Хёнджина. Или так лишь казалось. Гасконец поставил бы тысячу экю на то, что такие вечные любовники не были способны на глубокую привязанность. Он не стоил и пальца прекрасной Фелиции, но продолжал пытаться коснуться этих самых пальцев не только в танце. Однако он не пересекал черту и не смел портить репутацию юной фрейлины, хоть весь двор уже и делал ставки на то, как скоро испанская маркиза займёт своё место в числе фавориток возможного короля Франции. Но в один прекрасный вечер всё изменилось. Днём приставленная служанка сообщила, что маркизе передали письмо, которое она прочла и тут же сожгла, и после этого госпожу как подменили. Непривычную хмурость и задумчивость на красивом лице отметил и Хёнджин. А вечером, когда он должен был уже покинуть свой пост, дверь покоев Фелиции осторожно приоткрылась, и женская фигура в плаще поверх шелестящего юбками платья выскользнула в коридор. — Уже довольно позднее время для прогулок, мадемуазель, — показался из темноты Хёнджин, заставив испанку вздрогнуть. Она медленно обернулась, но капюшон не сняла. Лишь по тонким пальцам, нервно смявшим юбки, было понятно, что девушка нервничала. — Мне нужно отлучиться... — Девушке так поздно одной небезопасно гулять по Лувру. — Мне нужно в город. — В город? — Хёнджин возмущённо шагнул к ней ближе и понизил голос. — Там ещё опаснее! Вам лучше вернуться в свои покои. — Вы не понимаете!.. — Мадемуазель, я буду вынужден доложить... — Хёнджин! — умоляюще воскликнула девушка, коснувшись его груди. Его имя, впервые прозвучавшее прекрасным голосом, и внезапное прикосновение пустили сердце вскачь. — Прошу... Мне действительно нужно. Гасконец принял для себя решение непозволительно быстро, отринув любые сомнения. Он несмело поднёс свою ладонь к груди, где ещё покоилась чужая, сбившая дыхание, но не посмел коснуться. Лишь приблизил настолько, что смог ощутить исходившее от нежной кожи тепло. — Я поеду с вами. Одну я вас не отпущу. Она сомневалась лишь мгновение, а потом вздохнула и согласно кивнула. Оказалось, что карета была уже тайно запряжена. Хёнджин отметил для себя позже обязательно поговорить об этом с наставником. Даже находясь на их территории, испанцам удавалось делать что-то без их ведома. Лишь кучер и они вдвоём. Только когда они тронулись, Хёнджин осознал, насколько смущающей была ситуация. Они с маркизой были наедине. Ночью. В тесной карете. Его колени невольно касались девичьего платья, заставляя неловко отводить взгляд. Но нарушить тишину он первым не смел, внимательно вглядываясь в сменяющийся вид. Он пытался запомнить путь к месту их назначения. А двигались они к озеру в парке, где так любили гулять женатые пары или прекрасные дамы и господа, желавшие увидеться со своими возлюбленными. Хёнджин невольно коснулся груди, где заныло сердце. Их карету ждал Генрих Наваррский. Фелиция бросила будто извиняющийся взгляд на гвардейца и выскользнула из кареты, подав свою руку мужчине. Хёнджин остался незамеченным в темноте и воспользовался этим для наблюдений. Когда пара немного отдалилась, он выбрался наружу и постарался подобраться поближе. Вино, лёгкие закуски и свечи, расставленные слугами, явно говорили о характере тайной встречи. Хёнджин тысячу раз пожалел о принятом решении. Наблюдать за тем, как другой мужчина пытался очаровать девушку, к ногам которой гасконец был готов положить всю Францию, было поистине больно. А очаровывать Генрих умел, как говорили о нём. Разве что видеть этого раньше не приходилось. Теперь Хёнджин мог лично наблюдать прекрасные и бесконечные комплименты, ловкие смены тем для разговора и даже шутки, на которые пусть и неуверенно, но всё же улыбалась Фелиция. Прекрасная Фелиция, которая