Майор Гром. Чумная наследница.

Лиза Шифр Санкт-Петербург, менее года назад Не смотря на все свое человеколюбие и возможность найти оправдание действиям любого отрицательного героя в фильме или жизни - Лиза Шифр всей душой желала задушить Волкова подушкой, пока он спал на ее кровати, а сама она вынуждена была сидеть в гостиной напротив своего освобожденного из психбольницы бывшего начальника. Птица продолжал держать ее руки в своих, однако это не помогало ей расслабиться. Они провели в разлуке столько времени, и одного дня в лечебнице им не хватило, чтобы восполнить все пробелы, и все-таки даже с большим количеством алкоголя в теле, девушка могла лишь напряженно ожидать звонка подруги или момента, когда в квартиру вломятся ее люди… да и оставались ли они подругами после такого предательства? Внезапный хлопок где-то на улице вынудил Шифр вздрогнуть, но поняв, что это просто закрылась дверца машины, она шумно выдохнула и опустила глаза на пальцы, которыми игрался мужчина. - Ладно, он идиот с комплексом защиты лучшего друга, но ты-то о чем думал? – нервно сорвалось у Лизы с языка, когда Птица поймал ее растерянный взгляд. - Про комплекс защиты ты знаешь больше меня, - нахально улыбнувшись одним уголком губ, ответил мужчина, вновь уткнувшись в руки собеседницы, но когда она резко встала, отходя к окну и лишая его этого мероприятия, он закатил глаза и последовал за ней. Проведя столько времени взаперти, ему не хотелось тратить хотя бы минуту без внимания одного единственного человека. - Увидев тебя вчера и на секунду представив, что ты могла проводить время с кем-то еще, я был в ярости, - проведя по плечам девушки, Птица уткнулся подбородком в ее плечо, сомкнув кольцо рук на женской талии, когда Шифр попыталась отойти от него. - Поэтому отыгрался на санитарах? – зло спросила Лиза, из всех сил удерживаясь от желания поддаться соблазну и ответить на объятия. - У меня был план, - спокойно продолжал мужчина, глядя на уличный фонарь и восстанавливая в памяти вчерашний день. - Не сомневаюсь, - едко ответила Шифр, задержав дыхание, когда Птица повернул голову и коснулся кончиком носа линии ее подбородка. - Ты спросила, о чем я думал, - перескочив на другую тему, произнес мужчина, чем вынудил Лизу недоуменно замереть. - И о чем же? – не особенно надеясь на адекватный ответ, спросила девушка. - О тебе, - прямо и безэмоционально ответил Птица, из-за чего Шифр сглотнула, все еще продолжая надеяться, что не только из-за ее сорвавшегося свидания тот решил сбежать за ручку с Волковым. – И том, что моя милая дочурка имеет над тобой слишком много власти, - контролируемая ярость в его словах была ощутима, поэтому Лиза все же заставила себя повернуть к нему голову, помня, что ей одной как-то удавалось сдерживать его гнев. – С одной стороны, я рад, что она забрала тебя у другого мужчины, но с другой, хочется сломать ей руки, которые держат твой поводок. – Золотистая радужка стала темнеть по мере того, как кровь закипала от злости и ревности, поэтому Шифр поняла, что без остановки это выльется в разгром и попытку идти на Анастасию с голыми руками. Подняв одну руку, девушка отогнула мужские волосы, которые щекотали ее кожу, и приподняла его голову, чтобы он всецело сфокусировался на ней – жест мимолетный, но стоит Птице погрузится в омут избранных глаз, и вся его решимость творить «расплату» тает. Он никогда не забывал чувство вселенского удовольствия от мысли, что это принадлежит ему одному. Но Лиза вдруг похлопала его по плечу и сумела выскользнуть из кольца его рук, когда мужчина растерянно замер на месте. - Я хочу в душ и спать, - потирая шею, излишне бодро произнесла девушка, старательно игнорируя тяжелый взгляд за спиной. – Из-за вас двоих я протрезвела слишком рано. – Как бы сильно Птица не бесился, но Шифр всегда использовала этот метод, переводя стрелки его ярости с других на себя, а затем практиковала тактику подавления гнева. Зацепив с пола брошенную смирительную рубашку, Лиза выбросила ее в мусорку, поставила чайник кипятиться и, взломав закрытую дверь в спальню, взяла оттуда полотенце и пижаму. Заглянув в холл, она достала из сумки телефон и вернулась к мужчине, который, кажется, даже не шевелился. - Если позвонит, объясняйся перед своей милой дочуркой сам, - передав гаджет Птице, который скептично посмотрел на него, Шифр с чувством выполненного долга отправилась в ванную. Вообще, она планировала лечь спать в одежде, не смывая макияж, так что единственная польза в побеге Птицы из психбольницы была в том, что девушке приходилось приводить себя в порядок, чтобы не напугать мужчин утром своим видом. Намеренно или нет, но свои водные процедуры Лиза растянула максимально, насколько позволила совесть. Поэтому когда она покинула ванную комнату, даже не удивилась, найдя Птицу в кресле, где он из всех сил подпирал рукой голову и смотрел на дверь, из-за которой появилась девушка. Ей даже показалось, что он чересчур облегченно выдохнул, словно уже планировал сорвать ее с петель. Покачав головой в знак неодобрения этой идеи, Шифр повесила полотенце, которым вытирала волосы, на сушилку и прошла на кухню, заварив себе чай. - Рубинштейна стоит считать опасным сейчас, когда впереди война с Аной и ее командой головорезов? – следя за