Круги на воде

      Стоя на тротуаре безлюдной улицы, Се Цзэтянь никак не могла отделаться от мысли, что единственная уместная здесь деталь — её кроссовки. Пыльные, сбитые, стоптанные, протертые, с лохматящимися шнурками, уже третьими по счёту. В конце концов, если вся улица похожа на бабушкин сундук с барахлом, разве там не найдётся места для старой обуви?       Девушка ещё раз скользнула взглядом по окружающему пейзажу. По левую руку — букинистический магазин, по правую — антикварная лавка; а за спиной — шеренга забегаловок, держащихся на энтузиазме горстки постоянных клиентов, с меню длиной в несколько строчек, откуда веяло по-домашнему простыми блюдами и не слишком тщательной уборкой. Медленно ветшающие кирпичные стены под слоями краски, листовой шифер на крышах, выцветшие вывески, незамысловатые козырьки над входами — настоящий уголок истории посреди большого города. Сложно представить лучшее пристанище для овеянного полумистическим флёром заведения.       Прищурившись, Цзэтянь подняла глаза на возвышающееся прямо перед ней двухэтажное здание. «Фотоателье «Время», сообщала слегка небрежная надпись на явно сколоченной вручную вывеске из досок. Хотя в том, что она пришла по адресу, сомневаться не приходилось; это место слишком сильно притягивало к себе внимание. Побеленный фасад, увитый пышными лозами вьюна, выглядел едва ли не самым уютным на весь квартал. А может, тёмно-зелёные оконные рамы сухого дерева просто чересчур живо напоминали о чём-то кажущемся теперь бесконечно далёким.       Только вчера она вернулась в город, но именно сейчас, впервые за многие месяцы, тоска по дому вдруг кольнула так сильно, что по горлу у Цзэтянь волной пробежала судорога, вырвавшаяся наружу рваным выдохом. В их доме тоже были деревянные рамы, и каждую зиму щели приходилось затыкать тряпками и ватой, чтобы нагретый воздух не улетучивался. Вокруг кухонного окна змеился невесть как проросший стебель гороха. Она до сих пор помнила своё отчаяние, когда обнаружила источник любимого летнего лакомства высохшим; кажется, Се Яцзюнь убил лозу, облив какой-то химией. А вывешенные изнутри на припорошенных пылью оконных стёклах ателье фотографии напоминали о дверце материнского шкафа, куда когда-то отправлялся чуть не каждый снимок в семье.       Эти детали сейчас так живо всплывали в памяти, что хотелось, бросив всё, метнуться на вокзал, запрыгнуть в дребезжащий вагон и ехать, ехать, пока железная дорога не закончится. А после ещё несколько часов бежать по не просыхающей грунтовой дороге навстречу… Что ж, конечная цель уже выглядела не такой манящей.       И всё же ностальгия, давно загнанная переездом в дальний уголок сознания самой поганой шваброй, здесь приподняла голову.       Действительно магическое местечко.       Соскользнув с фасада, взгляд девушки зацепился за картонную коробочку, чья неудобная ручка впивалась в плотно сжатую ладонь. При должном усердии нос улавливал тонкие нотки ароматов ванили, сливок и чего-то ягодного. Представить распластавшиеся по стенкам шматки крема и умелой сервировки можно было и без усердия; не каждому авторскому десерту идёт на пользу тряская дорога из трёх автобусных пересадок и нескольких километров трусцы. Следовало доставить пирожные адресату, пока они окончательно не потеряли товарный вид. Если что-то вообще уцелело до сих пор.       Осторожно отогнув уголок, Цзэтянь заглянула в коробочку, досадливо цокнула языком. И пообещала себе никогда больше не попадать в такие ситуации.       Стоило ли ей спохватиться, когда пару недель назад под конец рабочего дня в ординаторской зашёл разговор о нашумевшем в узких кругах фотоателье с метафоричным названием? Надо ли было заволноваться, когда, слушая эту беседу вполуха, она разблокировала телефон и увидела фото на экране? Был ли момент уже упущен, когда с губ сорвался неожиданный вопрос? Оставался ли путь назад, когда пальцы набирали в поисковой строке адрес тематического форума? Можно ли было вообще остановиться после первого отправленного хозяйке сообщения?       Цзэтянь не знала ответа ни на один из этих вопросов. Теперь ей лишь казалось, что попросить кого-то чужого потрепать за ухом любимого пса, чья смерть прошла мимо фоновой декорацией, скупо описанной отцом, только из-за её капризов — настоящее лицемерие. И вообще говорить всерьёз о чём-то настолько незначительном, не способном повлиять даже на пресловутую бабочку, глупо. Это с самого начала была не самая честная сделка с совестью, эфемерная попытка притупить чувство вины.       За которую, как оказалось, ещё и совершенно нечем рассчитываться.       Стоило их разговору с Цяо Лин свернуть в сторону оплаты, Се Цзэтянь тут же поняла, что не потянет даже свою с виду крохотную глупость. Каждый юань, капающий в карман с подработки и стипендии, был расписан на недели вперёд, а всего лишнего с трудом хватало на несколько порций кофе в месяц. Да и того, что она могла надеяться одолжить у соседок по общежитию, едва ли хватило бы на половину суммы.       Зато хорошая знакомая работала в недавно открывшейся стилизованной кофейне в центре города. И иногда баловала Се Цзэтянь остатками пирожных с витрины. И хозяйкой фотоателье оказалась молодая девушка. А на свете так мало девушек, отказывающих себе в калорийных удовольствиях…       Иногда нет ничего бредовее первой мысли. Но зачастую она же и самая дельная. Именно благодаря ей Се Цзэтянь и оказалась здесь — на вечерней улочке, уставшая уже от предвкушения ночного дежурства, в компании нескольких дорогих десертов. Но что оставалось делать, зайдя так далеко?       