чувствовала себя такой скованной в его присутствии в карете всего мгновение назад, будто стала другим человеком. Расточала очарование и позволяла целовать себе руки. Благо, лишь руки. Казалось, большего Хёнджин бы точно не пережил. Когда встреча подходила к концу, Хёнджин наказал кучеру подхватить его за поворотом и постарался побыстрее скрыться, чтобы его точно не заметили. Он ловко распахнул дверь показавшейся через какое-то время кареты и запрыгнул на ходу, вызвав испуганный девичий вскрик. — Спокойно, мадемуазель, это я. — Боже, как вы меня напугали! А если бы вы пострадали? Как вы можете быть способным на такое безрассудство? — Безрассудство? Мне казалось, что встреча юной леди со взрослым мужчиной ночью без сопровождения — вот что такое настоящее безрассудство. Не сдержался, не смог промолчать. В полутьме блеснули обидой красивые глаза, и Хёнджин нахмурился, отвернувшись. — Прошу прощения, мадемуазель, я не имел права высказываться подобным образом. — Всё не так, — тихо произнесла Фелиция с вернувшейся вдруг робостью. — Что бы вы ни думали, всё не так... Не для меня. Хёнджин не ожидал получить хоть какой-то ответ, а уж тем более — оправдания. Снова поставил желанную девушку в неловкую ситуации, позволив себе лишнее. — Вы не обязаны мне ничего объяснять. Девичьи пальцы сжались, и гвардеец невольно бросил на них взгляд. Именно эти кисти недавно целовал другой мужчина. Будто услышав его мысли, маркиза с силой вытерла руки о подол, словно старалась избавиться от чужих прикосновений. Девушка вдруг подалась ближе к нему и произнесла еле слышно, будто не могла в сказанном признаться себе самой: — Но я хочу. Хочу, чтобы вы не думали обо мне плохо. Другие — пусть, но если так будете думать вы... Я не знаю, что со мной случится. — Отсюда ваша робость? Я могу дать вам обещание никому не докладывать о вашей сегодняшней встрече с возлюбленным... — Боже, нет! — ахнула девушка. — Всё не так, всё совсем не так. С ним смелее... — Я видел, — резко прервал её гвардеец с затаённой болью. — Вы не хотите слушать! — отчаянно укорила маркиза, заставив гасконца поджать губы. — Всё это потому, что мне всё равно. А робость... Я робкая с вами, потому что ваши чувства мне небезразличны. Хёнджин замер. Он и надеяться боялся, что когда-нибудь самая прекрасная из встреченных им девушек с ним заговорит, а теперь она признавалась в небезразличии. Он подался вперёд и взял аккуратные ладони в свои, большие и влажные от нервного напряжённого ожидания каждой секунды соприкосновения с мягкой девичьей кожей. Приложив одну дрогнувшую ладошку к своей щеке, он оставил жаркий поцелуй на внутренней стороне другой. Там, где не побывали чужие губы. В попытке выжечь воспоминания об этих прикосновениях. — Прекрасная Фелиция, разве же я могу думать о вас плохо? Она вдруг всхлипнула, но не решилась податься вперёд. Лишь улыбалась и блестела влажными глазами во тьме кареты. А Хёнджин целовал каждый пальчик самых прекрасных и нежных рук в желании больше никому не давать возможности даже коснуться. — Как сложно, — прошептала Фелиция, сжав большую ладонь гвардейца и оставив внезапный лёгкий поцелуй на согнутых костяшках мужских пальцев. — Как же всё сложно. — Я знаю, — так же прошептал Хёнджин и всё-таки подался вперёд, заключив в успокаивающие объятья. Маркиза прижалась с такой нуждой, будто погибала без чужого тепла, и беззвучно плакала, роняя слёзы на гвардейский камзол. Хёнджин перебирал мягкие пряди и жадно втягивал запах главной драгоценности, которой вдруг одарил его Господь. Он не был глупцом и теперь действительно понимал, что происходит. Теперь оставалось решить, что он мог с этим сделать и имел ли вовсе на это хоть какое-то право.