движениями ложки, спросила Лиза, не будучи уверенной, что ее голос покажется спокойным. - Ты видишь в нем угрозу? – едва нахмурившись, вопросом на вопрос ответил мужчина, рефлекторно дернув плечом, словно все еще находился в смирительной рубашке. - Я помню его взгляд прежде, чем зашла в твою палату, - перестав нервно помешивать напиток в кружке, произнесла девушка, подняв взгляд на собеседника, - не будь там Аны, он бы не открыл дверь, чтобы выпустить меня. – Вложив максимальную уверенность, на которую была способна, продолжила Шифр, все еще в мельчайших деталях помня тот дикий восторг в глазах главврача, когда она сказала, что пойдет одна. – Если он решит предложить свои услуги Ане… - Имея талан предполагать худшее, Лиза замолчала прежде, чем закончила фразу, да и Птица сам прекрасно понимал, чем чревато заключение союза между дочерью и психопатом, который ставил на нем свои опыты. Ему хотелось победы и возвращение власти – да, но видя такое выражения лица у девушки, которая всегда была рядом, мужчина чувствовал отвращение к самому себе. Он бросал уверенные фразы о том, что непобедим, что к Шифр не приблизится ни один чужак, а на деле оказался сопляком, который даже не может быть сильным, чтобы не допускать у Лизы даже толику подобных мыслей. Но как итог – девушка напугана до чертиков тем, что предала человека, который может его уничтожить, а он даже не представляет, что делать с этим. Все это означало лишь то, что Птица был слабым, а слабость в людях он ненавидел больше всего. Встав слишком резко, как ему показалось, мужчина посмотрел на свою притихшую собеседницу, облегченно выдохнув, ведь пугать ее сейчас еще больше не хотелось. Но Шифр была максимально сосредоточена на том, как по поверхности чая расходились круги от ее очередных помешиваний напитка. Почувствовав укол сострадания где-то глубоко на задворках второго сознания, Птица сжал и разжал кулаки, не давая Сергею взять ситуацию в руки, ведь хотел научиться самостоятельно проявлять заботу о своей избраннице. Да, раньше, когда они только познакомились, он опускал какие-нибудь неуместные или грубые слова и фразы, а затем копался в мыслях Разумовского, чтобы понять, как загладить вину или неловкость, ну, и сама Лиза научилась принимать его ошибки без какой-либо обиды. Но сейчас Птица хотел сам сделать то, что всегда скидывал на другую личность, ведь проявление эмоций не самая его сильная сторона. Обойдя кухонный стол, который их разделял, мужчина положил на него телефон, который даже не пытался использовать против воли Шифр, и приблизился к девушке. Встав за ее спиной, как тень, отражавшаяся от единственного светильника, он оперся руками о столешницу по обе стороны от Шифр, чуть наклонившись вперед и уткнувшись в ее затылок переносицей: выражая поддержку и просто пытаясь вспомнить, с каким запахом она любила шампунь. Птица не касался ее нигде более, прекрасно помня, в какие моменты она была особенно уязвима. Ему показалось, что он сделал что-то неправильно, ведь девушка оставалась неподвижной, но уже через несколько долгих секунд, его губы дрогнули в ухмылке, ведь она убрала, наконец, ложку и опустила ладонь на стол в нескольких миллиметрах от его собственной. Выждав еще мгновение, чтобы не показаться излишне настойчивым, мужчина сделал шаг вперед, уткнувшись грудью в женскую спину, демонстрируя готовность прикрыть ее и поддержать. - Я все еще злюсь, - напряженно уставившись на дверь спальни, где преспокойно спал Волков, тихо произнесла Шифр, чтобы не поворачиваться к Птице, когда он провел щекой по ее волосам и наклонился к ее плечу. На оголенной коже она почувствовала его усмешку, но это не показалось чем-то оскорбительным, скорее наоборот – усмешка означала, что мужчина прекрасно понял смысл, который Лиза вложила в эти слова. - Я искренне сожалею за то, что лишил тебя возможности дарить свое внимание другим мужчинам, - на выдохе ответил Птица, приподняв голову к женскому уху и чувствуя мурашки, которые у нее бегали каждый раз на эти его действия. Шифр закатила глаза на очередное упоминание о ее единственном сорванном свидании и, собрав остатки своей гордости, повернулась лицом к собеседнику, взглянув в его самодовольные глаза. - Я запомнила всех медсестер в той «лечебнице», особенно излишне привлекательных, - скрестив руки на груди, произнесла Лиза, внутренне ликуя оттого, что мужчина удивленно замер при попытке наклониться ближе к ее лицу. Птица нахмурился, словно пытался понять о ком, говорит девушка, но потом на его губах появилась улыбка: немного жуткая, как показалось Шифр. - Тебе не о чем беспокоиться, они даже не тянут на конкуренцию, - переместив руки на женскую талию, мужчина приблизился к собеседнице, из-за чего вновь возвысился над ней, и Лизе пришлось поднять голову, чтобы видеть его. – Особенно после сегодня, - заметив, как та нахмурилась, пытаясь представить, что он сделал, Птица поднял одну руку, проведя большим пальцем вдоль контура женской брови, затем нарисовал невидимую линию от виска до скулы, а после убрал волосы с ее плеча, на котором виднелся крошечный шрам, оставленный им в день его ареста. - Что ты сделал? – все же спросила девушка, развеяв его попытку отвлечь ее от мысли, что кто-то невинный мог пострадать. - Просто убрал