Ответ был очевиден — взять себя в руки и войти. — Эм-м… Изви… — начала было Цзэтянь, толкнув дверь, но тут же оказалась перебита механическим возгласом: — Добро пожаловать! — …ните, — зачем-то всё же закончила девушка, продолжая стоять с зажатой в пальцах дверной ручкой, тупо разглядывая небольшой датчик на раме косяка. А потом хмыкнула: — Ну, хоть кто-то рад меня видеть.       О своём приходе она никого не предупреждала, и потому в конце дня могла радоваться уже незапертой двери.       Убедившись, что её появление не включило лазерную сеточку или тревожную сигнализацию, Цзэтянь шагнула внутрь, с подчёркнутой осторожностью прикрыла дверь и огляделась. Если внешний вид здания ещё мог напоминать о родине, то внутреннее убранство не имело с ней ничего общего. Чего только стоили расположившиеся прямо у входа диван и журнальный столик, которые ей впервые довелось увидеть в лобби городской гостиницы в период сдачи вступительных экзаменов. Не говоря уже об обоях или обилии солнечного света, комнатной зелени, фотоаппаратуры. Измученный недосыпом студенческий организм не удержался от зевка — настолько обволакивающе тёплым было всё вокруг. И со всех стен смотрели фоторамки.       Не желая нарушать безмолвие обители человеческой памяти, Цзэтянь сделала ещё несколько шагов и подняла руку, намереваясь оставить поклажу на приёмной стойке. А потом выскочить обратно на улицу и помчаться как ни в чём не бывало на работу. И даже если никто ничего не поймёт, её часть сделки будет выполнена. У неё на родине, в «краю без незнакомцев», все только так и поступают, не найдя хозяев.       Проще простого.       Она уже готова была осуществить свой трусоватый план, но едва успела дотянутся до стойки, когда со стороны «гостиной» донёсся юношеский голос: — Простите, но ателье закрыто. Если вам что-то нужно, лучше прийти утром.       Как была, с вытянутой рукой и глупо поджатыми губами, Цзэтянь всем телом обернулась на звук. И немедленно споткнулась взглядом о то, чего меньше всего ожидала — о парня, едва ли старше её самой. Забавно. Ведь стоило бы подумать о том, что в фотоателье, управляемом кем-то вроде Цяо Лин, основной персонал вряд ли будет состоять из взращённых в форме шкафа мордоворотов или замкнувшихся на своей неприязни к миру женщин давно не средних лет.       Стройный практически подростковой худобой незнакомец стоял в нескольких шагах от дверного проёма и держался так, словно несвоевременная гостья оторвала его от смазывания цепей перед ночной сменой в подвале. Во всяком случае, освещённый со спины, он напоминал бестелесный призрак. Теряясь в белоснежных волосах, лучи превращали голову в подобие плафона со стоваттной лампочкой. Кто угодно обратил бы внимание на такую деталь. Однако Цзэтянь поразило совсем не это.       Каплей скатившись с волос, её взгляд встретился со взглядом тёмных глаз парня — именно он и вызвал прерывистый вздох. Выросшая в сельской местности, Се Цзэтянь привыкла видеть вокруг себя людей, давно расставшихся не только с возможностями, но даже и с мыслью о том, чтобы хоть что-то изменить. Многие из них были просто-напросто слишком стары. И всё же, не все. Некоторые попросту не знали и не хотели знать другой судьбы; пустившие корни ещё при рождении, они не попытались даже заглянуть вдаль, тратя время лишь на то, чтобы поглубже вгрызться в землю, сохранить уклад. В каждый новый приезд крюк, по которому она обходила таких, становился всё больше, а недопонимание ширилось в геометрической прогрессии с каждым законченным семестром.       Однако на тех же улочках жили и те, кто видел так много, что добровольно предпочёл осесть подальше от шумного бурления цивилизованных муравейников, променяв комфорт апартаментов на ржавую лопату и деревянную кабинку на окраине огорода. Они не гордились пройденным путём. Порой даже ненавидели каждый свой шаг. И всё же — видели. Видели так много, что с лихвой хватило бы прожить нескольким поколениям из небольшой северной деревушки.       У парня напротив был схожий взгляд. Такой, будто он успел прожить не одну жизнь, а сто и одну — если не полностью, то уж точно самыми насыщенными отрывками. И нескольких часов порой достаточно для осознания того, как неисправимо паршива бывает реальность.       Цзэтянь и сама кое-что понимала. А потому буквально нескольких секунд заминки ей хватило, чтобы стряхнуть навязчивый морок. — Прошу прощения за вторжение, — виновато кивнув, сказала она и на полшага отступила к выходу. — Я надеялась найти Цяо Лин. Хотела кое-что передать. — Её сейчас нет. И, честно говоря, я не знаю, когда она появится, — ответил парень таким тоном, будто застать хозяйку в ателье так же вероятно, как попасть под дождь из живых лягушек.       Се Цзэтянь поморщилась. Она не была уверена, что можно вот так посвящать третьих лиц в особенности девчачьих сдельно-договорных отношений, тем более в обход начальства, но уж точно не собиралась торчать здесь минуты, ещё остающиеся на визит в продуктовый за ночным пайком. — Что ж, очень жаль. Тогда могу я попросить передать ей вот это? — Цзэтянь легко подтолкнула коробку с пирожными. Парень непонимающе взглянул сперва на неё, затем на девушку, но озвучить повисший в воздухе вопрос не успел. — Она разберётся, что к чему. У меня совсем нет времени ждать, так что…пожалуйста.       