***

Декабрь 1587 г.

Зимой король любил охотиться гораздо меньше, однако, судя по всему, бесконечные развлечения только в Лувре ему уже наскучили. Да и доносы, сообщавшие об очередных дворянах, вступивших под знамёна Гизов, не прибавляли хорошего настроения Его Величеству. С Генрихом Наваррским их замечали всё реже, чего нельзя было сказать о советниках. Даже испанский посол, казалось, поумерил свой пыл и чего-то выжидал. Кёнсу охоту не любил вовсе, это дворянское увлечение обошло его стороной. Потому, раз уж у него было право выбора, он предпочёл остаться в разбитом лагере, где отдыхали дамы и ждали мужчин с новыми победами. Некоторых охотников окружили вниманием ещё перед отъездом. Генрих Наваррский давно не скрывал своих симпатий и перед тем, как вскочить на свою кобылу, пообещал бросить к ногам маркизы не меньше оленьей туши. Чонин в расшитом золотом камзоле под тёплым плащом раздаривал чарующие улыбки, но обещал будто только Кёнсу — одним тёмным взглядом, прежде чем умчаться на вороном жеребце. Гасконец мотнул головой, сбросив наваждение, и предпочёл заняться завтраком. Плоды охоты ждали их лишь через несколько часов, и наблюдавшую пока публику не могли оставить голодными. — Я думала, что все королевские гвардейцы находят охоту главным развлечением, — внезапно раздалось рядом. Одна из фрейлин Её Величества решила вдруг обратить на него своё внимание. Кёнсу она была знакома. Виконтесса де Стеве, красивая брюнетка с игривым изгибом губ и непозволительно низким для этого времени года декольте, не прикрытым зимним плащом, позволила внимательно себя оглядеть. Видимо, взгляд гасконца её порадовал, потому что хищная улыбка на женском лице говорила о твёрдом решении не покидать его общества слишком скоро. — Не люблю зимнюю охоту, — Кёнсу пожал плечами. — Совсем? — дама опустилась рядом с ним на скамью. — Или только на дичь? Игриво закушенная губа заставила Кёнсу ухмыльнуться. Он, остававшийся обычно в тени, уже отвык от этих нравов. При французском дворе не мужчины домогались дам — это женщины искали общества понравившихся им мужчин, и никто не видел в этом ничего зазорного уже очень давно. Однако его редкое нахождение в женском окружении заставило позабыть об этом факте, пусть у него и было несколько интрижек с придворными дамами. — Как знать, — отчего-то решил вступить в эту игру Кёнсу. — Вероятно, самые ярые охотники сейчас как раз находятся в лесу. Они смогли бы рассказать вам больше об этом деле. — Ярые охотники могут разве что долго гонять свою добычу, не принося ей никакого удовольствия. — Считаете, я действую иначе? — О, я была бы не прочь это проверить. Разговор внезапно стал слишком острым для столь раннего часа, и Кёнсу поймал себя на мысли, что начал испытывать азарт. Уже позабытое чувство действительно почти охоты: когда во взаимных репликах-реверансах вы могли говорить о том, что хотели бы сделать друг с другом в личных покоях. И никто, даже если беседа была уж слишком прозрачной, не мог укорить в порочных намёках. Наверное, впервые за долгое время Кёнсу ощутил себя именно охотником, а не дичью, пусть ему и специально вручили в руки оружие. Потому он решил, что пришло время действительно отвлечься — от таких предложений не отказывались. — Тогда предлагаю вам дождаться окончания охоты, мадемуазель. — С удовольствием. Она подарила чарующую улыбку напоследок и вернулась в общество других фрейлин. Дамы обменялись шёпотом и смешками, бросив в его сторону говорящие