Потерянное и найденное

      Грамотность — вот ценнейшее сокровище, которым обладала Лале, прожившая всю жизнь во дворце. Её, разумеется, учили читать и писать, но никогда не давали больше необходимого. С детства она слышала простую, как её собственное имя, истину: место девушки у ног её господина. В лучшем случае, если тебе не повезло очаровать какого-нибудь пашу или эфенди, имея возможность только стрелять глазками из-под ткани, закрывающей лицо, то была возможность заниматься вышивкой, прогуливаться по саду, заниматься чужими детьми или помогать устраивать жизнь более удачливым и молодым девушкам, одним словом, осесть в гареме до конца своих скучных дней. Лале, будучи дочерью сестры Султана, не могла рассчитывать никак остаться в гареме. В какой-то момент она обязана была выйти замуж и упорхнуть из дворца, словно её никогда тут и не было. И маленькую робкую девчушку такой расклад неизменно пугал. Она страшилась бородатых мужчин, которых иногда мельком видела в окно, боялась стать одной из тех, кто в слезах и нарядном платье покидал гарем. В лучшую жизнь, как здесь говорили. Неужели все, кто предвкушают лучшую жизнь, плачут и цепляются за протянутые руки? Лале пряталась за юбку матери и хмурилась. Не похоже было это на счастье.       Полноценное образование со всеми вытекающими давалось шехзаде, наследникам. К чему девушке знать что-то о политическом устройстве стран-соседей? К чему ей ориентироваться в картах и маршрутах? Зачем ей знать какой-то еще язык, помимо собственного? Все это давало возможность к побегу, а то был величайший грех как для девушки, так и для её семьи. И всем было спокойнее и безопаснее не давать юным женщинам лишних поводов для фантазий. Османская империя — лучшее государство мира, турецкий язык — самый красивый язык, а традиции — важнейшая ступень, на которой держится их общество.       Но Лале была жадной до знаний, особенно если они были под запретом. Научившись читать, Лале не стала ограничиваться религиозными текстами. Она забегала в библиотеку, брала оттуда любую книгу, название которой привлекало её ум, и посвящала ей несколько своих дней. Служанки и мать думали, что Лале увлеченно читает о любви, пока девочка с упоением изучала историю Древнего Рима.       Спустя года страсть к познанию никуда не делась. Уже в меньших количествах, но всё еще с интересом, пятнадцатилетняя Лале поглощала одну книгу за другой, пока однажды не увидела сборник стихов, который больше походил на записную книжку. Она и раньше читала поэзию, однако проникнуться временами было тяжело. Сказывалось отсутствие действительно хорошего образования. Она путалась в отсылках, неизвестных ей именах, от некоторых сравнений впадала в ступор. Именно поэтому полочка с поэзией стояла почти нетронутая. А найденная книга почему-то оказалась втиснута между философскими трактатами внушительных размеров, которые Лале осилить смогла только с третьего раза. И самое главное, что стих, который она открыла, пытаясь понять, что перед ней, оказался мелодичным и легким. Она прочла его на одном дыхании, не запнувшись ни о логику, ни о рифму. Кажется, написавший это хорошо разбирался в стихосложении. Пролистав от начала и до кожаного корешка на заднике, Лале не увидела никакого упоминания автора. Будто книга — подарочек судьбы свыше, созданный специально для неё. Недолго думая, Лале положила сборник рядом со свитками об истории северных государств, присмотренными чуть раньше. Философия, которую она тоже собиралась взять, осталась нетронутой. Легкая, как птичка, Лале покинула библиотеку. Пергаменты были положены на полку в личных покоях, а вот стихи оставлены. Девушка вместе с ними вышла во двор и, расположившись под высоким деревом, в теньке, где никто не посмел бы её потревожить, принялась за чтение.       Вечером, сидя в своих покоях и ожидая, когда наставница придёт проведать её, Лале всё ещё пролистывала сборник со стихами. Она постоянно возвращалась к одному и тому же стихотворению, которое трогало сердце своей усложненной чувствами драмой. В нем молодой человек рассуждал о том, как далека от него его муза и как бы он хотел заполучить её в свои руки. Боль поэта отдавалась прямо Лале в грудь. Она так восхитилась, что в какой-то момент глаза защипало от слёз. Она никогда не ощущала настолько сильные чувства от разлуки с кем-то, тем более — с мужчиной, но автор писал так проникновенно, так чувственно, что девушке казалось, будто это она плачет по ночам у окна в глуши, это она вспоминает чужие волосы, которых никогда более не удастся коснуться, и это она увядающая душа без любви. Лале быстро сунула сборник под подушку, когда к ней постучались. Всю ночь она касалась корешка книги пальцами, думая о том, существует ли еще один подобный томик. Она пролистала его от начала и до конца, но автор не был указан, да ещё и часть страниц оказались пустыми, что её ужасно расстроило. Она не была уверена, но желание прочесть еще подобные стихи могло толкнуть её к Султану Мураду. Лале могла понадобиться его помощь, впервые за много лет.       