Пешки

Весна 1588 г.

Казалось, Франция окончательно потеряла единство. Гизы добились того, чего так боялись протестанты: они наконец-то изгнали предводителя гугенотов и стали появляться в Лувре. Герцог де Гиз, лелеющий мечту когда-то самому сесть на трон Франции, однако, делал вид, что был главным другом короля. Чему, впрочем, никто не верил. Испания тоже была довольна — в лице их короля и подданных. Посла нередко замечали в обществе Гиза, и Кёнсу это нравилось всё меньше. Что-то происходило, его чутьё его никогда не подводило, но он окончательно потерял все ниточки интриг, когда Наваррский уехал и юная маркиза окончательно слилась с другими фрейлинами. — Как думаете, сколько продлится затишье? Хёнджин, с которого сняли полномочия следить за Фелицией, был хмур уже пару месяцев. Теперь у всех гвардейцев было одно единственное поручение — защита короля днём и ночью. Нахождение поблизости Гизов, с которыми предстояло играть в друзей ради спокойствия дворян, явно нервировало Его Величество. Потому казалось, что все сорок пять гвардейцев действительно стали тенями. — Не стал бы что-то предполагать. Боюсь, можно беду накликать. — А испанцы? Теперь они не так волнуют Его Величество? — Как знать, — покачал головой Кёнсу. Может, они и меньше волновали короля, да только им с Хёнджином становилось всё неспокойнее. Кёнсу прекрасно видел, что происходит. Он никогда не опускался до слежки за Хёнджином, лишь случайно в одном из тёмных коридоров Лувра поймал трепетный поцелуй украдкой. Наверное, именно в тот момент Кёнсу осознал, что, вступая в игру, нужно было помнить о том, что фигуры в руках были живыми. Со своими чувствами, со своими решениями. От этого вдруг стало совсем паршиво. Хёнджин окончательно влюбился, это было взаимно, и это всё усложняло. Пусть Кёнсу и надеялся на такой исход. Пока ему удавалось обманывать лишь самого себя, как сказало бы личное падение Кёнсу в бездну. И да, как бы он ни старался бороться с собой, он проиграл заранее дважды: сердце сдалось и снова распахнулось для Чонина. Оно оказалось слишком слабым для серьёзных интриг. И Кёнсу уже заранее готовился к тому, что им будет больно. «Им» — потому что Хёнджина тоже не ждало ничего хорошего. Как, вероятно, и большинство французских подданых. Потому что новые донесения о беспорядках заставляли короля всё с большим подозрением относиться к Гизам, змеёй наматывавшим кольца вокруг французского престола. — Он затевает мятеж. Избавился моими руками от этого мерзкого гугенота, а теперь хочет и от меня! Окружают, как псы на охоте! Казалось, на фоне постоянного напряжения у Его Величества развилась паранойя. И Кёнсу, который в числе других на тайной встрече получал новые указания, начинал понимать: со дня на день и ему придётся окончательно выбрать сторону. Ну или просто отказаться от самого себя. — Что тебя беспокоит? Чонин, ласково перебиравший пряди волос в очередные моменты близости, будто видел насквозь. — Ты знаешь. — Если так говоришь, считаешь, что я снова в чём-то виноват, — он уткнулся прохладным носом в шею и оставил поцелуй на разгорячённой коже. — Сколько правды ты мне сказал? — Достаточно. И ни разу не солгал в главном: что бы ни случилось, ты должен мне верить. — Как тому, кто пробирается ко мне в спальню по ночам, или как испанскому послу? — Как тому, кто любит тебя, Кёнсу. Он тогда ничего не ответил, но слова, сказанные с таким откровением, шипом вонзились в сердце. Оно, окончательно приручённое, хотело верить. Герцог де Гиз, оскорблённый пренебрежением короля и перешёптыванием придворных, в один прекрасный день демонстративно покинул Лувр. И дал Его Величеству порадоваться этому факту около месяца. Испанцы мгновенно словно затерялись среди придворных, и у Кёнсу возникло паршивое предчувствие. Потому он поверил сразу, когда однажды, покидая его покои, Чонин предупредил: — Проверьте снова тайные ходы. Ты ведь давно понял, что о них известно не только мне. А потом случился май, и Гизы, поднявшие восстание дворян, захватили Лувр. Гвардейцы, предупреждённые Кёнсу, помогли королевской семье безопасно бежать в Тур до того, как разгневанные верные люди Гизов добрались до них. Никто из испанской делегации не последовал за ними. Официально — потому, что их бы не тронули ради мира с испанским королём, а отъезд в Тур поставил бы под сомнение положение Испании в конфликте. Но все поняли это иначе: слухи оказались правдой, и восстание было поддержано лично испанским королём.