взгляды. Лишь одна из них смотрела по другой причине. Хёнджин, до этого проверявший их оружие, присел возле Кёнсу, настойчиво стараясь не смотреть в сторону испанской красавицы. Старший хмыкнул, но решил ничего не спрашивать. — Не знал, что вам нравятся такие женщины, — усмехнулся Хёнджин и игриво толкнул наставника в плечо. — Хочешь поговорить о дамах? — Кёнсу приподнял бровь, и младший стушевался. Кёнсу был уверен, что доносы Хёнджина не были полными, но он на это и не рассчитывал. Зато жизнь Фелиции уж точно была в безопасности, о таком младший бы не смолчал. И лишний раз это доказал. — Наваррский теряет терпение. — Пока он не позволял себе порочить репутацию юной маркизы. — Но это может случиться совсем скоро, и нам нужно что-то предпринять. — Нам? — остудил его Кёнсу. — Мы лишь можем доложить капитану, а там уже видно будет: считает ли Его Величество происходящее опасностью для короны. Да и маркиза кажется довольной происходящим, вдруг только того и ждёт? Хёнджин резко стукнул по столу, заставив кубки подскочить. — Её заставили притвориться, разве может она влюбиться в такого... — Осторожнее, Хёнджин, ты ступаешь туда, куда лезть совсем не стоило, — холодно заметил Кёнсу и полоснул строгим взглядом. — Откуда ты можешь знать, что в голове у девушки, с которой ты даже не знаком? Хёнджин опустил голову, закрывшись волосами. Он понял, что ничего от старшего скрыть не удалось. Кёнсу покачал головой. — Оставим пока эту тему, — он похлопал Хёнджина по плечу и придвинул к нему тарелку. — Поешь. А через какое-то время вернулись все участники охоты с добытым оленем и некоторой мелкой дичью. Мадемуазель де Стеве не присоединилась к встречающим, как предполагал до этого Кёнсу, а всё же направилась прямо к нему. — Не желаете посмотреть на добычу? — Желаю, — улыбнулась очаровательно виконтесса. — Не хотите ли прогуляться к конюшням? Мне говорили, что у королевских гвардейцев лучшие жеребцы. — Неужели мне уже нужно начать завидовать? — раздалось задорное рядом. — Месьё испанский посол, — дама присела в лёгком реверансе, а Кёнсу бросил резкий взгляд на испанца. — Как прошла охота? — Ох, очень удачно! Правда, моё оружие меня немного подвело. Я как раз хотел попросить месьё королевского гвардейца что-то мне порекомендовать. Слышал, что и оружейники у них лучшие. — Какой кошмар! Вы не пострадали? — заохала мадемуазель де Стеве. — Что вы! — широко улыбнулся Чонин. А потом положил тяжёлую ладонь на плечо Кёнсу, будто придавив его этим к земле. — Вы ведь не будете против, если я украду вашего кавалера? — Только если вернёте потом в целости и сохранности, — кокетливо засмеялась виконтесса и очаровательно улыбнулась Кёнсу напоследок. — До скорой встречи. И Кёнсу, направляемый крепкой рукой, действительно пошёл в сторону сооружённых крытых стойл для лошадей. Раздираемый внутренней злостью и каким-то болезненным предвкушением. Он снова был дичью, а не охотником. Понял это окончательно, когда его резко толкнули, заставив проехаться спиной по еще свежему дереву, и он оказался прижатым крепкой фигурой. Чонин, распаренный после долгой скачки, с влажными, несмотря на прохладную погоду, волосами, блестел яростно тёмными глазами и дышал так тяжело, будто сам был загнанным скакуном. — Чёрта с два ты к ней вернёшься, — прошипел он и втиснул крепкое бедро между ног Кёнсу, заставив подавиться воздухом. — Ни к ней, ни к кому другому. — Кто... дал тебе право... что-то решать? — сдавленно бросил гасконец в попытке