их с моего пути к тебе, - преспокойно ответил мужчина, гипнотизируя тонкую белую полосу на женской коже. Лишь услышав выдох Шифр, наполненный отчаянием от подтверждения ее худших опасений, Птица понял, что допустил ошибку: разобраться с дочерью он не в состоянии, но избавиться от нескольких медсестер, которые его не волновали ни капли – это пожалуйста. - Да, я забыл, какая ты эмоциональная, - допустив еще одну ошибку, буквально отразившуюся в глазах Лизы на эту фразу, мужчина чертыхнулся прежде, чем перехватить руку девушки, когда она потянулась за кружкой, в которой остывал ее чай, с самым очевидным намерением выплеснуть ему в лицо все содержимое. - Забываешь и то, что я делаю это за двоих, - зло ответила Шифр, попытавшись оттолкнуть Птицу, но тот едва не навалился на нее, практически лишая возможности двигаться. - За троих, если помнить мою чудесную дочурку, - уже с явной издевкой добавил мужчина, старательно подавляя смех от очередной попытки Лизы вырваться из его хватки. - Я тебя сейчас ударю, - самоуверенно ответила девушка, но Птица только поджал губы и кивнул, символично говоря: «да-да, конечно». - Меня буквально трясет от страха, - ехидно произнес мужчина, заведя руки Шифр ей за спину и удерживая, что позволило вновь максимально приблизить ее к себе. Игнорируя ее любые потуги освободиться, Птица удивительно расслабился, думая о том, что лучше пусть Лиза злится в его руках, чем представляет его проигрыш дочери, когда та держит поводок на ее шее. Ему было не трудно держать ее в текущей ситуации, но слабый отголосок второй личности все же подарил ему секунду размышлений о том, каково Шифр держать его самого? Постоянно быть рядом, учиться читать все скрываемые им эмоции, переключать внимание на себя, чтобы не страдали посторонние, пробуждать чувства, которые он считал не принадлежащими ему. Насколько сильной была ее привязанность к нему, если даже упоминание о медсестрах не заставило Лизу отвернуться от него? Когда она перестала видеть в нем убийцу и видела ли вообще, раз разрешала прикасаться к ней руками, по локоть покрытыми кровью? Убедившись, что Шифр перестала дергаться, Птица освободил одну руку, вновь касаясь лица девушки насколько аккуратно, что его напугал возможный выплеск личности Разумовского, однако взгляд Лизы на него не изменился, значит, этот момент полностью принадлежал ему. Его удивило даже то, как он боялся посмотреть ей в глаза, предпочитая изучать каждый миллиметр женского лица, все, что угодно, только не глаза. У нее была ужасающая способность лишать его воли простым взглядом, до краев наполненным той массы чувств, которые Птица только учился познавать. - Я бы весь мир спалил ради этого момента, - странно тихо произнес мужчина, все же заставив себя встретиться со взглядом девушки, ожидая упрека, но она делала то же, что и всегда, – была собой. - Я знаю, - нежно ответила Шифр, из-за чего Птица заворожено замер. Да, она могла научиться раскрывать смысл, который он закладывал в свои слова, но сейчас это было нечто другое. Лиза могла бы уговаривать его не творить беспредел, не вредить невинным, быть выше и мудрее, что обычно говорит герой злодею перед их финальным поединком. Но то, что делала Шифр, давало ему ответ на вопрос – почему его так тянуло к ней. Когда в мире, где ему приходилось доказывать свое право на жизнь, каждый момент был наполнен борьбой: с окружающими, системой мироустройства, предрассудками и прочими. Развившись настолько, что личность Птицы смогла делать хоть что-то, приходилось бороться с Разумовским, который не желал приносить в мир страдания, которые преодолел сам. А стоило Разумовскому узнать про дочь, подавить его было слишком тяжело, что привело к ряду допущенных ошибок и, как следствие, аресту с дальнейшим помещением в психбольницу. Вся его жизнь была одной сплошной борьбой, которая слишком часто не имела оснований, а сейчас, когда он нашел причину бороться, поставил цель, к которой стремился, - это оказалось бесполезным, ведь как бы он не оправдывался, боролся он, прежде всего, с собой. Это-то и помешало заметить то, что он давно нашел человека, которому не нужно было доказывать свое право быть рядом и спрашивать о доверии. Птица старался положить к ногам Шифр весь мир, а она так просто отказалась от него, считая достаточным простое присутствие в его жизни. Смотря в ее глаза сейчас, мужчина чувствовал себя последним идиотом, которому потребовалось два года, чтобы увидеть то, что было прямо перед ним все это время. - Давай спать? – едва расслышал Птица, с таким удивлением посмотрев на Шифр, что она слабо рассмеялась. – А то у тебя такое лицо, словно ты пытаешься разгадать непостижимый божий замысел, - взяв того за руку, как маленького ребенка, девушка повела его за собой к единственному свободному дивану, ведь кровать занял Волков. Разложив спальное место и устроившись на твердых подушках, Лиза в очередной раз ругнулась в сторону Олега, но стоило Птице улечься прямо за ее спиной и удобно разместить голову на ее плече, все желание девушки продолжать одностороннюю ругань сошло на нет. Она, наконец, спокойно выдохнула и, прежде чем погрузиться в сон, переплела пальцы своей ладони с мужской, словно этот замочек был гарантом того, что она не проснется в своей