***

Декабрь 1588 г.

За прошедшие месяцы Тур, обжитый придворными, сильно потерявшими в численности, всё ещё не стал второй столицей, пусть и назывался так. Королева-мать полностью отошла от дел из-за тяжёлой болезни, и двор держался на королеве Луизе, потому что сам король не мог себе позволить долго оставаться на одном месте. Гизы, оккупировавшие Лувр, начали диктовать свои правила, а постоянное ощущение опасности и отсутствие крепкой поддержки сильно давили на Его Величество. Теперь даже в его покоях, где бы они ни были, находились королевские гвардейцы, для которых оставалась всего одна цель существования — безопасность Генриха III. Все эти месяцы, пролетевшие в постоянном напряжении и перемещениях вслед за королём, казались самыми сложными в жизни Кёнсу. Он, никогда не помышлявший об участии в войне, теперь был в самом эпицентре, следуя за живой мишенью в лице Генриха III. Хёнджин и вовсе был сам не свой. Постоянно витал в своих мыслях, пропадал из виду и непривычно мало говорил. — Она будет в порядке, — не выдержал как-то Кёнсу. Хёнджин посмотрел на него так взросло, с затаённой болью, что ёкнуло сердце. — Знаю. Тот, о ком переживаете вы, защитит. Но от этого болеть вот тут не перестаёт. Младший ударил себя с силой в грудь, со всей юношеской горячностью наконец-то выплеснув то, что держал в себе. Они никогда не говорили откровенно о своих чувствах, будто оставляли личное только для себя. Только вот замечал всё не только Кёнсу. И тут ему стало страшно. Если понял Хёнджин, ослеплённый первой любовью, мог понять и кто-то ещё. В последние месяцы блаженного воссоединения они с Чонином иногда забывали об осторожности. Прибавилось переживаний, когда однажды Хёнджин внезапно протянул ему сложенное письмо. Оказалось, всё это время они с маркизой вели тайную переписку.

Все эти месяцы разлуки кажутся мне настоящей мукой, но я молю тебя подождать. Ещё немного, и ничто не сможет нам помешать. Навсегда твой