Не уверенная, что стоит рассыпаться в таких формальностях перед ровесником, Цзэтянь на всякий случай ещё раз коротко поклонилась. Незнакомец, видимо ощутив её замешательство, кивнул в ответ. — Конечно. Я передам, что вы приходили… — Да, спасибо… — …если, конечно, буду знать, кто вы, — закончил парень как ни в чём не бывало, несмотря на нетерпеливую реплику гостьи. — Что… — начала было она, но тут же, опомнившись, мотнула головой. — А, точно! Думаю, она поймёт, но меня зовут Се Цзэтянь. — Лу Гуан, — последовал бесстрастный ответ.       Новая случайная встреча взглядами и ещё один шаг к двери. Цзэтянь вдруг показалось, что её имя Лу Гуану и без пояснений было прекрасно известно — а, может, и не только имя. Что-то в нём навевало дурацкое сравнение с туристом, прочитавшим табличку у вольера с редким зверьком. А так, как она, должно быть, почувствовал бы себя тот самый зверёк, случись ему хоть на секунду осознать, для чего именно толпятся люди по ту сторону решётки.       Неприятно. Даже при условии, что на месте оголтелых туристов находился всего-навсего симпатичный парень. Может быть, оттого и страшнее. Ещё шажок назад. Даже мерное тиканье часов вдруг стало до жути дискомфортным. — А вы… — затянула девушка, но снова оказалась перебита. — Работаю здесь.       Будто она сама не догадалась! Но хотя бы таким нелепым образом нужно было попытаться отвлечь от себя такой странный интерес, близкий чуть ли не к научному. А в мире нет ничего беспощаднее научного интереса, уж это Цзэтянь хорошо знала.       И тут в голову пришла другая, очевидная в своей простоте мысль. Причина, подхлестнувшая желание прийти сюда лично как можно быстрее. — В таком случае, может, поможете мне ещё с одним делом?       Лу Гуан понимающе кивнул. — Хотите забрать свои фото, верно? — Очень хочу, — ответила Цзэтянь, нервным движением пряча ладони в рукава куртки. Обычно и без того хрипловатый, голос её треснул прямо посреди короткой фразы, превратив последний слог в невнятное чавканье. Стопка полароидных фото — такая бестолковая штука с виду, но почему-то воспоминания о ней неизменно сбивали дыхание и вызывали жжение в уголках глаз. Ничтожно мало нашлось бы физически возможных вещей, на которые девушка согласилась эту штуку обменять.       Парень с тысячей заблудившихся во взгляде судеб, очевидно, это понял. А потому без лишних вопросов повернулся в сторону комнаты, откуда вышел, отрывисто бросив через плечо: — Сейчас.       Фотографии легли на стойку рядом с ней так быстро, что Се Цзэтянь едва успела отдышаться и досчитать до десяти. Будто лежали на самом видном месте, как положено самой нужной и часто используемой в доме вещи. Впрочем, много значения девушка этой детали не придала и забыла о ней, едва пальцы коснулись картонных уголков. — Спасибо, — сказала она, инстинктивно пряча стопку в карман, словно что-то постыдное. Хотя наверняка все, причастные к ателье, успели до дыр засмотреть коллекцию мордашек Фу-Фу. — Надеюсь, от них хотя бы толк был, — добавила Цзэтянь, опустив глаза.       Но что-то в интонации последовавшего ответа заставило её тут же вскинуться. — Вроде того. Мы много интересного выяснили.       Теперь вместо метров между ними едва ли набралось бы сантиметров восемьдесят; Цзэтянь заметила и часы на правом запястье Лу Гуана, и затяжку на белой рубашке, и призрачный голубоватый отблеск на радужке. В ту же минуту смутное подозрение о том, что где-то существовала «пояснительная табличка» к ней, превратилось в убеждённость. Чего-то она о себе явно не знала. Чего-то важного. Во всяком случае, важного для этого парня; и вот он как раз об этом чём-то знал. — Неужели? — сказала девушка, осторожно растягивая слова, как бывало в разговорах с отцом и дворовой шпаной. Сейчас она с одинаковой эффективностью могла и пойти в лобовую атаку, и дать дёру, однако предпочла удержаться в рамках этикета: — Что ж, спасибо за помощь, Лу Гуан. Но мне пора. Рада была… — Могу кое-что спросить?       Цзэтянь не была уверена, что именно остановило её, — вопрос или тон — однако голова сама дёрнулась на обращение. А потом зачем-то кивнула. Интересно, если бы препарирующий животное исследователь вдруг решил спросить его о самочувствии, оно тоже бы отказалось использовать создавшуюся секундой раньше возможность убраться с хирургического стола? — Я…Конечно. — Этот пёс на фото — ваш? — подчёркнуто тактично произнёс Лу Гуан, отведя взгляд. Жест выглядел скорее подачкой, но чувствующая, как начинают подгорать уши, Цзэтянь была за него даже благодарна. — А чей же ещё! Иначе откуда бы взялось столько фоток, верно? Я его совсем щенком подобрала, сама вырастила. Кто-то пытался утопить весь помёт в реке, а ему повезло. Он полжизни со мной прожил.       Всё, связанное с Фу-Фу, в какой-то момент превратилось в комок вины, тоски, горечи и неприязни к любому, кто решится о нём заговорить; как позорное предательство, закончившееся трагедией, чем, в сущности, их с псом отношения и оказались. Она не могла заставить себя рассказать о нём, равно как не могла и отделаться дежурной фразой, будто душещипательный рассказ о начале их совместной жизни мог стать тем самым бальзамом для измученной совести и таблеткой от чужого порицания.       