Летние каникулы у Сириуса Блэка

      «10 июля.       Последний день. Сегодня вечером я уже засну в своей кровати в Малфой-мэноре. Обидно или... нет. Не обидно, что время пролетело так быстро. Все же, каждый день был наполнен чем-то. Кажется, словно эти десять дней оставили впечатлений больше, чем последние годы вместе взятые. Благодаря Доре, благодаря Сириусу и даже Римусу.       Вчера забыл смыть все то, что сделала Дора, и все размазалось по лицу. Она меня разбудила, увидела, а потом мы двадцать минут хохотали — у меня половина лица была в черных разводах, у нее — в фиолетовых.       Поверить не могу, что не буду слышать ее смех, когда вернусь. Она стала какой-то неотъемлемой частью. Так же, как и раньше, кем-то близким и важным. Я боюсь, что когда мы вернёмся в школу все станет как раньше. Нас разделят разные факультеты, она будет гулять и веселиться со своими подругами, а я вновь буду учиться и терпеть своих однокурсников. Мы будем видеться на общих уроках, но даже не будем смотреть друг на друга.       Хотя до этого момента еще целых полтора месяца, может, мне просто стоит успокоиться. Скорее всего, я быстро вольюсь в образ старой жизни, в ход моей рутины. От теплого июля в Брайтоне останутся лишь воспоминания.       Главное не забыть тетрадь. Обязательно забрать ее. Если кто-то вернется сюда и найдет ее, это будет ужасно».       Драко убрал тетрадь под книги, в последний раз, чтобы потом достать ее и спрятать от чужих (и своих) глаз навсегда. Он знал, что бросит ее в камин, как только на плечи вновь ляжет тяжесть парадной мантии, сойдут веснушки и облуплется черный лак, который он смоет по прибытии домой.       Драко окидывает комнату взглядом, прежде чем отправиться навстречу новому дню, последнему перед отъездом. На аккуратно заправленной кровати лежит «Портрет Дориана Грея», который он дочитал сегодня ночью. На бумажке, вложенной в книгу он записал самые интересные цитаты, где-то переписал даже целые абзацы, потому что не надеялся, что сможет обзавестись этой книгой самостоятельно в ближайшее время.       Он носил теперь только куртку Сириуса, забыв о дорогих кардиганах и пиджаках. На смену дорогому кашемиру пришла внезапная любовь к коже, и, хотя сейчас тепло, Драко все равно берет куртку про запас, как Сириус, на случай, если вновь все затянется до позднего вечера.       Драко спустился на первый этаж, где Нимфадора собирала большую корзину с едой, ей помогал Римус. Сириус беззаботно высовывался из окна, покуривая, словно не имеет отношения к утренней суете.       — Эй, Сириус, — крикнула через плечо Нимфадора, — не хочешь помочь? У нас нет никаких бутылок, чтобы взять с собой воды. То, что ты дал нам пару дней дополнительных выходных, не означает, что ты имеешь право прохлаждаться, пока все собираются и что-то делают.       — Ты вся в мать, прекрати, меня даже передёргивает, — сварливо, но скорее с шуткой ответил Сириус.       — Так говоришь, будто она тебе что-то сделала, — прищурилась Нимфадора, но Сириус улыбнулся ей во все зубы.       — Твоя мать чудесна. Очень хочу с ней увидеться наконец-то. Так давно не общались.       — Не заговаривай зубы, Сириус. Возьми с собой Драко и прогуляйтесь до ближайшего магазина, купите что-нибудь попить, — предложил ему Римус, и это сразу же оживило Сириуса.       — Прогоняете нас, значит, — чересчур драматично произнес он, прикладывая ладонь к голове, — все, Драко, пора в путь. Не успел встать — уже на выход.       Нимфадора закатила глаза, но прятала, склонив голову, улыбку. Римус провожал Сириуса взглядом, полным тепла и любви, и Драко во второй раз ощутил это чувство, которое заставило его испытывать слабую зависть вчера в парке.       Они вышли наружу, жмурясь от яркого солнца. Последний день в Брайтоне был ясным и теплым, и даже не казалось, будто это конец их каникул. Впереди ждало еще целое лето, но впервые за долгое время это время года перестало ассоциироваться с обычной жарой и скукой. Драко знал, что лето, которое ждет его после прибытия домой, имеет именно тот тусклый окрас.       — А чей это дом? — спросил Драко, чтобы не тонуть в своих мыслях.       — Изначально дом Альфарда, моего дяди, брата моей матери, если понятней, — Сириус обернулся на небольшой кирпичный дом, закрытый большими ветвями многолетних деревьев, — Когда мы с Регулусом были маленькие мы часто летом приезжали сюда, совсем как вы с Дорой проводили все лето напролет вдвоем.       — Вы всегда были так... близки? — снова задал вопрос Драко, не желая погружаться в полную тишину.       — Нет. В школе мы почти не общались. Время было не то, взгляды были разные. Повезло, что мы оба вовремя одумались. К сожалению, мы многое потеряли, — он пожал плечами, кидая взгляд на море вдалеке, — Мы очень часто гуляли на побережье, когда были детьми. Там же нам пришлось однажды помириться. Регулус был твоего возраста, мне было девятнадцать.       Сириус менялся, пока рассказывал все это, и Драко даже немного пожалел, что осмелился задать этот вопрос. Он всегда относился к Регулусу с уважением, безусловно до поры до времени, с большим, чем к Сириусу. Регулуса часто ставили ему в пример в детстве, Регулус часто создавал впечатление взрослого и мудрого человека, чем-то он даже был похож на Римуса Люпина, только младший брат дяди был совершенно закрыт ко всему миру.       Нарцисса говорила что это последствия. Просто «последствия», одно слово, вырванное из контекста грандиозного масштаба. Еще Нарцисса Малфой говорила, что у Сириуса тоже «последствия», только в другую сторону. Оттого два брата такие разные. Оттого они так крепко друг друга любили.       Драко тоже сравнивал себя с Нимфадорой, находя все больше параллелей. Они тоже разные, только в силу возраста им еще недоступны первые серьезные жизненные выводы. Только единственное Драко стало ясно — они оба тоже многое потеряли, оба были совершенно разные, и, как минимум, он сам мог уверенно сказать, что он любит свою сестру не меньше, чем в пять лет.       — Уже знаешь, чем будешь заниматься после школы? — спросил Сириус, переводя тему. Они спустились по крутой тропинке, попадая на первые малолюдные улочки.       — Нет. Еще не знаю, — ответил Драко. Он правда не знал. В погоне за внешним подобающим обликом он совершенно не знал себя, и, может, начал узнавать лишь сейчас.       — Торопиться некуда, — сказал Сириус, — Я тоже долго не знал, чем мне заняться.       — Была война.       — Она заставила поторопиться, — усмехнулся Сириус, — но я все равно нашел себя, сколько бы проблем не было в этом чёртовом аврорате.       — Там интересно?       — Весьма. Правда, надеясь сталкиваться с темными силами, зачастую встречаешься с обычной глупостью. Однажды был вызов, потому что бедная старушка-волшебница, кажется, ей было сто три года, решила, будто по соседству рядом с ней кто-то использует заклинания принуждения. Оказалось, обыкновенная пара маглов-молодоженов, — сказал Сириус, рассмеявшись, а Драко не знал как реагировать на эту глупость. Видимо, Сириус был прав.       — А есть что-то действительно... захватывающее?       — Захватывающее? О, да, разумеется, буквально недавно какой-то псих в Лондонском парке... — Сириус подобно Нимфадоре не мог перестать рассказывать десятки уморительных историй, одну за другой. Драко смеялся так сильно, что боялся надорвать живот, и быстро заболели щеки.       Пронизывающее чувство тоски, что Сириуса рядом тоже не будет — не будет его ворчаний, он не будет встречать Драко, сидя за обеденным столом с кружкой черного кофе в руке, не будет веселиться с Нимфадорой и смеяться своим оглушительным смехом, запрокидывая голову назад. Не купит ему лимонад. Не обнимет его.       В магазине они накупили столько различных напитков помимо воды, что еле-еле донесли их до дома, волоча тяжелые пакеты и опасаясь въехать ими по столбам, чтобы не разбить стеклянные бутылки.       Сириус восхищал. Несмотря на дурашливость дяди, Драко не переставал наблюдать за ним и поражаться ему.       А еще Сириус красиво пел, — природа наделила его восхитительным тембром, его голос переплетался с любым голосом, звучавшим на пластинках, Сириус умел очаровывать, у него было тончайшее чувство юмора, но он оставался заботливым и самым добрым человеком на земле. Он не любил много говорить о своей семье, не любил вспоминать прошлое, никогда за него не держался, но гордо нес в себе каждую свою особенность, и выработанную самостоятельно, и прирожденную, и приобретённую против воли.       