Без подписи. Осторожное послание, которое не поставило бы его под удар, если бы кому-то удалось его перехватить. Сердце заныло от тоски, но разум Кёнсу не был согласен: теперь, что бы ни произошло, даже у Хёнджина было больше шансов стать счастливым. Если их переписка с маркизой так и останется тайной. Последним местом королевского отступления стал замок Блуа, со своими запутанными и открытыми лестницами, массой комнат и секретных проходов, которые только предстояло изучить даже королевским гвардейцам. Здесь король смог почувствовать себя в безопасности и принять важное решение. — Он считает, что я не смогу, — Генрих III нервно мерил комнату шагами перед советом и вытянувшимися гвардейцами. — Так решила бы даже моя мать, будь она ещё в состоянии хоть что-то решать. — Ваше Величество, значит ли это, что мы должны?.. — не закончил свой смелый вопрос де Луаньяк. — Да. Убейте, — резко бросил король. — Я уже выслал ему приглашение сюда, на совет. Пусть решит, что я сдаюсь, как побитая собака. Только это будут его последние часы триумфа. Отомстите за вашего короля! Никто из советников не решился спорить, а кто-то и вовсе яростно поддержал. Капитан же просто кивнул и холодно спросил о деталях. — Нам понадобится человек десять, не больше, и я пойму, если кто-то из вас не решится. Кто-то отказался сразу и предпочёл играть массовку, а Кёнсу сжал зубы, когда резкий взгляд капитана перешёл к младшему. — Хёнджин, это твоё время показать себя. Не спрашивал, заставлял. Хёнджин растерянно посмотрел на Кёнсу, который в это же мгновение шагнул перед ним, прикрыв собой. — Я пойду, капитан. Думаю, со мной будет людей достаточно. Луаньяк просверлил его какое-то время взглядом, а потом ухмыльнулся. Всё было решено. Рано утром следующего дня в покои короля в Блуа вошли братья де Гиз с верным человеком. Предшествующая трапеза и встретившиеся им по дороге люди из числа королевских гвардейцев будто заставили исчезнуть возможное волнение. Он был уверен в себе и в слабости короля. Только вот снова позабыл о том, как опасно загонять француза в угол. Как только за ними закрылись двери покоев, находившиеся внутри гвардейцы и некоторые из советников одновременно напали со всех сторон. Первый удар в грудь Генрих де Гиз получил от капитана де Луаньяка, и даже нашёл в себе силы оттолкнуть убийцу и закричать, призвав к справедливости. Кёнсу стало тошно. Побеждать врагов, наставивших на него шпагу, ему приходилось, а убивать безоружных... Генрих де Гиз, уже лежавший на полу возле бездыханных брата и своего хранителя печати, прикрывал кровоточащие раны и полз в сторону короля, который всё это время с яростью смотрел на смерть своего врага. Обессиленный, но не потерявший силу духа, де Гиз вызывал уважение. Капитан подошёл к нему и ногой перевернул на спину, заставив захрипеть. Луаньяк вдруг остро посмотрел на Кёнсу и отвёл свою шпагу. Уступал место. На глазах у остальных гвардейцев и самого короля. Последний удар должен был стать милостью, избавившей от страданий. Кёнсу не понимал, почему вдруг обратили внимание именно на него. Будто сомневались в его верности королю в этот самый момент. Он не смог посмотреть в глаза умирающему, когда одним ударом шпаги остановил чужие мучения. Если в чём-то и сомневался Кёнсу в тот самый момент, то только в собственной человечности.

***

Весна 1589 г.