Именно за пеленой этой таблетки и спряталась проскочившая в последующем вопросе скользкая опасность. — Тогда, значит, вам известно, как он умер? — Острая почечная недостаточность. Не такая уж редкость, особенно у стареющих собак, питающихся кое-как и живущих на попечении чёрт знает кого. — Окончание фразы вылетело изо рта ядовитым плевком, но Цзэтянь ничего не могла с собой поделать. Рефлекс. — Чёрт знает кого?       Цзэтянь сердито взглянула на собеседника. Но тот продолжал держаться с отстранённостью врача, готовящегося обрушить на голову больного неутешительный диагноз с прогнозом, не выходящим за рамки лежачего образа жизни. И это вернуло её на землю. — Да неважно, — дёрнув плечом, объявила девушка. И всем своим видом выказала намерение уйти прямо сейчас. Но уже у самого порога в спину толкнула фраза, выбившая из груди все остатки воздуха вместе с возможностью вдохнуть. — Речь про отца, это мне известно. Но что, если я скажу, что это он виноват в смерти Фу-Фу?       Мысль, преследовавшая её много месяцев в любую свободную минуту, вдруг приобрела воплощение и с размаху вонзилась под рёбра ржавым ножом. Девушка медленно, словно в коматозе, развернулась и уставилась на парня. — П-повтори… — Это твой отец его убил. Своими руками. Огрел лопатой, когда он притащил к дому мёртвую курицу. Я, конечно, не специалист, но почти уверен, что всё дело в этом. Фу-Фу умер из-за твоего отца.       Хлёсткий звон пощёчины далеко разнёсся по пустому ателье, гулким эхом осев где-то в дальних комнатах. Цзэтянь сама не поняла, как оказалась рядом настолько быстро, да и не хотела знать. Как не хотела знать такого о своём отце. И плевать ей было, откуда подобная ересь взялась в голове этого белобрысого типа, похожего на персонажа мистической байки; молоть такое вслух ему точно не следовало. — Извини, но я подумал, об этом стоит сказать.       На этот раз Цзэтянь не обернулась и не остановилась. Пулей выскочив на улицу, она промчалась никак не меньше половины квартала, прежде чем давящие на горло истерические вопли заставили её остановиться и отдышаться. Кто-то из прохожих попытался подойти и что-то спросил, однако девушка только грубо отмахнулась и пошла дальше, на ходу стирая рукавом слёзы. Она злилась даже не на парня, облившего её таким откровенным дерьмом, но на саму себя за такую реакцию. Потому что ничто лучше не доказывало, насколько правдивыми казались слова Лу Гуана.       Всего пару месяцев назад они с братом спорили о том, что могло бы заставить их позвонить отцу. Кто бы знал, что она найдёт именно такой повод?

***

— Блин, чем только Цяо Лин думала, когда брала такую оплату? Неужели денег попросить было сложно?       У каждого рабочего коллектива есть свои ритуалы, приметы, шутки и всё прочее, из чего складывается сама атмосфера. Крошечный коллектив фотоателье «Время» не был исключением из этого правила. И пожалуй, одними из самых примечательных моментов их повседневной рутины были секунды появления Цяо Лин на пороге; характерный звон музыки ветра, приветствие датчика, неизменный окрик самой хозяйки — всё это было единой картиной, без которой любой день начинал выглядеть чуточку неправильнее.       Ещё неправильнее выглядело подобное появление Чэн Сяоши. Без особых церемоний грохнув дверью, не оставив окружающим ни шанса услышать злосчастное автоматическое «Добро пожаловать!», парень с размаху обрушился на диван с таким видом, будто только что прошёл если не семь кругов ада, то уж точно пару переполненных автобусов.       Занятый ежевечерним ритуалом наведения порядка, Лу Гуан вопросительно обернулся. — Не забрал? — Не отдали! — отрезал Сяоши, возмущённо дёрнув подбородком. — Полчаса им объяснял, чего хочу, а они только головами мотали. Спасибо ещё, что посудой не кидались! — Может, ты что-то напутал? — Двадцать раз проверил! Ещё и Цяо Лин такая: «Если не достанешь мои пирожные, будешь должен в два раза больше». Нет, ты представляешь? Чтоб я её терпел без этого дурацкого долга! — И ты всё равно ушёл. — И я всё равно ушёл! — сложив руки на груди, заявил Чэн Сяоши, кажется, ни капли не смущённый тем, что секунду назад признался в вопиющем нарушении им же обозначенных условий. — Надоело чувствовать себя идиотом. — Тебе-то? — невозмутимо переспросил вернувшийся к протиранию пыли Лу Гуан. В отличие от друга, он прекрасно понимал, почему сотрудники недавно открывшегося кафе едва не пинками выгнали его, оставив в незавидном положении виноватого перед Цяо Лин. Но предпочёл переждать бурю, а не бросаться навстречу ей; каждому ведь бывает нужно выговориться.       Кислый взгляд Сяоши с дивана оказался практически осязаем — брызнув прямо в затылок, он жгучей струйкой стёк за ворот рубашки. — Ты вот своими делами занимайся.       Лу Гуан только пожал плечами. Он и не собирался отрываться от своих дел, даже ради перспективы очередной партии вечного спора с лучшим другом о его умственных способностях. Желания было не больше, чем смысла в уборке, но вторая по крайней мере не требовала подключать мозг, забитый тем, что предшествовало приходу Чэн Сяоши. Забитый девчонкой, которая поломала своим приходом всю картину обыденного вечера после закрытия.       