спальне совершенно одна, что происходило последние два года. Последняя мысль, посетившая ее перед вступлением в царство Морфея, вызвала слабую ухмылку, ведь засыпая под боком Чумного доктора, Шифр чувствовала себя в полной безопасности, тогда как во время его заключения в лечебнице, ей еще приходилось потрудиться, чтобы не вскакивать на постели при каждом постороннем шорохе. На это короткое мгновение ее не волновало дальнейшее развитие событий с Аной, ее группой головорезов и возможно ненависти Грома, когда он узнает, что она второй раз скрыла от него информацию о Чумном докторе. Ей действительно не хотелось думать, что в будущем выбор в пользу только одного сделать все же придется, и кого ей тогда выбирать: лучшую подругу, мужчину, друга или невинных людей, которые могут пострадать во время их разборок друг с другом? *** Анастасия Разумовская стояла напротив руин своей лаборатории, от которых все еще поднимались языки дыма. Ее не волновало присутствие рядом машин пожарных, полиции, журналистов и того самого федерала из Москвы, ведь зевак вокруг было так много, что она легко терялась на их фоне в своей клетчатой рубашке с капюшоном и джинсах. Ей не требовалось крутить головой, чтобы заметить своих людей, стоящих в разных точках снующей толпы и улицы в целом, девушка была полностью сфокусирована на изучении картины перед собой. Незаметное старое здание, прежде не вызывающее никаких подозрений или интереса со стороны общественности, теперь так и манило каждого второго прохожего, ведь со времен бесчинств Чумного доктора это первый красочный взрыв дома, которое формально числилось за художественным руководителем студии, которого посадили в тюрьму за изнасилование малолетней ученицы. Разумовская удивленно хмыкнула, ведь скорость прошедшего пожара была намного выше, как она и хотела, чтобы улики сгорели еще до приезда правоохранительных органов, но с другой стороны ее не тешило самолюбие от удавшейся задумки, поскольку главным оставался другой вопрос – какого черта вообще произошел взрыв? Она была уверена в своих возможностях и умениях заметать следы, поэтому девушке не было особой надобности разбираться с остатками того, что осталось от лаборатории, в принципе, от нее вообще ничего не осталось: оборудование, образцы, камеры, сотрудники – все исчезло моментально и красочно. Такое спишут на подражателя Чумного доктора, но доказать, что в этом помещении проходили какие-то противозаконные работы, угрожающие человечеству, это еще нужно постараться. А как уяснила для себя Анастасия, старания у сотрудников органов было только у Грома и Дубина, а их отвадить от своей территории дело не сложное. Оставался только улыбчивый следователь из Москвы, но и он тоже мог просто «перейти дорогу не тем людям», что привело бы к его нахождению в какой-нибудь канаве со сломанной шеей. Проследив за одним из пожарных, который развел руками на комментарий федерала, очевидно на вопрос об уцелевших уликах, Разумовская повернулась к одному из своих компаньонов, который стоял ближе всех к ограничительной ленте у машины следователей. Коротко кивнув ему, молча веля разузнать что-то из первых уст, девушка поправила капюшон, пряча выпавшие пряди волос, и начала проталкиваться к выходу из редеющей толпы, которая могла только шептаться по поводу того, каким загадочным было это происшествие, раз никаких следов не осталось. Двигаясь в сторону улицы, где стоял ее автомобиль, Анастасия неумышленно сжала челюсти: она легко разгадывала такие загадки, если они касались ее работы, но ей не нравились итоги, когда приходилось находить непроверенную замену людям, от которых впоследствии нужно было избавиться. Предателей была масса, но в свете последних событий, ей определенно не нравилось, что в подозрение попадали лишь несколько человек: идиоты, нарушившие технику безопасности и лишившие ее нескольких миллионов, потраченных на работу с препаратами; несколько информаторов, работавших на нее долгое время и, возможно, решивших забрать нечто ценное и увеличить свои счета в нелегальных «банках»; кто-то из «друзей» отца и, конечно же, единственная личность, которая знала о ее работе все и ненавидела ее всеми фибрами души. - Только не ты, - яростно сжимая кулаки, вслух произнесла Разумовская, едва не достигнув автомобиля, где ее уже ждал водитель. Расположившись на заднем сиденье и откинув голову на спинку, девушка прикрыла глаза, мысленно рисуя схему действий, которые могли привести к данному исходу. «Это не могла быть ты», - самой себе повторяла Анастасия, ощущая боль в ладонях, где ногти впивались в кожу. – «Как бы ты это спланировала?» Но поскольку образ подруги мог ответить только то, что она сама и придумает, девушке пришлось вынырнуть из нарисованных сетей заговора и вернуться к реальности, где от нее требовались какие-то решительные действия. - Она могла меня предать, но чьими бы руками она это сделала? – разжав кулаки, спросила Разумовская, потирая полумесяцы от ногтей. Шифр бы не решилась на убийство, значит, нашла того, кто мог замарать руки, и это далеко не Гром. В ее собственной группе она находила людей, которые едва не боготворили ее подругу, когда она могла защитить провинившихся и выпросить у Анастасии второй шанс для них. Некоторые наемники