После внезапного исчезновение де Гизов волнения поднялись с новой силой. Ни у кого не было никаких доказательств, но католики, потеряв из виду своих предводителей, предположили только одно: король, у которого не было возможности решить всё по закону, так испугался потери власти, что убил своими руками одного из претендентов на престол. И были почти правы. Разве что руки марать Генрих III никогда не любил. В январе скончалась королева-мать, и, казалось, это окончательно вывело из равновесия Его Величество. Он, находившийся давно вдали от излишеств, которыми была наполнена жизнь в Лувре, совсем сдал. Перестал так сильно следить за внешним видом, отсылал своих миньонов и тщательно читал все доносы. Дворяне не сдавались, а только больше разжигали паранойю Его Величества. Кто-то имел свои цели, а кто-то — просто хотел отомстить за убийство де Гиза, своего лидера. Кёнсу окончательно потерял покой, храня в груди что-то тёмное прямо с того злополучного утра. Он заметил, что его перестали ставить в покои короля на ночь, отсылали с какими-то мелкими поручениями и часто специально разделяли с Хёнджином. Иногда им не удавалось переброситься и словом несколько дней подряд. А потом он внезапно нашёл под подушкой в своей новой временной обители несколько тысяч экю. Он не успел понять, как это могло оказаться у него, когда несколько гвардейцев во главе с капитаном ввалились к нему, угрожающе наставив шпаги. — Сам пойдёшь или силой? — нехорошо глянул на него де Луаньяк. Кёнсу посмотрел в лицо человеку, за которым слепо и верно следовал столько лет, и ощутил, как скрытое где-то чувство вины окончательно исчезло в тот самый момент. Ему не могло быть стыдно перед тем, кто так просто подписал ему приговор. Потому отбросил в сторону свою шпагу и твёрдо посмотрел в глаза капитану. — Сам. А в подземелье, куда его бросили спустя несколько часов допроса, уже сидел на холодном камне Хёнджин. Сказали, что кто-то всё-таки перехватил письмо маркизы. Сказали, что они были куплены испанской короной, чтобы помочь де Гизу захватить власть. Потому Кёнсу внезапно знал об их нападении, потому помог скрыться королю, чтобы отвести подозрения. Ну а влюблённый Хёнджин был готов продать короля и всю Францию ради юной маркизы. «Испанской потаскушки Гизов», как бросил сквозь зубы кто-то во время допроса. Несколько этих самых зубов Хёнджину всё-так удалось выбить. — Что теперь будет? — прохрипел от долгого молчания младший. — Как повезёт: гильотина, повешение, четвертование... — Кёнсу безрадостно ухмыльнулся. Предчувствие его никогда не обманывало, а Чонин снова испортил ему жизнь. Уже во второй раз, пойдя на поводу у своего сердца, Кёнсу невольно помог врагам короля. Он, всегда верный своему долгу, оказался слишком слабым перед собственными чувствами. Ему даже не пришлось выбирать: всё решили и в этот раз за него. — Это ведь я тогда доложил капитану, что Наваррский хочет добраться до Испании через маркизу, — вдруг признался Хёнджин, поморщившись, когда постарался усесться поудобнее. — Не вам сказал, а сразу ему передал, что тот вьётся вокруг неё не просто так. Думал, всё-таки выпустят эдикт, он уедет... — И вам будет хорошо без него вдвоём? — слабо рассмеялся Кёнсу. — Да ты наивнее, чем я думал. — Я не дурак! И никогда бы этого не сделал, не будь я уверен в её чувствах! — вспылил Хёнджин. Кёнсу посмотрел ему в глаза, тёмные от гнева, но полные уверенности. — А они есть, чувства эти? — Есть. И если у нас получится выбраться, я не отступлюсь. Даю слово. Они помолчали какое-то время, всматриваясь в голую стену напротив. Сердце уже стучало размеренно, будто получилось окончательно свыкнуться с мыслью о скорой казни. Если они опустились до того, чтобы подкинуть ему золото, в своих обвинениях вряд ли отступятся. Разве что случится чудо. Видимо, пришло время подумать о собственной жизни и покаяться в слабостях, как решил Кёнсу. Потому вытянул с трудом ноги, придвинулся чуть ближе к младшему, чтобы стало обоим теплее, и собрался с мыслями. — Мы познакомились с Чонином больше десяти лет назад, — начал Кёнсу, и Хёнджин замер, прислушавшись. — Я был примерно твоего возраста, не был приближен ко двору, но успел познакомиться с теми, кто уже всё попробовал и умел весело рассказывать о всяких балах и даже о королевской семье. Я им показывал город и проходы сквозь узкие улочки, через которые можно было улизнуть от кого-то, а они взамен рассказывали о придворных интригах и распущенности дам. А потом в нашей компании внезапно появился смуглый иностранец. Он тогда сказал, что приплыл на испанском корабле вместе с торговцами. От нахлынувших воспоминаний гасконец на какое-то время замолчал. Восстанавливать картинки прошлого оказалось больно. Но только потому, что Кёнсу начал осознавать, как много он вскоре мог потерять. — Он признался, что не из простой семьи? — спросил Хёнджин, когда тишина затянулась. — Он мастерски уходил от подобных вопросов, — усмехнулся Кёнсу, — а я уже был слишком слеп. Почти сразу по уши влип. Я и не знал тогда, что это возможно — не в женщину. Слышал, конечно, всякое, да и французский двор представляет из себя зрелище весьма пёстрое не только по