Взгляд сам собой метнулся к коробочке из тонкого картона, оставленной в тоскливом одиночестве на краю стойки. По низу её неровными тёмно-серыми полукружья начинали расползаться жирные пятна. И непохоже было, что Цяо Лин появится раньше, чем они окончательно поглотят все стенки заодно со столешницей. Потому Лу Гуан решил бесцеременно прервать озлобленное сопение декоративного пёсика, облаком повисшее над диваном у входа. — Раз уж ничем не занят, отнеси это в холодильник.       Чэн Сяоши с неохотой поднял взгляд на его лицо, перевёл на указывающую куда-то в сторону руку и наконец заметил лишнюю деталь интерьера. Фыркнул на всякий случай, не желая так просто отступаться от своего мнения о человеческом отношении. И с ещё большей неохотой подошёл к стойке. — И что это ещё… — Он тут же осёкся, стоило носу ощутить тонкие нотки кондитерских ароматов. А отогнутый уголок коробочки вырвал из груди изумлённый возглас: — А?! Как оно сюда попало? — Принесли, пока тебя не было, — отозвался Лу Гуан, поведя плечами, напрочь игнорируя факт того, что в затылок ему одна за другой летят, втыкаясь в мозг, метафорические молнии. — И ты промолчал! — Дал тебе высказаться. — Какой же ты…заботливый, — прошипел Чэн Сяоши, схватившись за картонную ручку. И явно испытывая жгучее разочарование от того, что не может вымазать чью-то белоснежную макушку в густых желтоватых сливках, заодно полив ягодным топпингом для вкуса. Потому что Цяо Лин потом вымажет бог весть в чём его собственную макушку. Внезапно он встрепенулся, сменив злобу на осознанный интерес: — Это случайно не та девчонка, которая чуть меня не сшибла на улице? — спросил он, ткнув большим пальцем себе за спину. — Ага. Она. — Ага, — кислым эхом повторил Сяоши. — Типа курьер, да? — И с усталым вздохом всё-таки направился к холодильнику.       Лу Гуан не обратил на его отсутствие особого внимания, пока из дверного проёма ведущего к их «рабочему» дивану в общей комнате не прилетел вопрос: — А куда фотки делись? Цяо Лин, что ли, забрала?       Стопка фотографий бедолаги-пса Фу-Фу лежала у них на журнальном столике со вчерашнего дня, и никто почему-то не решался её убрать; парни даже не отдали её обратно Цяо Лин. Она находилась на виду с демонстративностью, делающей из безобидной бумаги наживку, а из комнаты крысоловку, расставленную на редкий, неуловимый экземпляр. Как будто где-то внутри оседало невысказанное желание случайной встречи с человеком, настолько выбившимся из привычного миропорядка. И вдруг фото пропали. Что, естественно, не укрылось от внимания Чэн Сяоши.       Лу Гуан обернулся на товарища с нечитаемым лицом, крайне не очевидно выражающим его отношение к ситуации в целом. — Нет. Их владелица забрала. — А, ясно, — бездумно ответил Сяоши, даже не попытавшись расшифровать ответ на свой же вопрос, и исчез за дверным косяком. Но уже через мгновение его вытянувшееся лицо с возмущённо открытым ртом снова появилось в проходе. — Стоп, чего?! То есть, та девчонка… — Ага. Это она.       Вихрем подлетев к другу, Чэн Сяоши со всей силы грохнул ладонями по стойке прямо у того перед лицом, досадуя в глубине души, что это не заставило Лу Гуана подпрыгнуть и проломить головой потолок — только вопросительно взглянуть. — И ты её отпустил?! — уставившись в ответ на Лу Гуана, как на свинью с тремя головами, прикрикнул Чэн Сяоши. В такие моменты ледяное самообладание лучшего друга выводило его из себя так, что не хватало лишь пара, валящего из ушей, и истекающих кровью сосудов в глазах. — Не ори так, на нервы действуешь. — А ты тему не меняй. Как ты мог… — Она ещё вернётся. Я уверен.       Причина такой реакции была ясна, как день, учитывая, что именно Лу Гуан был первым, кто обнаружил странность в последнем заказе. И именно он первым встретился лицом к лицу с той самой заказчицей. Ещё и на их территории. Наверное, ему и правда следовало остановить её. Встать грудью в дверях и не выпускать. Заставить объясниться. Но не сделал этого, даже не подумал сделать. Нежелание девушки иметь с ним дело до сих пор розовело неровным пятном на левой щеке.       И всё же что-то во взгляде её зеленоватых глаз, в линии рта, в складках частично скрытого косо подстриженной чёлкой высокого лба, в подёргивании белёсой полоски шрама у уголка губ уверило парня в том, что это не последняя встреча.       А вот появившийся только что Чэн Сяоши, для которого знакомство осталось лишь слепым толчком в плечо невысокой девичей фигуры с тёмно-коричневыми волосами, такой уверенностью не мог похвастаться. — И с чего бы ей возвращаться? — категорично, как детектив на допросе оставившего на месте преступления визитку, сложив руки на груди, уточнил он. — На тебя, что ли, полюбоваться? — Хотя бы, — пожал плечами Лу Гуан. Не за чем Сяоши было знать о пощёчине и о том, что ей предшествовало. Даже учитывая, что дважды войти в одно фото нельзя, этот дурень ещё неделю бы бился головой о стену в попытках придумать сначала оправдание своему бездействию, а потом — способ всё исправить. И, скорее всего, убился бы. — Ну конечно, — буркнул Чэн Сяоши. Он понимал, что что-то упускает и что об этом ему никто не расскажет. Вдруг лицо его озарилось осознанием уровня буддийского просветления. Поразмыслив, он с заговорщицким видом подался вперёд и поднёс ребро ладони ко рту: — Слушай, Лу Гуан… Как думаешь, Цяо Лин в курсе, сколько пирожных ей должны были отдать?       Лу Гуану, успевшему пропитаться запахом пирожных и ничего не видевшему с самого обеда, оставалось лишь уверить друга, что Цяо Лин не в курсе.