вырваться. Но, несмотря на тренировки и отличную физическую форму Кёнсу, Чонин был выше. Или он просто недостаточно хотел убежать. Вместо ответа испанец положил руку на чужой затылок и рванул вперёд, прижавшись горячими губами к приоткрывшемуся от удивления рту. Это яростное прикосновение будто вышибло весь дух. Оно продлилось, кажется, целую вечность, прежде чем лёгкие зажгло и Кёнсу отстранился. Они оба тяжело дышали. Чонин прикрыл глаза и прислонился своим лбом ко лбу гасконца, которому больше не хотелось вырываться. Это интимное прикосновение, напомнившее о былой близости, убило последние возражения. За вторым поцелуем Кёнсу вдруг потянулся сам. Зарылся пальцами в чужие влажные волосы и приник к горячим губам. Жадно и глубоко, вырвав из Чонина какие-то незнакомые звуки удовлетворения, отозвавшиеся вибрацией во рту. Оба старались дышать часто и через нос, заглушая фырканье отдыхавших в стойлах лошадей. Движения горячего языка испанца будто и вовсе выбивали последние мысли, как и осознание того, кем они были в этом мире. Всё стало абсолютно неважным. Вся потребность заключалась в крепких руках, жадно путешествовавших по телу, откровенному шёпоту и лёгким укусам на шее, когда воздуха совсем не хватало на поцелуи. — Скажи, — прошептал Чонин, горячими губами мазнув по скуле. — Скажи, что это согласие. Что ты мой, Кёнсу... — Сегодня, — сглотнул гасконец. — Сегодня ночью. Чонин отстранился и вгляделся ему в глаза. Будто пытался найти намёк на шутку. А когда убедился в искренности, снова жадно прильнул к губам, со стоном заставив себя оторваться. — Я приду. Он сделал шаг назад, всё ещё тяжело дыша, и быстро ушёл, окатив напоследок горящим взглядом, от которого Кёнсу был готов съехать на землю. Рядом раздалось лошадиное ржание, будто даже животные осмеяли его за поражение.

***

В этот раз Кёнсу заранее отодвинул комод, потому сразу почувствовал скользнувший по обнажённым плечам холодный воздух, когда тайный ход открылся, запустив ночного гостя. Чонин сбросил капюшон и резко втянул воздух, жадно рассматривая голую грудь гасконца. — Ты смерти моей хочешь, — рвано произнёс испанец и решительно шагнул в комнату, распуская завязки плаща. Кёнсу усмехнулся, хотя храбрился до последнего. По возвращении он приказал натаскать ему горячей воды, чтобы смыть с себя пыль скачки и последние сомнения. Потому встретил Чонина уже в кадке, подгадав нужное время. — Просто раздевайся и забирайся ко мне. Второго приглашения испанцу не понадобилось. Он резкими движениями избавился от одежды, оставив её позабытой на полу прямо посреди комнаты. Кёнсу сглотнул, алчно рассматривая смуглую кожу крепкого тела, что в освещённой свечами комнате казалась сделанной из начищенной меди. Ниже подтянутого живота гасконец пока себе смотреть запретил, вернувшись к тёмным глазам, поблёскивавшим от предвкушения. Чонин перекинул ногу через бортик деревянной кадки и опустился в воду, касаясь Кёнсу везде и сразу. Непрозрачная от соли и масел вода скрыла главные стыдливые места. Ступни испанца нырнули по бокам Кёнсу, коснувшись ягодиц, и придвинули ближе, заставив почти упереться коленями в подтянутый живот. От первого соприкосновения тел обдало жаром больше, чем от пламени камина. Испанец лукаво проследил за его реакцией, а потом взял надушенную тряпицу, смочил её в воде и начал осторожно протирать плечи Кёнсу, раздавшиеся вширь за эти годы. Гасконец взял другой обрезок ткани и прошёлся по необычайно горячей для холодного времени