Оставался главой Аврората. Оставался семнадцатилетним мальчишкой.       Давал Драко надежду.       Они остановились на облюбованном Сириусом месте. Римус мило называет его «пригретым местечком», но Сириус и не возражает, он относится ко всему с большой ревностью, кажется, даже если кто-то просто прикоснется к его любимому дубу — Сириус нападет на этого человека.       На светло-голубой простыне, найденной на чердаке и предусмотрительно выстиранной Римусом от скопившейся в нем пыли, еды было столько, что она практически не оставляла места четверым. Между коробочек с ягодами, печеньем и купленной еще сегодня утром Сириусом пиццей затерялись разбросанные шоколадки, мармеладные конфеты и леденцы, которые Дора и Драко не доели вчера.       Нимфадора, не в силах оставлять своего новоиспеченного питомца Лу, кое-как упросила Сириуса разрешить ей взять котенка с собой, даже в том случае, если бы коробку ей пришлось привязать на голову вместо панамки.       Оставив все заботы на попечение взрослых и Драко, она вытащила из отвисающего кармана свободных шорт свой магловский фотоаппарат, чтобы обновить свою коробку с воспоминаниями. В маленький объектив попадало всё, что казалось ей интересным — скрючившийся Сириус, расправляющий простыню на траве, отошедший прикурить Римус, Драко, постоянно отвлекающийся на котенка в коробке, любопытный воробей, скачущий с ветки на ветку и периодически спускающийся к ним на землю.       Сириус в своем стиле ворчал, Римус вторил ему более спокойным тоном, вызывая у Нимфадоры совершенное умиление — и они вдвоем тоже не остались за гранью ее объектива.       Сириус, заметив папарацци в лице своей племянницы, театрально закатил глаза, Дора рассмеялась, но в следующий момент Сириус сказал ей:       — Кто последний до воды, тот выносит весь мусор после пикника, — он приподнял тонкую бровь, глаза снова загорелись, а реакция Нимфадоры не заставила ждать. Фотоаппарат аккуратно упал на край голубой простыни, она проскользнула мимо Драко, словно легкий ветерок, и Сириус рванул вместе с ней, словно это не у него спину может прострелить от любого неаккуратного движения.       Римус устало вздохнул, но это не сопровождалось раздражением или негодованием, скорее любовью. Оставшись с Люпином наедине впервые, Драко почувствовал какую-то неуверенность. Римус казался ему слишком взрослым и серьезным, чем-то запредельным, из другого мира, в который Драко путь закрыт не из-за происхождения, а из-за недостающей ему мудрости.       Раздался всплеск неподалеку, крик Нимфадоры и смех Сириуса. Волны окутывали их с ног до головы, одежда на их телах мгновенно намокла. Эти двое составляли концентрацию счастья, его лучи, словно солнечные, достигали Римуса и Драко, пронизывали на расстоянии теплыми лентами.       Римус зашуршал плиткой шоколада, разворачивая фольгу и отламывая полоску молочного шоколада.       — Будешь? — предложил он, протягивая Драко отломанный кусок.       — Спасибо, — он взял шоколадную полоску, радуясь, что хоть чем-то может отвлечься. Римус был ему приятен, но Малфой все ещё не мог подобраться к нему — не было возможности, да и Драко не такой человек, который бы добивался с кем-то близкого знакомства.       — Я помню тебя на третьем курсе, — сказал Римус, улыбаясь, но не смотря на Драко, словно знал, что это может смутить и без того закрытого юношу.       Драко натужно улыбнулся. Он тоже помнил себя на третьем курсе.       — Не самый лучший вариант меня, — сказал он приглушенно со смешком, жуя шоколад.       — Иногда можно быть не самым лучшим своим вариантом. Иногда это необходимо. Ты сильно изменился. В хорошую сторону, я думаю, — Римус говорил с ним так, словно между ними не было двадцати лет разницы, — я тоже помню себя на третьем курсе. И на четвертом.       — Но я полагаю, вы всегда были прилежным учеником? — сказал Драко, постепенно оттаивая к лучшему другу... нет, точно не другу, Сириуса.       — Всегда был им. Но очень много времени ушло на то, чтобы стать прилежным человеком, — с горькой усмешкой сказал Римус.       — То есть? — нахмурился Драко. За третий курс и короткие три дня в его голове образ Римуса Люпина ассоциировался со словами «дисциплина», «благоразумие», «доброта», «терпеливость», «честность»... Это ли не настоящая прилежность!       — Это нормально — искать себя, нормально обманывать себя, главное находить, находить по крупицам, собирать. Этим занимаешься на протяжении всей жизни и никогда не узнаешь, насколько ты близок к полному результату, — сказал ему Римус, и, кажется, словно это именно то, что Драко так требовалось услышать.       — И вы все еще ищете? — спросил он, не находя сил унять в себе интерес и любопытство.       — Еще как. С трудом и скрежетом, — он улыбнулся, и это был первый раз, когда он встретился с Драко глазами. Теплые карие глаза с мягким бронзовым отливом смотрели прямо в душу, но не выворачивали ее наизнанку, оставляя право на ее неприкосновенность.       Зачем он ему это говорит? Драко не знал, но каждое слово было ему важно. Догадался ли Римус сам, или Сириус ему рассказал, или это никак не связано, слова не имеют связи с его жизнью, но Малфой запомнил слова своего старого профессора по Защите на всю оставшуюся жизнь.       — Почему вы ушли после года в школе? — спросил Драко. Традиция смены профессоров по защите тянется ещё с пятидесятых годов, и этот вопрос, совершенно детский, невозможно не задать, когда видишь перед собой человека, отпечатавшимся в памяти всех студентов как самого лучшего преподавателя Защиты.       — Обстоятельства бывают порой непредвиденные, — ответил Римус, — я не педагог.       — Но вы были лучшим, — сорвалось у Драко с языка.       — Это приятно слышать, Драко, — ответил Римус мягко, — Давай лучше на «ты». Я не профессор, не авторитетный человек, а ты племянник Сириуса.       Драко хотел было возразить, но к этому моменту Нимфадора и Сириус уже мокрые и счастливые подходили к ним. Отряхиваясь от воды, доставая полотенца и вытираясь, они плюхнулись рядом с ними.       — Представляешь, ящерицу какую-то чуть не смыло водой, — громко начала рассказывать Нимфадора, — вот такая длинная выбежала на берег, начала суетиться! Сириус, подай пожалуйста газировку, — одышка перебивала ее, но не могла остановить пулеметной очереди слов.       Сириус взял бутылку «Фанты», на которую указала Нимфадора, как следует взболтнул ее, за что получил пинок от Римуса, и протянул. Драко тоже заметил это, но Дора — совершенно нет.       — А там прибой и ее — раз! И под воду, спасибо, — она забрала прохладную бутылку из рук Сириуса, — И Сириус ныряет за ней, ищет, она всплывает, бултыхается, Мерлин!       Открыв бутылку сладкий фонтан пролился прямо на ее мокрую майку, Дора вскочила, пытаясь крышкой предотвратить дальнейшее выливание газировки.       — Сириус! — воскликнула она, но Сириус уже давился смехом, Драко, стараясь не поддаваться влиянию заразительного смеха дяди, не мог заставить перестать свои плечи дрожать. Один лишь Римус протянул ей влажную салфетку, позволяющую вытереть хотя бы липкие руки и бутылку.       — Я бы на твоем месте спрятался, Бродяга, — сказал ему Римус, — иначе, боюсь, эта бутылка придется тебе по голове.       Но предупреждать и не стоило — Сириус уже стоял на ногах, а в руках Доры оказалась новая газировка. В следующий момент разразился новый фонтан, направленный прямо в Сириуса.       Возможно, не только у Нимфадоры была склонность к весьма эпотажному использованию еды, — Драко вспомнил первый день, когда ему к рубашке припечатались пара шариков мороженого.       Им пришлось вернуться к шести часам вечера, чтобы Драко и Дора успели собрать свои чемоданы. Малфой видел, как изменилась походка кузины. Медленные шаги, осунувшиеся плечи и даже платок с ее плеч свисал понуро.       Драко, несмотря на то, что ему так хотелось перенаправить свой курс, зайти в комнату к своей кузине и хоть как-то ее подбодрить, все же вернулся в свою комнату. У него было не так много вещей, — он одним махом вычистил шкаф, также быстро вывалил содержимое ящика комода в чемодан. И на этом... все.       