пользовались добротой Лизы, когда девушка занималась покупкой подарков для их семей, если они сами находились на заданиях, но они так же давали что-то взамен, следуя главному правилу «не оставаться в долгу». Да, если Разумовская захочет поставить их перед выбором, они все выберут ее, потому что так безопасней, но это будет из-за страха, а страх величина переменная и непредсказуемая. Ей нужны были сторонники, но со временем Анастасия пришла к тому, что этот ее отряд держался лишь на подавлении и шантаже, и каждый раз он уменьшался, ведь в нем находились личности, которые, поддавшись страху, творили глупости. Однако именно сейчас девушка винила и саму себя, ведь главный ее страх – это остаться одной, по этой причине она оставила Лизу рядом с собой, когда начала строить свою маленькую империю. И к чему в итоге это привело? Сдержавшись от порыва ударить по стеклу, Разумовская прикрыла глаза, делая несколько глубоких медленных вдохов и выдохов, ведь показывать уязвимость даже перед каким-то водителем ей не хотелось. Немного остыв, она постепенно прорисовывала примерный план действий, которые необходимо выполнить в первую очередь сейчас, когда город слишком возбужден произошедшим. С одной стороны, полиция и многие посторонние организации будут увлечены расследованием, значит, сделать то, что она собиралась, можно было проще и быстрее без лишних свидетелей. Однако если все сработает на дополнительный интерес к любой «неправомерной» деятельности, происходящей в городе, то она приведет всю верхушку «правосудия» прямо к своей двери и приветственно пригласит их войти. Анастасия даже вымученно хмыкнула мысли, что придется купить вагон успокоительного для Грома, когда он узнает, кто дергал за ниточки из тени после «смещения» Чумного доктора. Вернувшись мыслями к отцу, девушка прокручивала в памяти их первую встречу в психбольнице и день, когда она сама привела туда подругу. Она в деталях вспоминала каждое сказанное или услышанное слово, пока поднималась в свою квартиру, чтобы принять душ и смыть с себя надоедливый запах дыма, но единственная картинка, мельтешившая перед глазами, - это ухмылка «Птицы», который возвышался над ней, как над маленькой беззащитной девочкой. Представив ее в очередной раз, Разумовская не удержалась и все-таки разбила зеркало, когда посмотрела на свое размытое отражение. Глядя на то, как с ее костяшек кровь стекает по пальцам и бортику раковины, девушка вспоминала, как с ее рук капала чужая кровь, ведь обязанность по избавлению от предателей она оставила на своих плечах, чтобы показать людям отсутствие пренебрежения к грязной работе. Но тогда кровь была другая – грязная и опороченная предательством, а сейчас ее собственная текла к стоку, словно ни чем не отличалась о той, которую она бесстрашно проливала за любой значимый проступок. На секунду, Разумовскую это унизило, но подумав, что в ней течет кровь «Птицы», это показалось смешным, ведь чего-то святого в отце она не видела, значит, и кровь жалеть не хотелось. Чем большее ее выйдет, тем лучше. Однако с другой стороны, в ней все еще оставалась «Исупова», запертая в клетке где-то далеко и глубоко в собственном сознании, и если из нее выйдет слишком много «порочного», то вернется эта святая наивность, что будет еще хуже. Убрав с лица растянувшуюся ухмылку, девушка включила холодную воду, сполоснула руку и, обмотав ее полотенцем, направилась в комнату, где в шкафу лежала аптечка. Обработав рану и наложив повязку, Анастасия просто села в кресло, закинув руки на подлокотники, вновь возвращаясь к размышлениям о сложившейся ситуации. Ей слишком нравился порядок, который она навела за это время, но теперь у нее уничтожена лаборатория, в ванной разбито зеркало, на полу валяется окровавленное полотенце, а у нее нет большего желания, чем просто посмотреть в глаза отца и узнать, предусмотрел он подобный исход, когда они встречались, или это глупое стечение обстоятельств, на которые она закрывала глаза. Ей так хотелось быть уверенной с своих поступках, что мысль о том, как подруга пересечет недопустимую линию, затухала еще на моменте формирования, в конце концов, не она ли сама оправдывала Лизу в моменты, когда здравый смысл или внутренний голос нашептывали свои речи. Толкнув стол ногой и резко поднявшись, Разумовская уставилась в одну точку перед собой, вдруг испугавшись всего одной вещи. Вернувшись в ванну и встав напротив разбитого зеркала, она впервые неуверенно посмотрела в глаза самой себе, едва не всхлипнув, когда отражение посмотрело на нее разочарованными глазами Насти Исуповой. Отчаянно прокричав, она сдернула раму со стены, швырнув остатки зеркала куда-то в угол комнаты, даже не слыша грохота и дребезга битого стекла, пока на шатающихся ногах возвращалась в комнату и садилась на край кровати, обхватив голову руками. Все эти годы Разумовская полагала, что избавилась от старой и слабой версии себя, что один очевидный факт, стоявший рядом все это время, она игнорировала до сего момента. Да, она забыла, что Лиза всегда была подругой Насти, а не ее. Это Настя оправдывала каждый протест Шифр, если ей не нравились действия Разумовской, это Настя отводила подозрения в предательстве, и это Настя боялась единения «Птицы» и подруги. У Разумовской никогда