части костюмов, но чтобы сам... Это было раз и навсегда. Я правда пытался после завести интрижки, даже обручился с одной виконтессой, когда уже заступил на службу. Но не смог. Сам себе был противен. — Разве любовь может быть противной? — Когда лживая — да. А я уже потом для себя решил, что так оно и было. Когда его внезапно арестовали прямо после его клятв в вечной любви и обещаний увезти в Испанию, — криво улыбнулся гасконец. — А позже одного из более знатных, с которыми мы часто проводили время, сослали вместе с семьёй. Оказалось, что наш новый друг был из дворян, которые верно служили испанской короне несколько поколений на дипломатическом поприще. Видно, тогда ему нужно было доказать отцу, что он сможет занять его пост в будущем. Иначе я объяснить его решение не могу. — Он вас подставил? — Нет. Или просто постарался этого не сделать. Как я узнал потом, он не просто так спрашивал про суда наши. Тогда было время подписания очередного торгового договора с Испанией, и они пытались всячески изменить условия в свою пользу. Я сам показал ему корабли и не придал значения его внимательному изучению груза. Зря. А когда нас внезапно застукали, он специально отстал и затерялся в толпе, якобы чтобы отвлечь гвардейцев. Мне потом сказали, что сын испанского посла случайно нашёл опись груза, которая противоречила договору. Не вникал, в чём именно там было дело. У меня тогда в голове были лишь слова про сына посла. Он не объяснился, буквально сбежал от меня под стражу, хотя мы могли легко скрыться, он это знал. Никто не знал Париж лучше меня. Тот парень, которого сослали, был представлен ко двору и узнал Чонина на одном из балов. Король решил, что это они помогли достать Испании сведения. Больше я его не видел. — И он не старался как-то связаться? Кёнсу перевёл взгляд на украшенные ссадинами руки, которые невольно сжались в кулаки. Старался. Если одно послание, которое Кёнсу нашёл в своей комнате прямо перед отплытием испанского корабля, можно было так назвать. Там было снова много лживых слов и обещаний, в которые очень хотелось верить. Потому он покачал головой и ответил: — Нет. Больше я о нём не слышал. — Ещё сильнее захотелось ему врезать, — внезапно проворчал Хёнджин, и Кёнсу рассмеялся. По-настоящему, с благодарностью. Их внезапное единение было нарушено скрипом дверного засова. Они инстинктивно подобрались и уставились на дверь. В проёме показалась фигура того, кого меньше всего они ожидали увидеть. Генрих Наваррский скинул капюшон плаща и по-светски поздоровался. Хоть желать доброго дня не стал, и на том спасибо. — Все обвинения с вас были сняты, мне предоставили возможность сказать вам это лично. — И за что нам такая честь, сеньор? — прищурился Кёнсу. Хёнджин возле него раздражённого задышал, не сводя внимательного взгляда с чужой фигуры. — Друзья моих друзей — мои друзья. А верных людей я обижать не привык, — обаятельно улыбнулся Генрих Наваррский и жестом приказал одному из слуг помочь недавним пленным подняться. Кёнсу гордо от помощи отказался, а Хёнджин и вовсе не сдержался, поднявшись: — Мы с вами вовсе не друзья, сеньор. — А зря, нам нечего делить. — Хмыкнул и бросил взгляд на Кёнсу. — Теперь уж точно. Младший нахмурился, задумавшись, верно ли он понял намёк в чужих словах, а Генрих явно не был готов справляться с юношеской горячностью. Потому приказал слугам всё-таки помочь Хёнджину покинуть их камеру, а Кёнсу чуть задержал. Когда младший скрылся из виду, Кёнсу перевёл взгляд на гугенота, с покровительственной улыбкой взиравшего на него. — Один мой друг просил за вас. Я был у него в долгу, и он взамен выбрал именно эту услугу. Я даже искренне завидую вам, друг мой. — Как можете вы, сеньор, завидовать обычному гвардейцу? — решил всё-таки не ронять честь Кёнсу, твёрдо смотря в чужие глаза. — Не скромничайте. Искренние чувства не купишь. — А верность, видно, да... — Тут вы правы, — хмыкнул Наваррский. — Вас оболгал человек, который как раз получил от Гизов десять тысяч экю. Правда, он запоздал немного со смутой среди королевских гвардейцев. Наверное, просто долго не мог перехватить письмо маркизы, чтобы подделать содержимое. Но зародил сомнения в де Луаньяке он давно. — Надеюсь, ваш друг сообщил вам, сеньор, что мою верность купить не выйдет. Даже если за неё меня чуть не казнили. Наваррский внимательно посмотрел на него, будто решал, стоит ли этот разговор его времени. — Вы мало что понимаете в интригах, верно, друг мой? Хоть и пытались начать какую-то игру, — Кёнсу сразу уловил смену тона разговора и проскользнувшее предостережение. — Ваш юный друг, влюблённый в маркизу, должен был сделать вас фигурой более значимой на этой доске, когда вы решили его подтолкнуть к ней. Только партию начали задолго до вас. Держитесь лучше того, кто так просто отказался от будущего короля Франции в должниках ради спасения вашей жизни. — Будущий король должен быть католиком, — поправил невольно гасконец. — Будущий король должен принести мир во Францию и спокойствие для народа. И если для этого нужно в малом пойти на поводу у фанатично настроенных дворян, я это сделаю. Будьте уверены. Кёнсу отчего-то в этом не сомневался вовсе.