Он ничего не брал с собой, потому что не рассчитывал на что-то хорошее. Надеялся, что будет лежать и бездельничать, будет смотреть в потолок и выучит наизусть каждую его неровность, все то же самое, что и было по планам дома. Кто бы мог подумать, что все выйдет именно так, как оно произошло.       Осознание отъезда пришло именно сейчас, когда ничуть не изменившаяся комната внезапно стала для него совершенно пустой. Он больше не ляжет в эту кровать, не обмотается пушистым одеялом и не включит старую настольную лампу. Не сядет ранним утром натощак за стол и не сделает несколько записей.       Он подошёл ко столу, приподнял стопку книг и вынул оттуда тетрадь. Она была тоненькой и почти что до конца исписанной. Пробежался глазами по самым первым строкам, улыбнулся самому себе и положил ее обратно на стол, окидывая комнату, проверяя, что ничего не забыл. Из соседней комнаты играла какая-то музыка. Дора включила. Танцует, подпевает. Включила ли, чтобы скрасить муторность сборов, ведь кому-кому, а ей придется по всей комнате ползать и собирать свои принадлежности, или она пытается просто заглушить ноющие мысли?       Драко вышел в коридор, тихо прикрывая дверь. Чемодан символично остался дожидаться, когда в комнату зайдут в последний раз, чтобы покинуть её на долгое-долгое время с увесистой ношей в руках и тяжелыми мыслями в голове. Драко хотелось верить, что не навсегда. Хотелось верить, что он сможет вернуться сюда следующим летом хотя бы на пару деньков. Это даже его как-то приободряет, но несильно.       Он доходит до комнаты Нимфадоры и аккуратно стучится. Отсчитывает три ритмичных удара костяшками, но не слышит ответа. Внезапно дверь открылась, перед ним возникла Нимфадора. Ее волосы приобрели темно-коричневый оттенок, она улыбалась, но глаза не сверкали так, как это было обычно.       — Хочешь, я тебе помогу? — предложил Драко, хотя изначально даже не знал, что собирается делать, когда стучал по двери ее комнаты.       Дора слегка просияла. Маленький огонек в ее душе заискрился, но не облил солнечными лучами, как это было обычно.       — Если хочешь, конечно, — живо ответила она, впуская Драко в комнату. Здесь царствовал куда более масштабный кавардак, чем когда-либо еще, — Вообще, мне только нужно сложить вещи в чемодан, а потом разложить все по местам. Я уже почти все собрала.       В ее голосе звучала непривычная горечь, словно Дора была на грани слез. Драко не знал, что ему стоит сделать. Он лишь, стараясь не подавать виду, что сам изнутри раскисает как старая мокрая тряпка, стал оживлённо загружать вещи Нимфадоры, иногда задерживаясь на особенно интересных и необычных кофтах и футболках.       — Это я сама сделала, — она кивнула головой в сторону белой футболки с аккуратно вышитыми цветочками, — в школе. Вышила.       — Сама? Так аккуратно? — удивление Драко было неподдельным. Теперь его восхищала каждая мелочь в комнате кузины, а Нимфадора, замечая, с каким интересом Драко все рассматривает, не упускала возможности рассказать историю каждой вещички, которую ей удавалось сделать самой.       Совместными усилиями они даже навели какой-никакой, а порядок, и, хотя у Доры рдел румянец на щеках, настроение у нее оставалось подавленным, но волосы сменялись на привычный фиолетовый цвет. Пусть темноватый, но уже не тот тусклый каштановый отлив.       Драко спустил два ее чемодана на первый этаж, а потом вернулся за своим. Последний взгляд на комнату. Он постарался запечатлеть его в своей памяти, как магловскую фотографию. Запомнить. Обездвижить без надежды на то, что она сможет когда-то от него ускользнуть.       Дверь тихо захлопнулась, провожая Драко. Поскрипывание ступенек мягко, но тоскливо сопровождало его до первого этажа.       Римус и Сириус уже курили на улице, ожидая Дору и Драко, но никто не торопился.       Нимфадора стояла около кухонного окна, откуда небо всевозможных цветов раскинулось над размеренным морем. Руки Доры были сложены на груди, она вся выглядела зажатой и ужасно печальной. Драко, не в силах оставить ее, не сказав ни слова, поставил свой чемодан на пол. Глухой стук ноши о пол заставил Дору вздрогнуть.       — Это ты? — спросила она тихо, оборачиваясь. Ее волосы переливались темно-фиолетовым, отражая блики оставшегося вечернего солнца за окном.       — Это я, — ответил Драко, поджимая губы, — Пора.       Нимфадора вздохнула, отходя от окна, Драко заметил лишь большую грусть, которая возглавенствовала над юной Тонкс.       Она остановилась около Драко. Сбоку, не прямо напротив него. Но Драко сам повернулся к ней, чувствуя прилив нежности, который не испытывал уже много-много лет. Его легкая рука легла ей на плечо, Дора дрогнула, явно, держалась из последних сил, чтобы не разрыдаться в опустевшей тихой кухне, а затем, под влиянием неизвестных никому сил, Драко ее обнял.       Крепко прижал к себе — маленькую, хрупкую и беззащитную, свою дорогую сестру, которую смог вспомнить, которая вернулась к нему, несмотря на все его недостатки и проблемы. Больно защемило под ребрами, и не потому что Дора уткнулась своим лицом ему в грудь, прижимаясь со всех сил, с силой обнимая его в ответ, цепляясь руками за кожаную куртку.       Спустя столько лет Драко вновь обнял ее.       Спустя столько лет он вновь чувствует, что кому-то нужен. Что кто-то цепляется за него, словно боится навсегда потерять. Стискивает кулаками куртку, прижимается, душит, но так сильно любит.       Нарцисса иногда приобнимала его, но объятиями было сложно назвать легкие прикосновения рук к плечам и спине. Люциус никогда не дотрагивался до своего сына. Драко никогда не обнимали друзья в школе.       Только Сириус приобнимал его, словно обещал всегда быть рядом.       Только Дора, его кузина, обнимала его с силой, которая грозила сломать ребра.       Драко погладил ее по шелковистым волосам. Он сам не хотел ее отпускать.       У него была надежда. Надежда, которую боишься произнести вслух — настолько легко она может разбиться вдребезги, настолько она хрупкая.       Они стояли долго. Их никто не торопил, потому что Римус и Сириус понимали.       Сириус понимал лучше всего. Поэтому он не торопил своих племянников.       Драко долго вспоминал самые крепкие объятия в своей жизни. Долго вспоминал, как Дора с красными глазами стояла около своего портала, держась с Римусом за руки. Улыбалась, говорила последнее «пока».       Драко стоял рядом с Сириусом. Минуты отделяли его от двора Малфой-мэнора. Минуты его отделяли от момента, когда море, Брайтон, Нимфадора исчезнут. Он улыбнулся ей самой теплой своей улыбкой, а затем рука легла на обычную коробку, ставшую порталом до его дома.       Его встречает прохлада и тишина. Удивлённые глаза матери, встречающие на пороге практически точную копию Сириуса. Уверенная, что Драко похож на младшего Блэка, Регулуса, для леди Малфой появление двух идентичных Блэков на пороге стало откровенным ошеломлением.       Короткое приветствие. Ее холодные руки, которые Драко мягко встретил на своем веснушчатом лице.       Одобрительный кивок Сириуса приободрил его. Но Драко не стал задерживаться — тут же возник домовой эльф Добби, утащив чемодан Драко в его комнату.       Путь был особенно далёк после маленького домика в Брайтоне. Ноги отвыкли от длинных лестниц и извилистых коридоров. Глаза отвыкли от блеска мрамора и темных картин, ботинкам непривычно наступать на мягкие дороги ковров.       Он находит путь до комнаты на автомате, не отдавая себе отчета в том, куда ведут его ноги. Гортань сжимает странное, невиданное чувство, но попадая в знакомую комнату, где Драко жил почти что с младенческих лет, он немного успокаивается.       Комната кажется ему непропорционально большой. Он на фоне нее аномально маленький, и он никогда ранее не догадывался, даже не думал, что одна комната может быть настолько большой и настолько пустой и холодной. Одинокий чемодан в центре на ковре кажется чертовски смешным, — тогда, в Брайтоне, этот чемоданчик мог вместить в себя, наверное, целую комнату.       