коже. Такие интимные прикосновения рождали в душе какое-то абсолютно новое чувство единения. Будто они были супругами, занимавшимися этим каждый вечер перед постелью. От абсурдности собственных фантазий Кёнсу издал смешок. — Надеюсь, этот смех не оскорбляет мою гордость? — усмехнулся Чонин. — Что тебя так развеселило? — Да так, ничего. — Кёнсу улыбнулся и провёл влажной тряпкой по крепкой шее, на которой дёрнулся кадык. — На мгновение показалось, что не было этих десяти лет. Чонин перехватил его руку и прижал к своей щеке, выскользнувшая из пальцев тряпка плюхнулась в воду. — Для меня их не было, Кёнсу. Сердце дрогнуло, и гасконец заставил себя улыбнуться. Об этом он решил подумать после. В этот вечер он не хотел вспоминать о прошлом. Потому первый подался вперёд, встречаясь с чужими губами. Чонин отбросил влажную ткань и обеими руками притянул Кёнсу ближе, заставив почти сесть к себе на колени. Оба в унисон простонали, когда под водой почувствовали возбуждение друг друга. Язык испанца скользнул по губам, нырнув в распахнувшийся приглашающе рот. Глубоко, жадно, затуманив голову окончательно. Крепкие руки блуждали по телу, пока не нашли своё место на ягодицах и не сжали их почти до боли. Кёнсу не отставал, с силой провёл по широким плечам и нашёл ладонью под водой их члены. Первое прикосновение заставило испанца зашипеть и оторваться от желанных губ. — Крепче, — хрипло выдохнул возле уха Чонин и прикусил плечо. Кёнсу послушался, последовав и за своими желаниями. Сильнее сжал их возбуждения и начал ритмично двигаться. Бёдра невольно следовали за рукой, а еле слышные стоны смешались со звуками выплёскивающейся из кадки воды. Вся тягостность ожидания этого момента отступила, и Кёнсу уже был готов себя отпустить, когда Чонин резко остановил его и отстранился. — Хочу тебя видеть, — выдохнул в губы испанец и помог ему выбраться из воды. Влажные и блестящие от влаги и масла тела упали на неширокую кровать гвардейца. Чонин отодвинулся, рассматривая обнажённого Кёнсу. Это вдруг не вызвало смущение, лишь желание любоваться в ответ и показать, как много испанец в своё время потерял. — Красивый, какой же ты красивый, Господи... Горячий шёпот на коже, предвосхитивший поцелуи. Кёнсу хотелось съязвить, что негоже вспоминать о Боге, когда они грешат на влажных простынях, но сил на что-то, кроме стонов, у него уже не было. Чонин исследовал каждый дюйм, оставляя горячие поцелуи и лёгкие укусы везде, где приходилось. Казалось, что он просто не знал, с чего начать пиршество, добравшись до самого любимого блюда. И Кёнсу чувствовал, что тоже хотел большего — впитать в себя через кожу человека, навсегда занявшего главное место в его сердце. Казалось, бесконечные ласки разморили Кёнсу настолько, что он готов был растечься по простыням. Он просто не ожидал, что это могло быть так. Поток нежности, очищенный от ржавчины тщеславия и маски соблазнителя, почти прикипевшей к лицу Чонина за эти годы. Таким его Кёнсу не помнил, таким он его даже не знал. И эти почти молитвы на его влажной коже ощущались порочным счастьем и теплом в груди. Чонин прихватил склянку с маслом, оставленную слугой, и неспешно вылил его на живот гасконца. Кёнсу шумно втянул воздух, когда уже чужая ладонь обхватила их члены и начала ласкать. До поджавшихся кончиков пальцев. Другая рука нырнул под поясницу, заставив обхватить ногами крепкие бёдра. Кёнсу подался вперёд, погружая их в жадный поцелуй, потому что ему хотелось всё