не было близкого человека, ведь все это время Лиза тянулась не к ней, а к слабому отголоску давней прежней личности, той, что была заперта. Или казалось, что заперта, в конце концов, она сама неумышленно давала знаки, что девочка, с которой Шифр познакомилась на той самой конференции, все еще была рядом с ней и защищала того, кем дорожила – от Разумовской и «Птицы». Убрав руки от лица и вновь поднявшись на ноги, Анастасия подошла к шкафу с одеждой, выбрав среди вещей очередной классический костюм, белую рубашку и туфли. - Работа есть работа, - уже в холле самой себе повторяла девушка, собирая волосы в незамысловатую прическу. – А на работе друзей нет, - закончила она, поправив воротник и повернувшись к пока еще целому зеркалу на входной двери. Отражение смотрело на нее усталым и отсутствующим взглядом, по крайней мере, именно в этот момент Разумовская чувствовала себя собой. Гордо хмыкнув этой мысли, она обула туфли и, услышав сигнал подъехавшей машины, последовала к выходу на улицу, где ее уже ждали. «Работа есть работа» - снова повторила себе девушка, уже сидя на своем месте и глядя в одну точку. Достав телефон, она напечатала сообщение Волкову, чтобы тот явился для персонального совещания, когда она получит информацию о делах федерала и его расследовании, а затем закончит «опрос» своих людей о том, как они провели предыдущий день. Она понимала, что на дворе ночь, и полагала, что у тех, кто предал ее, вид будет чуть более «вымотанный» и напряженный, и вывести их на чистую воду будет не трудно. Отличие от предыдущих «чисток» персонала было лишь в том, в этот раз Разумовская не отринула мысль об участии Лизы в предательстве, совсем наоборот, теперь подруга была едва не центром, к которому тянулись все нити. Но если сам по себе центр будет самым уязвимым местом, куда следует наносит главный удар, то вокруг него стоит целый ряд стен, которые разнести по кирпичику будет не так уж просто. Одна такая стена имела комплекс защиты слабых и веру в правосудие - так или иначе, Гром был началом в прошлый раз, когда избавил ее от преграды в виде «Птицы» и дал шанс на постройку собственного «бизнеса», значит, Гром будет началом и в этот, когда ей придется начать строительство с начала. На этой мысли Анастасия закрепила свое уверенность в том, что придется копать под майора полиции, что чревато определенными рисками, и на данном этапе ей понадобятся люди, которые обладают большим опытом чем те, кто сейчас есть в наличии, и которые еще не имели с ней никаких дел, чтобы претендовать на что-то. Достигнув обители, которую она использовала для проведения собраний, Разумовская отправила водителя за Волковым, который, несмотря на поздний час, все же ответил, что приедет к назначенному времени, а сама отправилась внутрь, уже на ходу осматривая каждого подчиненного, которого встречала на пути к главному кабинету. Но даже если среди присутствующих были предатели, свое поведение они отлично контролировали, чтобы не попасться хотя бы на том, как прячут глаза или нервно теребят края своей одежды. Однако подобно им самим Анастасии приходилось скрывать и свои собственные эмоции, чтобы не распустить нити паники раньше времени и дать виновным совершить какую-нибудь глупость. Поэтому девушка могла лишь уверенно держать голову, смотреть прямо перед собой, на ходу спрашивать какие-то детали предыдущих дел или отвечать на некоторые вопросы. Она вела себя так, как требовали обстоятельства, рассудительно и собранно, вопреки тому, что внутри у нее кипела буря эмоций, поддавшись которой она могла просто начать всаживать свою заколку с ядом в горло каждому встречному. Добравшись до кабинета, Разумовская села в кресло, облегченно выдохнув и прикинув положение дел прежде, чем в дверь начали стучать. Когда необходимые люди собрались в одном месте, девушка просто коротко махнула кистью, показывая, что внимательно слушает о том, что стало известно с момента, как она покинула место взрыва. Первым отчитался мужчина, которого она отправила прислушаться к словам федерала, но единственным плюсом было отсутствие у следователя улик, которые вели бы к Разумовской, но Анастасия не сочла это достаточным, чтобы просто выдохнуть и продолжать свою работу. Ее интересовала не текущая ситуация, а было ли сделано хоть что-то, чтобы узнать причину случившегося, но каждый следующий спикер лишь повторял то, что говорили его «коллеги» только другими словами и с какими-то незначительными дополнениями. Понимая, что дело не сдвинулось с мертвой точки, Разумовская решила занять себя наблюдением, полагая, что повадки окружающих скажут куда больше их слов, но как бы она не старалась, в их лицах и жестах прослеживался лишь страх перед ней за то, что они не оказали полезного содействия в их собственном расследовании. Единственные люди, которые могли рассказать все из первых уст, увы, теперь угольками лежали среди руин лаборатории. Записей с внутренних камер не сохранилось, а уличные находились лишь на центральных улицах города. Так как лаборатория не считалась востребованным помещением, за которым стоит приглядывать, то и вокруг нее не было ни жилых помещений, ни наблюдательных постов. Ничего, именно поэтому Анастасия его и выбрала. Формально, здание вернулось государству, когда