Драко стремительно прошел к окнам, раскрывая сначала первое, а затем — второе. Впускает свежий воздух, раскрывая створки так широко, как никогда не делал в своей жизни. Он включает лампы — на столе и у кровати, невзначай отодвигает стул, лишь бы все не было здесь таким идеальным.       Не менее суетливо он отправляется в ванную комнату, надеясь смыть с себя все чувства, а затем под ношей усталости свалиться в постель. Горячий пар наполняет всю ванную, а затем вываливается за пределы случайно открытой двери.       Падает в свою кровать — непривычно жесткую, но все же, свою. Глядит в балдахин, и не может себе поверить, что обещал лежать всю неделю вот так, плашмя, глядя в этот кусок дорогой ткани. Все, произошедшее с ним за десять дней мгновенно окутывается дымкой. Теперь это горько-сладкие воспоминания, бьющие по внутренним стенкам черепа.       Он не может заснуть. Вскакивает со своей кровати, судорожно раскрывая чемодан, в надежде, что это занятие сможет хоть что-то изменить, как-то успокоить.       Крышка чемодана взлетает вверх, и сразу же в глаза бросается что-то лишнее.       Что-то не так. Определенно не так.       Это не Драко уложил. Сверху, определенно точно, лежал один единственный свитер, рубашка, несколько пар носков... Но он видит сложенный вчетверо пергаментный листок и разрисованный конвертик. Его сердце пропускает удар, и он сразу же первым делом разрывает конверт.       Оттуда выпадает несколько фотографий. На их обратных сторонах написан 1997 год, город Брайтон, юг.       Вот он сидит в комнате Нимфадоры, его рука атакуется белоснежным котенком Лу, а сам Драко улыбается.       А здесь он идет по набережной, Сириус его приобнимает. Темно, он узнает себя только по белокурой макушке.       Совсем свежее фото (и когда только Дора успела его распечатать?) — Сириус, Римус, Нимфадора, держащая камеру, и Драко, о чем-то занятно болтавший с дядей.       Фотография из фотобудки, которую он так не хотел забирать себе. Маркерами разрисована со всех сторон, словно именно эта фотография — самая любимая у Нимфадоры, несмотря на то, что Драко здесь такой недовольный.

«Я, Сириус и Драко»

.       Аккуратно подписано снизу.       Драко улыбается, и чувствует безграничное спокойствие. Ему хочется смеяться, но он только улыбается.       Сразу же открывает письмо, сложенное вчетверо, почему-то неубранное в конверт.       «Дорогой Драко,       Если ты читаешь это письмо, значит, мне удалось пробраться в твою комнату и засунуть его к тебе в чемодан вместе с фотографиями. Если нет, то... Это не важно, я все равно бы написала тебе.       Я не могла сказать этого вслух, потому что опасалась, но хотела бы сказать тебе спасибо, безмерное, безграничное, огромнейшее спасибо за эти короткие летние каникулы у Сириуса. Я боялась, что ты вырос. Я же — совсем нет. Возможно, когда-нибудь я тоже стану серьезной. Но пока что я не стала.       Я рада, что в тебе тоже еще это осталось. Несмотря ни на что.       Прости за каждую неудобную мелочь, которую я делала тебе, которая могла бы тебя смутить. Я не знаю, рад ли ты приезду домой, но я ужасно не хотела бы... Хотя очень соскучилась по маме с папой.       Я вложила несколько фотографий. Ты там чудесно получился. Не забрасывай их далеко, хорошо? Они мне очень дороги.       Я надеюсь, что у тебя все хорошо, и что ты читаешь это с улыбкой. Ты просто замечательный. Не надо так много тебе грустить, у тебя чудесная улыбка.       Еще я точно знаю, что мама не разрешит оставить котенка. Я знала это изначально, но думаю, до сентября я смогу его оставить у нас, а потом... Ты бы не хотел его забрать себе? Не сейчас, а в школе. Если у тебя есть сова, то котенок может жить в твоей комнате. Никто даже не узнает, что у тебя второй питомец. Лу так к тебе привязался... Пару раз мне приходилось вставать по ночам, чтобы впустить его в твою комнату. Извини, я ничего не могла с этим сделать, он такой маленький, но так громко мяукает... Он всегда уходил до твоего пробуждения, чтобы я могла его покормить. Я думаю, он сильно к тебе привязался и будет тосковать.       Напиши мне ответ, пожалуйста. Любой.       А пока что... до встречи первого сентября?       Люблю,       твоя кузина Дора Тонкс».