больше, ближе, острее. Смазанный в масле палец скользнул между ягодиц, окончательно отрезав все пути отступления. Чонин был терпелив и нежен. Кёнсу просто не знал, куда подевались его нрав и поистине испанская горячность. Наверное, были выплеснуты в жадные поцелуи, пока пальцы внизу долго подготавливали. Когда Кёнсу почувствовал, что не в силах больше терпеть этот жар, он почти взмолился. — Сейчас... Чонин... Казалось, он ждал только этого выдоха окончательного поражения. Добавил немного масла и скользнул ко входу, осторожно, дюйм за дюймом заполняя Кёнсу. Вздохи облегчения сорвались с их губ, когда Чонин наконец-то оказался полностью внутри. — Мой... наконец-то... Алчно простонал испанец, медленно наращивая темп, заполняя каждым движением пустоту, что разрослась внутри Кёнсу за все эти годы. Он всегда был его, только не был, к сожалению, так сильно нужен. Но гасконец приказал себе не думать больше ни о чём. Лишь об удовольствии, наконец-то бежавшей по венам лаве желания и отчаянно ноющем сердце. От этой болезненной нежности и чужой нужды, сквозившей в каждом жадном укусе на коже, становилось почти больно. И Кёнсу захотелось окончательно забыться. — Резче, — хрипло прошептал он в ухо испанца. — Я тебе не юная барышня. И стало так до боли хорошо, что Кёнсу просто растворился в их стонах и скрипе кровати. Уже позже, когда они кое-как уместились вдвоём, ещё разгорячённые, Кёнсу лежал на смуглой груди и задумчиво выводил чужое имя. — Кажется, нужно мыться снова, — усмехнулся в макушку Чонин. Кёнсу был с ним согласен, но пока двигаться совсем не хотелось. Зато надоедливые мысли снова заполнили голову, когда страсть схлынула. — Ты ведь не отступился от своей цели, верно? Пальцы испанца, перебиравшие влажные пряди Кёнсу, застыли от неожиданного вопроса. — Что ты имеешь в виду? — То, что ты все эти месяцы держался возле короля, но теперь уступил место совету. Не в твоём духе сдаваться так быстро. — Я всего лишь предложил иной вариант, король обещал подумать. Видишь ли, французский двор сплошь состоит из дурных советников, — усмехнулся Чонин. — Как забавно, что протестанты при этом везде трубят о том, что в совете сплошь либо верные люди испанской короны, либо рабы дома Гизов. Не буду даже предполагать, к кому себя могли бы отнести вы, месьё испанский посол. Не сдержал в себе то, что беспокоило. Вероятно, если бы Кёнсу был коварной любовницей, постельные интриги ему давались бы легче. Но его природная прямолинейность всякий раз противилась любым разговорам издалека. Чонин вздохнул и постарался приподняться, заставив Кёнсу отстраниться от его груди и сесть к нему спиной. Они помолчали какое-то время, прислушавшись к треску камина. — Что ты хочешь от меня услышать, Кёнсу? — Хочу? — бросил на него взгляд через плечо гасконец. — Я не хочу, чтобы ты мне говорил лишь то, что я хотел бы услышать. Я хочу лишь правды, Чонин. Послышался шелест белья, и к его спине прижалась горячая грудь. Сошедшее с ума от выплеснутого гнева сердце вдруг застучало размеренно от влажного поцелуя в шею. Его приручали. — Вот тебе моя правда, Кёнсу: у каждого из нас есть долг, и мы обязаны ему следовать. Но я скорее умру, чем позволю снова нас разлучить. Этому ты можешь верить. А через несколько дней под давлением Гизов и взбунтовавшихся горожан Генрих III всё-таки издал эдикт, которым лишил права на престол всех, кто не был бы католиком. Это стало очередным плевком в сторону протестантов, и Генрих Наваррский в гневе покинул Лувр.