***

Июль 1589 г.

Как они узнали через некоторое время после своего освобождения, причина возвращения Генриха Наваррского была проста: король перестал справляться с бунтовавшей знатью, разворовавшей и оккупировавшей Лувр. У него оставался один выход: поставить на место зарвавшихся католиков силами гугенотов, на стороне которых также была и Англия. А Кёнсу и Хёнджин, которые теперь не хотели видеть никого из гвардейцев, так просто поверивших в их откровенное предательство, добиться отставки не смогли. Его Величество, чуть не казнивший их, внезапно одарил «за проявленную верность и силу духа». Впервые отчего-то Кёнсу действительно ощутил отвращение ко всему: к деньгам, к службе и больше всего — к королю. Свалившуюся прибавку к жалованию они отложили, будто подсознательно готовили себе пути к отступлению. Но долг оставался долгом, и все эти месяцы они охраняли жизнь и покой Его Величества. Если он вовсе теперь мог найти хоть где-то покой. С Чонином Кёнсу не виделся, хотя знал, что испанцы не покинули Париж, а лишь сняли поместье в отдалении от беспорядков. Если они чего-то и ждали, короне пока не было этого известно. Хёнджин, время от времени пропадавший из Блуа, становился всё счастливее с каждым днём. И иногда касался камзола в районе сердца, где хранил одно из писем прекрасной маркизы. Кёнсу смотрел на него и ловил себя на лёгкой зависти. Он же так просто снова поддаться чувствам готов пока не был. А в один июльский день, когда Кёнсу вошёл в покои младшего, чтобы отправиться вместе на тренировку, он застал лишь пустую кровать и письмо, от которого всё внутри упало.