его изъяли у последнего владельца, но так как его содержание вызывало больше проблем, чем плюсов, его, кажется, с большим удовольствием перекинули на плечи кого-то еще, не задавая вообще никаких вопросов: кому, зачем, как надолго – главное, что не нужно было тратить лишние деньги. Разумовская чертыхнулась, ведь ее собственная подстраховка лишила ее возможности расследовать причину и найти виновных. - Идите, - вяло махнув рукой на дверь, произнесла Анастасия, начав нервно покачивать ногой, пытаясь сгруппировать все имеющиеся факты в один. Поднявшись с насиженного места, она подошла к мини бару, решив что толика алкоголя не повредит, даже если она последний раз ела в компании подруги. - Позволите? – ехидно раздалось по правую руку, когда она не справилась с пробкой от виски. Разумовская не стала даже поворачиваться к Волкову, чтобы посмотреть на его самодовольную отдохнувшую физиономию, поэтому просто отдала ему бутылку и села на стул рядом. - Если это касательно Лизы, она весь день была под наблюдением, - одновременно говоря правду и ложь, продолжил мужчина, наблюдая за тем, как у девушки дернулась бровь при упоминании запрещенного имени. - Если бы она что-то спланировала, то не сегодня, - неохотно ответила Разумовская, сделав глоток из протянутого бокала. Ей было неприятно копать под единственного близкого человека, но она все еще видела перед собой те разочарованные глаза в отражении, поэтому выпив остатки виски одним глотком, девушка снова протянула бокал мужчине, молча веля наполнить его. Но Волков просто отвел бутылку в сторону, укоряющее посмотрев на свою начальницу. - Она никак не связана с произошедшим, - уже избегая произносить имя Шифр, упрямо повторил мужчина, считая, что у него сейчас есть возможность убедить Разумовскую в непричастности ее подруги в случившемся с лабораторией. Нельзя было подпускать ее к подруге сейчас, слишком опасно для «Птицы» и нее самой. - Ты всего сутки был рядом с ней и уже влюбился? – поднявшись на ноги, недоверчиво спросила девушка, со звоном поставив бокал на стол. Обогнув стойку, она достала из другого ящика новую бутылку с алкоголем и, помучавшись с пробкой, все-таки смогла открыть ее, но Олег отодвинул стакан к себе, из-за чего напиток едва не оказался на столешнице. Анастасия лишь вымученно закатила глаза и сделала пару глотков прямо из горлышка, слегка поморщившись от крепости. - Много у Вас друзей с текущей работой? – уклончиво ответил Волков, наблюдая за ребячеством девушки. Разумовская, на удивление самой себе, вдруг рассмеялась на вопрос мужчины, словно он рассказал невероятно смешной анекдот. - Работа есть работа, - как запрограммированный робот повторила девушка уже который раз за вечер, - у тебя-то друзья есть? – тыкнув в собеседника указательным пальцем, спросила Анастасия, насмешливо подняв брови. Волков на секунду задумался. Да, у него был друг, один – Сергей Разумовский, одинокий, потерянный, но до ужаса мягкий и умный мальчик. Тот, кто помогал ему с уроками и бегал за пластырями, когда Олег ввязывался в очередную драку ради защиты слабых сирот. У них было мало общих интересов, но оттого им еще больше нравилось говорить о них друг другу и видеть восторг, отражавшийся в их глазах, представляя, как они реализуют каждую свою задумку. Но человек, ради которого он вернулся, и которого забрал из психбольницы, определенно уже не был его другом. Это был жестокий человек, убивший кучу людей и готовый убивать дальше, ради цели, которую сам себе нарисовал. В подобной характеристике он не видел различий между ним и Анастасией, каждый шел напролом, не размениваясь на человечность и сострадание. Что отец, что дочь жили каждый своей жизнью, различающиеся как огонь и вода, оттого удивление Волкова не имело границ, когда он узнал про Шифр. Да, он не разрешал себе приближаться к ней слишком близко, потому как не считал ее обычной девушкой, которая просто по какому-то стечению обстоятельств оказалась ближе всех к обоим Разумовским. К тому же у него не было столько свободы действий, когда он подписался на работу в «компании» Анастасии. В самом начале приходилось быть максимально осторожным, потому что Волков не знал, как далеко распространилась власть Разумовской, но когда он понял, что она нашла в полицейских базах его липовое досье, где он числился «погибшим», то мужчина смог на какое-то время выдохнуть спокойно. Затем он начал разрешать себе короткие наблюдения за Лизой, когда в его графике находилось свободное время, так что уже через пару недель Олег сформировал точное представление о том, кто такая Шифр. Но если ее отношение с Разумовской он видел, хоть и издалека, то связь между ней и Сергеем оставалась непонятной, ведь когда его заданием стало наблюдение за «Птицей» под личиной санитара, и у Волкова появилась возможность плотнее пообщаться с «другом», то все, к чему сводилось их общение, - это Лиза и месть. Да, Олег не понимал этой одержимости, ведь Шифр так хорошо общалась с майором, который и поймал Чумного доктора, но стоило лицезреть их встречу в палате больницы, все ответы на его вопросы нашлись разом. И если Разумовская и Рубинштейн в тот момент наблюдали за действиями «Птицы», то сам он наблюдал за девушкой, которая при всей жути сложившейся ситуации просто