***

      Цзэтянь не была уверена, кто шипит — она или просачивающийся в рану антисептик. Прозрачная жидкость пенилась, смешиваясь с кровью, расползалась по коже ладони тоненькими прохладными бледно-розовыми струйками и капала на пол. Когда под ногами собралась уже изрядная лужица, девушка машинально отставила флакон и потянулась за марлевым тампоном. Стоило прижать его к ране, как вопрос о шипении отпал — перемежающиеся ругательствами звуки сочились из её рта. За время учёбы на ветеринарном факультете Се Цзэтянь многое усвоила; в числе прочего было и знание об истинно садистской природе всех бутылочек, содержащих на этикетке слово «антисептический».       Стационар ветклиники вокруг неё сотрясался лаем четвероногих пациентов. И громче всех надрывался Граф — коренастый питбуль, которому она полезла поправлять держащийся на одном врачебном энтузиазме катетер. Тогда она подумала только о писке инфузомата и необходимости сменить капельницу, а вовсе не о том, как может чувствовать себя едва оклемавшийся после операции бойцовый пёс, которого им удалось запихнуть в клетку только под наркозом. Результат очевиден. На память остались две практически сквозных дыры в ладони. Со стороны всего лишь дополнение к коллекции других мелких и не очень шрамов. А для самой Цзэтянь — лишнее подтверждение, что лучше бы она не совалась в то ателье.       Ещё полчаса спустя, когда все были накормлены, «прокапаны», перевязаны и «выжаты», а пульсирующая, как танцпол в ночном клубе, ладонь — перебинтована, девушка в изнеможении рухнула на диван в ординаторской. В открытую дверь заползал лёгкий запах животных выделений и лекарств. На потолке мелко моргала готовая перегореть лампочка, а за окном шумела неожиданная гроза. В остальном ничего необычного: привычный кухонный уголок, огромный общий шкаф, график ночных дежурств у входа, раковина, увенчанная огромной бутылью спиртового раствора. На столе томились чьи-то не вымытые кружки, забытое блюдо с фруктами и стопочка потрёпанных справочников по анатомии и физиологии. После душной комнатки в общежитии эта казалась Цзэтянь императорскими хоромами.       Но сегодня везде было неуютно. Потому что в отличие от мебели, мысли кочуют с места на место без логистических заморочек.       За ней одна-единственная мысль вот уже несколько часов тащилась следом с лёгкостью и неотвратимостью воздушного шара, привязанного к запястью, и в то же время тащила её за собой с усилием якоря, надетого на шею. Одна-единственная мысль, порождённая словами незнакомого парня. «Это твой отец его убил. Своими руками».       Цзэтянь нечасто звонила домой. Стоило только представить, как отец откапывает в груде скопившегося мусора надрывающуюся раскладушку, усеянную трещинами, как он очень долго, с причмокиванием гоняет в пересохшем рту первый звук, как несвязно пыхтит между словами, и начинало мутить. Чаще всего они с братом связывались с живущей неподалёку тётей. Времена, когда родитель ещё пытался создавать видимость нормальности своего существования, давно прошли, теперь разговаривать с ним становилось тяжелее, чем глотать тараканов. Се Яцзюнь не звонил ему вовсе. Ни разу за годы жизни в городе. А Се Цзэтянь не могла простить себе молчания — самый долгий бойкот продлился три месяца, и после она потратила больше часа на попытки донести что-то сквозь туман сознания по ту сторону телефонной линии. Неизвестно зачем. Но она не могла иначе.       А сейчас кое-как заставила себя подойти к телефону. И остановилась, едва занеся палец над кнопкой вызова напротив контакта, подписанного «Папуля» — сочащаяся бестолковой надеждой дань их когда-то хорошим отношениям. Только она и помогла решиться.       Мучительно долгие гудки сливались с шумом крови в ушах. Наконец, голос знакомого незнакомца, который Цзэтянь никогда не узнавала сразу, выдохнул «Да» и даже это слово было бессвязной кашей. — Пап. Это я. — Цзэтянь честно старалась сдержаться, однако всё равно услышала в своём голосе визгливые нотки не то истерики, не то ярости. — А, Тянь-Тянь…       Когда-то это звучало ласково, независимо ни от чего, было её личным утешением сродни с подтыканием одеяла перед сном. А теперь больше походило на замызганную газету, которой пытаются выгнать с кухни жирную навозную муху.       Не дожидаясь, пока прозвучит вопрос «Чего тебе?», Цзэтянь выпалила: — Ты можешь мне честно рассказать, что случилось с Фу-Фу?       На несколько секунд повисла тишина, сопение отца прервалось, а сердце самой Цзэтянь замерло, отключив гулкий грохот где-то между грудью и затылком. Возня в помещении стационара через коридор перестала существовать. Будто в разгар вечеринки кто-то вбежал в комнату с известием о том, что именинник выбросился из окна.       А потом в ухо девушки ударило произнесённое будто сгенерированным в интернете голосом «Ты откуда узнала?».       Не сразу осознав, что услышала, Цзэтянь промямлила: — Й-я… Д-да так. Кое-кто рассказал. — Кое-кто, а? — иронично ответило нечто, отдалённо напомнившее того самого папу, которого она столько лет видела на дверцах маминого шкафа. — И кто из наших соседей оказался треплом? — Ты же сказал, что это были почки, — едва слышно выдавила Цзэтянь, чувствуя, как зародившийся под ложечкой истеричный вой волной прокатился по всему телу, застряв в горле. Пальцы задрожали и едва удерживали выскальзывающий телефон. — Да кто его разберёт…       После этого гаджет отлетел в сторону стола, задел чью-то кружку, которая тут же упала и разлетелась осколками по полу. Собаки в негодовании и испуге залаяли, заметались в клетках. А Цзэтянь, обхватив себя руками, медленно осела на пол, уставившись в серый линолеум; ей никогда раньше не доводилось замечать на нём мелкие чёрные прожилки. Слёз не было. Лишь тело тряслось, словно в ознобе, дышать размеренно оказалось задачкой со звёздочкой. Полное осмысление приходило медленно, мучительно, сжирая сознание сантиметр за сантиметром, как опухоль здоровый организм.       Ещё через несколько минут она всё-таки уткнулась лбом в пол и горестно завыла.