Я ко многому могу себя принудить, если это нужно для высшей цели, но учинять такое насилие над собственным сердцем я больше не в силах. Мы тайно обвенчались с Фелицией в прошлом месяце. Вы назовёте нас глупцами — пусть так. Но сейчас я не могу рисковать своей жизнью и жизнью нашего будущего ребёнка. Мы будем жить в небольшом поместье, которое досталось мне в наследство. И надеемся, что Вы сможете приехать на крещение. Я уверен, что Вы меня поймёте. И благодарен за всё, что Вы мне дали. Вы стали наставником и старшим братом, которого у меня никогда не было. Искренне Ваш, Х.

Кёнсу невольно чуть смял письмо, не сразу поверив в написанное. Знал ли он, что так всё будет, когда подталкивал младшего к маркизе... Первая любовь поистине самая сильная и безрассудная. — Я даже завидую их смелости. От внезапно раздавшегося голоса Кёнсу вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стояла его личная погибель. — Как ты здесь оказался? — У меня есть добрые друзья, — несмело улыбнулся испанец и шагнул чуть ближе. — Казалось, твой самый верный друг давно убит. Сказал, а на языке будто сразу почувствовался вкус крови. Наверное, что-то отразилось на его лице, потому что Чонин шагнул ещё ближе и промолчал. Кёнсу был уверен: испанскому послу уж точно было известно, кто нанёс последний удар Генриху де Гизу. — Я расскажу, Кёнсу, если ты правда этого хочешь, — мягко сказал Чонин. Кёнсу не был уверен, что был готов, но отрывисто кивнул. — Что ж... — протянул испанец, а потом вдруг подошёл к двери, чтобы закрыть её и подпереть. — Боишься, что сбегу? — усмехнулся Кёнсу. — Боюсь, что нам могут помешать. Через какое-то время тут будет... шумно. Плохое предчувствие усилилось. Но Кёнсу не позволил себе пойти на попятную. Потому постарался успокоить сошедшее с ума от долгожданной встречи сердце и сел на опустевшую кровать. — Можешь начать с того, как так вышло, что католики водят дружбу с гугенотами. — Скучал по твоей прямолинейности, — искренне улыбнулся испанец и обласкал взглядом. — Чонин... — Хорошо. Начну с того, что ты был прав в какой-то степени: Фелиция изначально должна была стать фавориткой Наваррского. К действующему королю не было смысла кого-то присылать, у Гиза — давняя любовь к бывшей супруге его главного врага, а тут... Любитель женщин не мог пройти мимо юной красавицы. Она должна была отвлечь его от интриг и ослабить тем самым позицию гугенотов, пока католики во главе с Гизами прибрали бы к рукам власть. — Но у девушки внезапно оказались чувства и собственное мнение? — колко заметил Кёнсу. — Нет, она тоже прекрасно знает, что такое долг, даже если сейчас пошла против семьи. Просто Генрих Наваррский умнее, чем о нём думал испанский король. — А ты думал иначе? — Я не думал — знал. И Генрих лишний раз это доказал, когда не смог вынести игры в симпатию и пошёл на прямой разговор. Он сам подталкивал короля на уступки католикам и этот эдикт. Так они бы успокоились и перестали считать его одним из главных претендентов на престол. И твой юный влюблённый друг внезапно помог. Донос капитана представил картину таким образом, будто Испания скорее поддержит гугенотов, чем оставит власть в руках короля, и Его Величество поверил. — Но это же так нелогично... — А я ведь говорил: французский двор сплошь состоит из плохих советников, — лукаво улыбнулся Чонин и, подойдя ближе, упёрся бедром в комод. — После этого католики должны были успокоиться, но ты был прав: жадность и жестокость всегда проявляются в тех, кто наиболее яро сражается за какие-то идеалы. Так Гизам стало мало, и они захватили Париж. — Не без вашей помощи. — Не буду отрицать, Испания оказала финансовую поддержку в самом начале. — А потом? — А потом стало не до этого, да и полная победа Гизов не была