сидела рядом с его другом и слушала, как он жалуется на весь божий свет, а на лечебницу в частности. Если до этого момента он еще сомневался в своем порыве освободить Разумовского без какой-то подстраховки, то увидев погасший огонек в глазах Шифр, когда она покинула палату, Волков вдруг собрал всю свою уверенность и решил действовать. Единственное, в чем он сомневался, это был Гром. Игорь легко понял бы, куда отправится их общий «друг», если неожиданно окажется на свободе, поэтому пришлось пойти на отчаянный и безрассудный шаг – Олег посетил майора сам. Не сказать, что переговоры прошли легко, учитывая, что мертвый для мира солдат собирался освободить из психбольницы Чумного доктора, но как ни странно, хоть Игорь и жил правосудием, он так же видел состояние Шифр после ареста «Птицы». Гром не ненавидел девушку за то, что она скрыла от него правду о личности Чумного доктора, но Волков боялся, что это может случиться, если он узнает о том, как Лиза прикрывает Разумовского версии 2.0, которая является его дочерью. Однако Олег не мог себе позволить разборки в тонкостях душевного устройства людей вокруг, поэтому они договорились, что Гром отвлечет на себя Лизу, чтобы обеспечить ей алиби, когда сам он начнет освобождение Разумовского. И весь план едва не рухнул, стоило рассказать Лизе о том, что «Птица» окажется на свободе, и увидеть, какой тревогой наполнились ее глаза, представляя, что кто-то из них может пострадать. Олег впервые почувствовал вину за то, что заставил кого-то так беспокоиться. Со времен детского дома, где были только он и Сергей, никто больше не проявлял такой заботы о нем, что казалось чудовищной ошибкой заставлять Шифр проходить через это. Он хотел увидеть ее радостную улыбку, но дал повод для переживаний. Именно тогда, держа ее руки и лишь взглядом заверяя, что все будет хорошо, Волков испытал облегчение. Он боялся, что пришел слишком поздно, и Сергея вернуть никак не выйдет, это значило, что мужчина потерял единственного близкого друга. Но по роковому стечению обстоятельств, когда ему приходилось жить среди врагов и бороться за свои цели, Олег понял, что нашел нового друга. Поэтому подняв глаза на Разумовскую, улыбающуюся своей снисходительной ухмылкой, Волков уверенно кивнул. - Да, у меня есть друзья, - поставив бутылку с виски на стол, он подавил неуместный смешок от того, каким каменным и непроницаемым стало лицо девушки после его ответа. Он не врал, а она прекрасно читала это по его глазам. - Тогда я им сочувствую, - безразлично ответила Анастасия, поднеся бутылку к губам, но не сделав глоток. – Сколько правды, ты им можешь сказать так, чтобы не умереть вместе с ними? Олег понял, что она подняла бутыль просто, чтобы прикрыть усмешку, но он не стал идти у нее на поводу, поэтому продолжал излучать уверенность в своих словах. - Увы, они из тех, кто встанет между мной и пистолетом, - уже напряженно ответил мужчина, поскольку всего за один этот день он понял, что Шифр из таких. Она не сдвинется ни на миллиметр, и как бы сильно он не хотел уязвить Разумовскую, ему пришлось проглотить этот комментарий. - Если тебе будет не одиноко на том свете, то пожалуйста, - таки забрав свой стакан из руки Волкова и налив в него виски, все так же ехидно отвечала Разумовская, отсалютовав им в сторону собеседника. – Пока это не касается моих дел, мне плевать, - после продолжительного глотка продолжила девушка, обойдя стол и приблизившись к своему собеседнику. - Это не касается ваших дел, - уверенно ответил Олег, едва не сглотнув от вязкого чувства ностальгии, ведь на него смотрели глаза Сергея, какие они были у него в детстве. Только не такие холодные. Волков отвлекся, но военные инстинкты успели перехватить руку Разумовской, когда она поставила стакан с напитком на стол, схватила бутылку и собиралась разбить ее о его голову, но это не уберегло его от момента, когда она выхватила свою заколку и воткнула ее острым концом под его ключицы. Толкнув его на пол, Анастасия следила за тем, как он вытащил лезвие из груди и недоуменно посмотрел на собственные капли крови, стекающие по металлу. - Не переживай, это лишь снотворное, а не яд, как я хотела изначально, - поправив распавшиеся пряди волос, произнесла девушка, присаживаясь на бортик кресла и утыкаясь локтями в колени. – Нам же еще нужно поговорить о твоих друзьях, точнее об одном единственном друге и его подружке. – Разумовская продолжила незаинтересованно следить за затихающими движениями Волкова, пока он не перестал сопротивляться и не замер, расслабленно прикрыв глаза. Убедившись, что он действительно уснул, а не притворяется, Анастасия подошла к столу, взяла свой стакан и допила его содержимое одним глотком. Она медленно вдохнула и выдохнула, чтобы успокоить рвущийся наружу поток ярости и не разбить стакан о стену, а просто поставить его на место. Найдя глазами отражающую поверхность, та внимательно пригляделась к тому, чтобы понять эмоции своего отражения. Но девушка на стекле смотрела на нее глазами Анастасии Разумовской без толики сострадания или печали. Даже когда она вызвала несколько своих людей, чтобы запереть Олега в допросной, этот взгляд не изменился, отчего губы девушки растянулись в блаженной улыбке. Она впервые чувствовала себя самой собой.