Утром Лале встала чуть свет, быстро собралась и поспешила в библиотеку, чтобы проверить полку с философией на наличие еще одного спрятанного томика. Она пробежала по ещё мокрой траве через сад в другую часть дворца. Именно там, рядом с учебными классами, и располагалась священная для девушки обитель книг. Солнце нежно касалось резных перегородок, которые отбрасывали причудливые тени на пол одного из классов, куда проникла юная госпожа. Она, стараясь остаться незамеченной, проскользнула дальше по коридору и оказалась перед внушительными дубовыми дверями библиотеки. Охраны почему-то не было. Возможно, тут её и не должно было быть. Лале просто никогда не задумывалась о том, когда и где ей стоило стоять. Бостанджи, люди с клинками на страже спокойствия дворца, всегда были неизменной частью жизни Лале и стали такой же обыденностью, на которую не обращаешь внимания, как какая-нибудь непривлекательная ваза с засохшими цветами в коридоре перед покоями. Девушка просто вспомнила, что почти никогда не открывала двери сама, поэтому не ожидала, что придется приложить усилия для открытия таких тяжелых створок. У охраны это всегда получалось так легко…       В солнечных лучах плавали пылинки, привлекая внимание Лале. Она начала красться по ковру, ступая тихо, как кошка, и стала отсчитывать внушительные полки. В подобной тишине девушке и самой хотелось быть тихой, будто она могла потревожить чей-то сон в столь ранний час. Ей нужно было повернуть за угол после восьмой полки и углубиться в библиотеку. Отдел с философией располагался как раз рядом с окном, а быстрее всего можно было попасть туда, проскользнув между стеллажей.       Но только она завернула за угол, оказавшись напротив нужного отсека, как сердце её ушло в пятки. Лале мигом, не думая, скрылась за книжной стенкой. Там, прямо в том месте, где она вчера нашла сборничек, сидел на корточках наследник престола. Она осторожно снова выглянула, стараясь не издавать никаких звуков, и увидела, что Мехмед перебирает книги, вытаскивает и ставит обратно, будто что-то ищет. Конечно, он мог искать вообще что угодно, вплоть до знаменитых учений Платона, однако Лале показалось очевидным — искал он одну конкретную книжечку, что лежала сейчас хорошенько припрятанная в покоях его кузины. Прикрыв одной рукой рот, Лале тяжело выдохнула. Похоже, он искал свои стихи.       — Аллах! Ну где же?       Лале не могла сдвинуться с места, боясь быть обнаруженной. Ей нужно было срочно вернуть на место его рукопись, однако как она могла это сделать так, чтобы Мехмед не заметил и не понял, что кто-то вообще её брал? Наверняка стихи были очень личными, так как он допустил, чтобы книжка оказалась забыта здесь?       В это время Мехмед уже убрал на место все книги с нижней полки и неловко сел на ковер, выпрямив ноги. Он был уверен, что ставил её именно сюда. Между огромной синей книгой и тонкой позолоченной. Не мог сборник просто исчезнуть. Только несколько человек ходило в библиотеку, в том числе и проклятые плебеи из школы. Мехмеду было неприятно понимать, что кто-то прочел самое сокровенное из написанного им когда-либо. Только лучшее он выписывал себе в блокнот, и там действительно было много компрометирующих его строк. На его взгляд, было нетрудно догадаться, кому было адресовано одно из самых поздних стихотворений. Стало стыдно и неуютно. Если сборник попал в руки к пленным мальчишкам, тем может хватить сообразительности сопоставить несколько простых фактов, а если они ещё и видели, как он в спешке прятал его между книжками, тогда сомнений быть не может: либо Шехзаде будет прилюдно пристыжен за любовные излияния, либо книжечка будет назло ему сожжена или утоплена, и тогда пропадет труд нескольких лет. Мехмед не мог сказать, чего боялся больше — унижения или уничтожения. Но ясно было одно — только чудо могло вернуть стихи обратно к хозяину.       Он не знал, что чудо было прямо за стеллажом и в эту минуту по неосторожности задело ножку мебели носком туфли. Раздался громкий стук в идеальной тишине библиотеки. Лале прикрыла глаза и прикусила губу. Поспешила.       Мехмед резко вскочил и выкрикнул:       — Выходи! Я всё слышал.       Лале не сдвинулась, но, когда услышала шаги в свою сторону, решила больше не медлить и выскочила прямо навстречу нелюбимому кузену. Они чуть не врезались, но быстро отстранились.       — Шехзаде, простите, не хотела отвлекать вас. Не думала, что кто-то будет здесь так рано.       — Лале Хатун, что вы тут делаете? Почему прятались?       Они стояли на расстоянии вытянутой руки. Лале сжимала подол своего летнего платья, не зная, куда деваться.       — Я пришла за книгами.       — Какими же?       — Философия меня очень привлекает последнее время… Не знала, что и вы тоже увлекаетесь подобными трудами.       Мехмед ухмыльнулся, сложил руки на груди и произнес, придавая своей речи властности:       — У меня есть ощущение, что на рассвете сюда вы пришли не за Аниксименом.       К стыду Лале, она понятия не имела, о ком шла речь, поэтому промолчала, заглянув в глаза Мехмеду. Тот стоял неподвижно. Он был выше её всего на полголовы, но сейчас казалось, что на целую голову. Девушка и не сделала ничего предосудительного, но тон, с которым её опрашивал Шехзаде, беспокоил.       — Будете отмалчиваться, дорогая кузина? Или все-таки отдадите то, что вам не принадлежит?       — Что вы имеете ввиду?       Лале моргнула, отвела взгляд. Если играть, то до конца. И ещё она не была уверена, действительно ли Мехмед ждал от неё свои стихи или чьи-то чужие. Если это такая же книжка, как и все остальные, то она имеет право вообще ничего ему не отдавать. Или что он вообще от неё хотел? Может быть, речь и не о чем-то принадлежащем ему вовсе. Могут же быть в жизни совпадения? Потом в груди кольнуло — она ведь всерьез собиралась переписать эти стихи себе, чтобы перечитывать вновь и вновь. Если загадочный автор — это Мехмед… Аллах, как плохо выглядит вся эта ситуация с тем, что она спала с книжечкой под подушкой. Ей казалось, что она восхищалась не стихами, а Мехмедом. А разве можно было испытывать к нему такие чувства? Не страх, не презрение, а принятие и упоение?       — Брали ли вы, Лале Хатун, кожаный блокнот, который стоял на той полке?       — Что было внутри, Шехзаде?       Мехмед вскипел. Он еще не умел сдерживать эмоции, перешел на крик:       — Стихи были! Верните! Не надо глумиться!       Лале выдохнула, не сказала:       — Написали… вы написали?       Мехмед наклонился, схватил её за запястье, потянул на себя. Лале не успела испугаться. Она так четко увидела в глазах Мехмеда каждую крупицу карих отблесков, примешанных к черноте. В голове у девушки тут же всплыло воспоминание о подаренном на её день рождение украшении из…       — Яшма… — неосознанно прошептала Лале.       — Что? — не понял Мехмед, но тут же дернул девушку, — Она у тебя с собой?       — Что? А, нет, нет.       — Верни её! И не смей никому показывать, ясно тебе?       Мехмед выпустил её, почти оттолкнув, отшатнулся и скривился. Он понял, что хатун читала его стихи и, возможно, пришла за вторым томом. Ему необходимо было вернуть её любой ценой. Юноша отвернулся и пошел прочь. Захочет — принесет сама. Не захочет — придется надавить. По крайней мере, она ещё не успела показать своим дружкам-рабам находку.       — Красивые.       Мехмед обернулся. Кажется, ему послышалось?       — Ты мне сказала? — Он по привычке ощетинился, а затем осознал, что она сказала.       Лале стояла, словно христианская икона. В спину ей ударялось взошедшее солнце так, что казалось, от неё исходит какой-то свет, будто она святая, решившая внезапно заговорить с ним. Мехмед залюбовался ею, присмирел. Почти всегда, когда он встречался с ней в коридорах, в саду или видел её в школе, он замирал, ловил мгновения с ней и её мгновения веселья. Но не с ним. Всегда не с ним.       — Я не знала, что ваши, поэтому взяла. Но мне очень понравились стихи.       — А если бы знали? Понравились бы?       Они смотрели друг на друга. Лале смотрела, как Шехзаде стоит в тени перехода между книжными шкафами. Глаза его блестели, такие темные, но такие вожделеющие… её внимания. Душа, которая не знала ласки от единственного родителя. На голове не было привычного головного убора, определяющего его статус. И Влад, и Аслан, да любой юноша-воин выглядели бы на его фоне мускулистее и сильнее, здоровее. На нем был наспех застегнутый на все пуговицы кафтан. Один из уголков ворота загнулся, придавая наследнику почти неряшливый вид. Волосы зато были причесаны, как и полагается. И даже в таким виде выглядел он притягательно, маняще. Если бы не был Мехмедом.       — Не буду обманывать — я бы даже не взяла. Но сейчас мне не стыдно признать, что стихи меня приятно удивили. Открыли вас с другой стороны.       Мехмед пожал плечами, затем поклонился и покинул библиотеку. Дубовая дверь захлопнулась.              «Поняла ли она, о ком тот самый стих?»