выгодной для нашего короля. — Потому что он ждал, пока французы перегрызут друг другу глотки, чтобы самому прибрать к рукам Францию. — А ты начинаешь улавливать суть, — одобрительно кивнул Чонин. — Да. И первый шаг к этому был сделан вашим отчаявшимся королём. После смерти Гизов все католики ещё больше стали ненавидеть Генриха, а испанский король стал их предводителем. — А теперь мы снова в союзе с гугенотами, что стало последней каплей. — Верно, католики этого не простят королю. Но ничего из произошедшего не бросило тень на самого Наваррского. — Кроме его веры. — За которую он официально никогда не держался, — усмехнулся испанец. — Одного не пойму: какова твоя роль? Если испанский король хочет французский престол, Наваррский будет ему только мешать. Он не мог приказать тебе ему помочь. Если только не... — от внезапной догадки Кёнсу резко посмотрел в чужие тёмные глаза. Чонин сделал несколько шагов к нему и внезапно опустился на колени перед Кёнсу. — Если только я не пошёл против короля? Если только я не поставил тебя выше долга и собственных амбиций? Ты это хотел сказать, Кёнсу? Горячие ладони мягко обхватили запястья гасконца, заставив расслабить пальцы. Оказалось, всё это время Кёнсу мял злополучный листок с посланием Хёнджина. С доказательством того, что кто-то так смело мог позволить себе любить. Ему внезапно захотелось того же. — Я сделал всё, что мне было приказано: передал послания и помощь Гизам, смог подтолкнуть короля к подписанию эдикта, выгнавшего гугенотов из Парижа. Но мне не приказывали не принимать собственные решения и не выбирать иных королей. Наследник лучших дипломатов не мог остаться просто пешкой. — Пока жив Его Величество, всё это лишь разговоры, — покачал головой Кёнсу, слабея от чужих ласковых прикосновений к ладоням. — Верно — «пока». Кёнсу сглотнул. — Хочешь сказать, что ты сможешь убить короля? Чонин бархатисто рассмеялся и лукаво взглянул на него снизу. — Истинные героические страсти живы лишь в людях из низов. — Он поцеловал колено гасконца и поднялся, соприкоснувшись с ним лбами. Кёнсу невольно прикрыл глаза от долгожданной близости. — Я бы сжёг всю Францию, только чтобы спасти тебя, но никогда не подверг бы нас опасности. В чём смысл риска, если за него можно поплатиться? Зажжённая спичка никогда не будет брошена мною. И король никогда не падёт от моей руки. Он провёл носом по щеке Кёнсу и жадно втянул воздух, становясь всё смелее в своих прикосновениях. — Я помню, что ты мне сказал, Кёнсу, и никогда не заставил бы тебя выбирать между долгом и сердцем. Лишь надеюсь, что теперь, когда ты наконец-то свободен, ты дашь мне ещё один шанс. — Что ты хочешь сказать под «свободен»? В коридоре поднялся шум. Внезапно весь Блуа ожил, и где-то вдалеке послышался чей-то отчаянный крик: «Король ранен! Лекаря, срочно!» Кёнсу встретился взглядом с напряжённым от ожидания его реакции Чонином и не смог заставить почувствовать себя хоть что-то, кроме облегчения. Невидимая нить, привязавшая его к королю, оборвалась, будто только теперь у него появилась возможность дышать. Он сам подался вперёд, встретив горячий и жадный поцелуй, первый спустя год после их разлуки. Позже он узнает, что один из католиков-фанатиков ранил короля отравленным кинжалом. Генрих III, находящийся на пороге смерти, оставит Наваррского своим официальным наследником. Бывший предводитель гугенотов примет католичество, чтобы стать законным королём Франции и наконец-то закончить продолжительные религиозные войны, примирив протестантов и католиков. А Испания попытается заявить права на французский престол, но потерпит неудачу. Это всё будет после. А пока Кёнсу принял для себя окончательное решение: если мёртв его долг, с этого момента он будет следовать только за сердцем.