Потерянное и найденное

      Дождливый день во дворце никогда не означал для Лале скучное времяпрепровождение. Обычно, когда тяжелые капли ударялись о створки стекол покоев Султана, она была тут же, рядом с ним. Муж ласково проводил по её шее рукой, перебирал пряди, любовался глазами. Лале чувствовала себя такой любимой… Иногда им нравилось вспоминать свои прошлые стычки, смеяться над детской глупостью и подростковой неловкостью. Мехмед всегда мрачнел, когда речь заходила о том самом случае, который мог погубить всё, и до сих пор был благодарен Лале. Она дала ему шанс извиниться и исправиться. Доказать, что он достоин её. И Лале не пожалела о своём решении.       В один из таких вечеров девушка полулежала на кушетке и угольком чертила на бумаге пейзаж, который открывался с балкона. Окна её покоев по-прежнему выходили во внутренний сад, а вот Мехмед никогда не был обделен удивительной красотой городских улиц и речки Марицы. Девушка думала о том, как же странна и непредсказуема все-таки судьба. Еще десять лет назад она и представить не могла, что согласится делить ложе с Мехмедом, мужчиной, который чуть было не разрушил всю её жизнь. Она старалась не вспоминать о поступках любимого в подростковом возрасте, но детская травма продолжала иногда беспокоить. Прошлое Мехмеда, до его отсылки Султаном Мурадом, было мрачным и неприятным. Обиженный на весь свет мальчик старался сделать больно всем окружающим, в том числе невинным и беспомощным, какой была юная Лале. Но ведь, даже с очерненным злобой сердцем и загнивающей душой, этот ребенок писал такие потрясающие стихи! Они трогали до слез. Девушка была рада, что Мехмед приложил усилия, чтобы очистить помыслы и залечить душу, не дал болезни распространиться и превратить единственную надежду империи в тирана-недоучку.       — Ты закончила, госпожа?       Лале вздрогнула, подняла взгляд от замершей над аккуратным штрихом руки и в очередной раз попала в плен черноты глаз Султана.       — Ох, Мехмед, ты все время так неожиданно появляешься. Пугаешь меня!       Её поцеловали в губы. Долго, но совершенно не страстно. Будто мужчина принес извинение, которое ему было так трудно выразить словами.       — Не бойся. Я здесь, чтобы ты была в безопасности, никто не сможет тебе навредить.       Лале бы соврала, если бы сказала, что эти слова не доставляли ей какое-то особое удовольствие. И она прекрасно знала, что он не только гладко стелил, но и спать было мягко. Каждое слово — правда.       — Я просто вспомнила о той книжке с твоими стихами, которую случайно прочла, когда мы ещё совершенно не общались.       Мехмед присел на кушетку и положил ноги Лале себе на колени.       — И что же?       — Я вернула её тогда на место, где взяла. Побоялась лично с тобой встречаться.       — Неужели я всегда был такой пугающий? — усмехнулся Мехмед, проводя по ногам девушки рукой. Она чувствовала легкий холодок от колец на его пальцах.       — Ты был просто… Непредсказуемый. Лучше было не встречаться с тобой лишний раз.       Мехмед вздохнул и усмехнулся, но на губах его играла улыбка, помешанная с горечью, которая слишком явно выдавала сожаление.       — Так вот. Я так и не поняла, почему она стояла в разделе философии. Вряд ли ты поставил её туда намеренно.       Мехмед кивнул.       — Стыдился перед отцом. И всегда хотел казаться перед ним серьезным и решительным. Выливалось это в импульсивные порывы наказывать всех вокруг и угрожать расправой каждому, кто был ниже по положению. А в тот день, когда ты нашла эту книжку, он как раз застал меня в том отделе с моими стихами в руках. Прямое доказательство несерьезности в делах и ветра в голове. Я не придумал ничего лучше, чем засунуть её между философскими трактатами, покрытыми многовековой пылью…       Лале засмеялась. Ей было трудно представить, как всегда хмурый и агрессивно-уверенный в себе молодой Мехмед в спешке суёт дорогую ему вещь наугад в отдел со старыми книгами. А потом, на следующий день, с ужасом понимает, что её нет на том месте.       — Ты боялся, что я покажу дядюшке её? Поэтому требовал отдать немедленно?       Лале опустила ноги и пододвинулась к Мехмеду, укладывая свою голову ему на плечо. Мужчина заправил одну из выбившихся прядей ей за ухо, произнес:       — Я переоценил твои способности, конечно же. Думал, что ты догадаешься, кто автор, из-за стихотворения со страданиями у окна по недоступной девушке и всем разболтаешь. Я считал, что молодому мужчине негоже заниматься стихосложением. Но потом отец дал понять мне, что этим нужно гордиться. Далеко не каждый, — произнес он с нотками гордости в голосе, — умеет создавать нечто подобное.       — Ты только что назвал меня недостаточно умной, Султан Мехмед? — Лале подняла взгляд и скорчила недовольную рожицу.       Мехмед не посмотрел на неё, просто ответил:       — Нет, просто ты до сих пор не поняла, о ком было то стихотворение, которое залила слезами?       Покрывшись красными пятнами, Лале прикусила губу. Действительно, она прослезилась, когда прочла стихотворение, но по сравнению с тем, что оно было за авторством кузена, проблема с размытыми в некоторых местах чернилами отошла за второй план. Лале вспомнила об этом только спустя несколько дней, но уже поделать было ничего нельзя. Книга была возвращена владельцу.       — Это было прекрасное стихотворение. До сих пор считаю его одним из лучших твоих творений… Но…       — Лале?       — Но разве той девушкой, о которой ты писал, была я? Я действительно не допускала такой мысли, потому что считала, будто ты ненавидишь меня.       — Влюбленный мальчишка — глупый и неуверенный мальчишка, Лале. Писал я о тебе, пишу о тебе и буду писать только о тебе подобные стихи.       — Ты не был неуверенным, когда заставлял танцевать для тебя.       Мехмед повернул её голову руками и произнес, глядя в сияющие и любящие его глаза:       — А вот глупым — вполне. Мне было пятнадцать.       — Мне тоже было пятнадцать. Как Аслану и Владу.       — У меня ощущение, что ты не слышишь и половины из того, что я говорю… Я был сложным подростком. В голове в этом возрасте — ничего стоящего внимания такой умной и нежной девушки, как ты.       — Но ведь Аслан и Влад…       — Никогда не несли на себе груз такой ответственности, который должен был нести я в неполные шестнадцать? Вполне.       Лале чуть отстранилась, не желая принимать его слова. Но Мехмед не позволил ей отодвинуться, взял за пальцы и сжал костяшки.       — Я не оправдываю себя, Лале. Не знал, как ещё привлечь тебя, понимаешь? Перестань вспоминать.       Лале кивнула, а затем, позволив себе раздумывать всего секунду, сама потянулась за поцелуем. Но Мехмед не дался.       — Обидел тебя?       — Ты давно прощен, не на что обижаться. Мне просто нравится, когда ты злишься. Поцелуй меня. Сейчас.       — Люблю, когда ты просишь.       На этот раз это было слияние двух душ. Она ликовала, когда Мехмед старался быть с ней нежным в поцелуях, но не когда они доказывали свою любовь на простынях его постели. Сдержанность девушка приняла бы за холодность. Мехмед потянулся к шее, и она подставила её под его горячие губы. Лале всегда привлекал этот огонь, эта вспыльчивость и неуступчивость Мехмеда. Пусть он сто раз ошибается, но когда сам Султан вот так склоняется перед ней, — она готова принять его неправоту в любом, самом изощренном виде. Раньше это пугало, а сейчас Лале почти не обращала внимание на то, как таял её гнев под напором его страсти. В конце концов, Мехмед умел быть убедительным…       Руки Лале сами собой потянулись к застежкам на кафтане супруга.

* * *

      Лежа под звездным небом и наблюдая за тем, как Мехмед приводит себя в порядок, Лале вдруг спросила:       — А напишешь стих о нашей любви, султан души моей?       Она знала, что Мехмед не сможет ей отказать.