***

      Стоя на тротуаре безлюдной улицы, Се Цзэтянь никак не могла отделаться от мысли, что вот-вот ввяжется во что-то как минимум странное. Как максимум, её могли принести в жертву или, к примеру, взять в плен. Кто же знает, какими методами пользуются люди, способные влезть в голову к другим.       Прошло меньше двух суток, а она снова оказалась на пороге злосчастного фотоателье «Время». И снова в ладонь впивались грани ручки коробочки белого картона; разве что ладонь на этот раз была левая.       Да и вариантов на этот раз не было, ни одного — искать незнакомую девчонку ради нужных только ей одной объяснений никто не будет. Пришлось во второй раз за неделю толкнуть скрывающую необъяснимое дверь. — Добро пожаловать!       Заранее готовая услышать это буднично-бодрое приветствие, Цзэтянь смело шагнула было вперёд, но в итоге всё равно замерла на пороге как вкопанная. Оставленная без присмотра дверь, закрывшись, ударилась о косяк за спиной с такой силой, что девушка пошатнулась. Но даже это не смогло оторвать её взгляд от парня, стоящего за приёмной стойкой с фотообъективом и тряпкой в руках. И ответно смотрящего ей прямо в лицо. Парня, с которым она целенаправленно искала встречи, но в то же время желала никогда больше не видеться.       По отдалённому стуку часового механизма, доносящемуся из большой комнаты, можно было предположить, что простояли они молча никак не меньше нескольких минут. Наконец Лу Гуан кивнул в знак приветствия. — Привет.       Это прозвучало так панибратски, что Цзэтянь едва не фыркнула вслух. Как будто старые друзья встретились во дворе, где провели детство, после десятка лет разлуки, а не два человека, один из которых невзначай разорвал тонкую сопельку, ещё связывающую другого с домом. В то же время это была вовсе и не его вина. Вообще, общаться со сверстником на «вы» казалось дикостью. А потому Цзэтянь, глубоко вздохнув, кивнула в ответ: — Привет. Я хотела… — Забрать вот это?       Через столешницу к ней потянулась рука с зажатой в пальцах фотографией, оказавшейся в нагрудном кармане рубашки Лу Гуана. На фото, свернувшись в клубок у покосившегося крыльца деревенского дома, спал Фу-Фу. Забывшись в услышанном от отца, Цзэтянь и не подумала проверить стопку фотографий, которые забрала, а потому не могла знать о том, что там чего-то не хватало. Оказалось, не хватало. Она прекрасно помнила это фото — последнее, что осталось от пса; сама попросила отца сделать его и прислать по почте буквально через неделю после возвращения в город с каникул больше полугода назад, будто почувствовала неладное.       Оно было единственным, сделанным другим человеком. И именно оно осталось в ателье. Цзэтянь захлестнуло нехорошее чувство, будто её сюда намеренно заманивали. Нервно сглотнув, девушка подошла и сомкнула подрагивающие пальцы на снимке, а в следующую секунду, заметив, как взгляд парня метнулся к её ладони, отдёрнула руку. Не хватало ещё лишнего внимания к бинту. Фото исчезло в переднем кармане толстовки, как реквизит фокусника. — Спасибо. Но я не совсем из-за этого пришла. В общем, вот, — Цзэтянь нелепо настойчивым жестом выкинула вперёд руку с коробочкой. В отличие от прошлого визита, сейчас у неё не было совершенно никакого понимания, с чего начинать разговор. И думать было некогда; вот уже больше суток тупая боль в прокушенной ладони не давала покоя. Словно кто-то неустанно колотил по костям и мышцам сапёрной лопатой — то черенком, то острым концом. Сквозь это марево пробивалась лишь мысль о том, как мерзко она обошлась с Лу Гуаном. Ей всегда было совестно, когда построенное на чистых эмоциях деревенское воспитание пробивалось наружу, тем более в общении с незнакомыми людьми.       Нужно было извиниться. И снова на помощь пришла наиглупейшая мысль о пирожных — потому что либо они, либо препарированная на практическом занятии лабораторная крыса. — Я думал, в прошлый раз вы с Цяо Лин рассчитались, — вопросительно приподняв светлую бровь, сказал Лу Гуан. — Это тебе. — Мне? — Ага. — Бездумно скрестив ноги, Цзэтянь отвела глаза. Всё-таки нет слова труднее, чем слово «извини». Хотя бы потому, что его невозможно произнести, не утопившись в стыде. — Извини, что я так…ну, вспылила в тот раз. — А… Да это… Не стоило, — явно растерявшись, протянул парень, тоже опуская взгляд на тряпку и объектив, отложенные им на столешницу. Не будь она занята скрытием собственного взгляда по углам ателье, Цзэтянь бы поспорила, что видит у него на щеках румянец смущения. Во всяком случае, свой ощущала остро. — И всё-таки. Не стоило мне так реагировать. Ладно бы просто наорала, так нет же. — Ну да, наорать было бы достаточно, — будто невзначай коснувшись щеки, согласился Лу Гуан. — Хотя думаю, ты имела на это право.       Цзэтянь передёрнула плечами. — Может быть.       В сущности, неважно, кто ей обо всём рассказал; важно, что тот, кто должен был рассказать, промолчал. И молчал так долго. Разговор с отцом был ржавым гвоздём, аккуратно загнанным глубоко в мозг — маленьким, тонким, но из-за осевшей на нём заразы медленно догнивало что-то глубинное, и до того ощутимо пованивавшее, однако теперь она хотя бы точно знала об этом гниении. Благодаря, как ни крути, парню, которому отвесила неслабую пощёчину. — Не собираешься спросить, как я узнал? — вкрадчиво поинтересовался Лу Гуан.       Цзэтянь ощутила подспудный намёк, словно несмелый тычок в спину от соседа в переполненном автобусе, сопровождающийся вопросом «Выходите на следующей?». Очевидно, что ответ спрашивающий хочет слышать однозначный; кроме всего прочего, однозначно совпадающий с его ожиданиями. Не показалось. Придя сюда, она действительно ввязалась во что-то странное.       И всё же она не соврала, когда отрицательно покачала головой. — Да нет. Честно говоря, мне это и неинтересно. Даже если узнаю, что ты влез к нему в голову руками какого-нибудь призрака моей мёртвой двоюродной прабабушки, ничего не изменится. И потом…не уверена, что объяснение меня обрадует.       Лу Гуан несколько секунд помолчал, зацепившись взглядом за белую полоску бинта, уходящую под её рукав, потом, будто размышляя, поднял глаза в потолок и наконец серьёзно глянул девушке в лицо. — Вообще-то, нам бы тоже не помешало объяснение.       Настало время попятиться к двери. И, возможно, сбежать. — Чт… — начала было Цзэтянь. Но не успела сделать ни шага, прежде чем из недр ателье донёсся звонкий, исполненный капризного недовольства голос ещё одного парня. — Да какого чёрта нам опять нечего есть? Признавайся, вставал ночью, чтобы слопать мою резервную пачку чипсов? — Ты сам её съел ещё вчера вечером, дубина, — как ни в чём не бывало отозвался Лу Гуан таким тоном, будто минутой раньше не разговаривал с Цзэтянь. Будто её здесь и вовсе не было. Ясно было, что подобные перебранки здесь не просто естественны — их существование так же незыблемо, как метровый слой пыли на верхушке шкафа. — А?!       Ещё через мгновение, вслед за ударившим по ушам возгласом, появился его хозяин. Высокий парень, будто нарочно созданный в противовес другу — тёмные волосы, тёмная одежда, чуть заметно более смуглая кожа, заметно более живая мимика. Разве что беспорядок в волосах царил ещё больший, что лишь подчёркивала резинка, держащая короткий хвостик на затылке; в этом проглядывал даже какой-то вызов, как если бы девушка, бунтуя против запрета на яркий макияж, появилась на рабочем месте в платье, состоящем из одних вырезов.       Совершенно не замечая онемевшую, осоловело хлопающую ресницами Се Цзэтянь, незнакомец подлетел к Лу Гуану и принялся обвинительно потрясать у того перед лицом пустой баночкой от чипсов. — Лу Гуан, не ври мне! Я сам утром видел, как ты хотел её выбросить.       Лу Гуан, брезгливо поморщившись оттолкнул от себя баночку вместе с держащей её рукой. Но это не спасло его от вида злобного взгляда и раздувшихся ноздрей. Это удостоилось тяжёлого вздоха. — Да, потому что она пустая. Нечего плодить мусор на кухне. И вообще, вместо того, чтобы вопить, мог бы сходить в магазин.       Уязвлённый, но не потерявший решимости, темноволосый не глядя швырнул баночку в урну за стойкой — и попал. Навыки и талант баскетболиста явно присутствовали отнюдь не в зародышевой форме. — Вот и схожу, — фыркнул он. — Только потом не клянчи у меня еду, потому что…       Тут он наконец повернулся и мгновенно осёкся. Цзэтянь словно в замедленной съёмке увидела, как его глаза округляются до размера чайных блюдечек. Потом этот ошалелый взгляд перешёл на Лу Гуана, нарочито аккуратно и тщательно складывающего тряпочку для объектива. Потом — снова на Цзэтянь. А ещё через секунду в неё полетел настолько громкий крик, что девушка невольно подпрыгнула и уставилась на вытянувшийся в её сторону палец. Обвиняющий палец, уличающий палец, так и кричащий своим видом «Держи!». — Это она, что ли?! — вопросил брюнет, повернув голову так, чтобы видеть Лу Гуана и в то же время не потерять из виду Цзэтянь. — Чэн Сяоши, ты ведёшь себя как тупая деревенщина, — укоризненно цокнув языком, ответил Лу Гуан. — Где твои манеры? — Хорош зубы мне заговаривать, — прошипел Сяоши. И снова уставился на девушку. — Это же ты, да? — Что ли, не я это, — поморщившись, огрызнулась Цзэтянь. Если до этого момента в чём-то ещё можно было сомневаться, то теперь всё стало прозрачно — её здесь знали, её здесь ждали и влипла она по самое горло. Если не сильнее. — Она-она, — вмешался Лу Гуан, прежде чем его товарищ кинулся бы в перепалку. Как он сам сказал, им нужны были объяснения; желательно, спокойные, без необходимости привязывать особо буйных к стульям. Потому что с Чэн Сяоши он справедливо боялся не справиться.       Прищурившись, Сяоши окинул гостью оценивающим взглядом, многозначительно хмыкнул и, скрестив руки на груди, важно произнёс: — Так и что у тебя за способность?       Лу Гуан за его спиной закрыл ладонью лицо. — И кто, по-твоему, так разговор начинает, идиот? — А как? — Хотя бы повежливее. — Когда дойдёт очередь до хорошего копа, так и сделаешь. — Хороший коп вступает первым. — У тебя был шанс, пока я не появился.       Цзэтянь наблюдала за этой сценой со вполне логичным ощущением, знакомым всякому третьему лишнему; а ведь они даже не сидели в кафе или кинотеатре и она не могла просто занять чем-нибудь рот в ожидании момента, когда можно будет незаметно уйти в туалет и не вернуться. Противоречащее здравому смыслу желание остаться ширилось в её груди, как заполняющийся гелием воздушный шарик. С виду идиотская перебранка, исполненная особого рода простоты и привязанности, приковала её к месту, как приковывала взгляд оконная рама снаружи — весточка с того света.       И всё же…причина… — Эм… — набравшись смелости, Цзэтянь наконец подала голос. И для верности вскинула перебинтованную ладонь. — А можно я спрошу? О какой способности вообще речь?       Кто бы знал, насколько глубже утащит уже увязшую её этот простой вопрос.