Heading out to the Highway

Их дом в Калифорнии — одноэтажная коробка, разделенная на маленькие комнаты, такая же, как и все остальные на их улице. Но он на холме, в нем есть кондиционер, а окно его комнаты выходит в сторону океана. Билли научился закрывать глаза и оказываться на берегу, где волны встречаются с песком, а пена скользит по пальцам. Это музыка, неизменный фон, который он прокручивает в голове, как любимую пластинку: волны подступают и отступают, подступают и отступают… Его маме нравился Нил Даймонд. Билли не думает, что именно поэтому ей когда-то понравился Нил Харгроув, это просто не очень удачное совпадение. Sweet Caroline играла в их доме с утра до полудня и после полудня до того, как машина отца грохотала по гравию и останавливалась перед домом. Тогда один Нил замолкал, давая место другому. Его мама не умела или не любила готовить, была легкомысленной, проводила много времени, занимаясь собой. Она была красивой, и ее глаза светились несмотря на то, что их дом был крохотной одноэтажной коробкой, а музыка замолкала по расписанию. Нил думал, что она умеет готовить. Его мама, Мариса, брала еду на вынос из ресторана по пути с пляжа, когда они возвращались домой. Это была их тайна: ее и Билли. Тогда, Билли думает, он просто забыл вынести мусор. Они закончили ужинать, Нил встал из-за стола и подошел к раковине. Не для того, чтобы убрать посуду. Билли не идиот, чтобы думать, что он стал бы. Но он остановился у раковины, продолжая о чем-то говорить, и заглянул в мусорку, а дальше это был просто Нил, Нил, Нил, очень много Нила для их маленькой кухни, для всего их маленького дома, и очень мало его мамы: «Еда на вынос? Вот куда уходят наши деньги? Разве у тебя нет времени, чтобы приготовить ужин? Что же ты делаешь целыми днями, Мариса?». И тогда это только Билли и шум волн: они накатывают, отступают, накатывают, касаются пальцев, отступают, накатывают, оставляют белую пену на песке, тянут песок за собой. Хокинс — это дыра посреди леса, самое неудачное место, чтобы вырастить город и оставить его там жить. Хокинс — это очень много того, что Билли никогда прежде не видел и никогда бы не захотел, если бы кто-то подумал его спросить. Если бы он не ехал, зажатый между машиной Нила и грузовиком с их вещами, Билли думает, он бы просто проехал мимо. Ехал бы до того, как в баке не кончится бензин, и дальше бы шел пешком. Ограбил бы какого-нибудь бедолагу, если бы понадобилось, вытащил ключи от его машины и поехал дальше. Был бы в бегах всю свою жизнь. Хокинс — дыра, он все еще повязан с Нилом, его новая жена хуже женщины, с кем он встречался до нее, и ко всему прочему у нее есть дочь. Рыжая и очень вредная дочь. Настоящее маленькое проклятье. Пропускает все, что ей говорят, мимо ушей. Мир Билли никогда не был так плох. Даже когда его мама собрала вещи, поцеловала его в лоб и вышла за дверь, чтобы никогда не вернуться, было лучше. Нил сломал пластинки другого Нила прямо перед его глазами напополам. Засунул их в коробку и толкнул к двери: «Это дерьмо не поедет с нами». Может быть, сказал: «Собери остальное свое дерьмо и приберись». Дойди хоть раз до чертовой мусорки. Билли вытащил ее цепочку со дна коробки, треснувшее зеркальце и несколько пар сережек, слишком женственных, чтобы он когда-нибудь смог надеть их на себя. Он все еще не самоубийца, хотя все больше времени склоняется к тому, чтобы им стать. Хорошо. Он спускается по холму, где находится их дом, к началу улицы и оставляет коробку у мусорного бака, в котором что-то шевелится. Билли решает не узнавать что и идет обратно. Такая у него жизнь: исполнять приказы. Ходить по яичной скорлупе, держать язык за зубами, глотать слезы и носить синяки. Это были ее вещи, это был его дом. Он видел океан, хоть и крохотный блеск, а теперь это только лес, глухая ночь и тишина. Убогие пейзажи, одни и те же люди и одни и те же истории, пересказанные миллион раз. Билли закрывает глаза и оказывается в другом месте. Такой у него план: закрыть глаза и упасть в кроличью нору, которая проведет его через год, затем еще один, и он окажется так далеко, как сможет, от Хокинса, Индианы и всего, что похоже на город, сошедший со страниц Стивена Кинга. Дерри, Хокинс, Касл-Рок — одно и то же. Билли толкает решетку, закрывающую канализацию на их потрепанной улице, и даже пробует позвать в темноту. Билли пьян и он перестал не быть самоубийцей. Он думает, что клоун, который откусывает головы, очень ему поможет. Может быть, они разделят сигарету, поговорят по душам и только потом он его съест. Харрингтон — красивый богатый мальчик, о котором Томми может говорить часами. Каждое место в городе — это место, куда он ступал. Его школа, его бывшая девушка, его другая девушка, его вечеринки, его рекорд. Это маленький город, и он Король в нем. Билли понял. Харрингтон, когда он видит его лично, тот же самый красивый мальчик. Томми дал верное представление и о его богатстве, так что Билли не удивлен, когда проезжает мимо лучшего дома в городе, угадывая чей он. В остальном Харрингтон — мальчик с грустными глазами и написанным на лице плохим сном. Он появляется в школе и пропадает из нее, держит свои мысли далеко, когда они на тренировке, и зачем-то таскается повсюду со странными детьми. Билли не знает. Он думал, что понял, кто такой Харрингтон, но, может быть, того уже давно нет. Билли живет свою худшую жизнь, кидает камни в карьер, прислушиваясь, и все равно не слышит, как они ударяются о воду, и он все еще не самоубийца, чтобы делать, хоть и очень привлекательный, шаг навстречу высоте. Волны в его ушах стихают. Он делает все возможное, чтобы сохранить их. Городской бассейн — крохотный и пустой. Билли перелазит через забор, ломает замок и заходит в эту темноту просто, чтобы убедиться, что хорошего лета у него тоже не будет. Это ноябрь, снега еще нет, океан так же далеко, как и месяц назад, а городской бассейн такой же разочаровывающий, как и все остальное в городе.

—

Билли расплачивается за пиво, выкладывает на прилавок последние деньги, которые у него были, потому что город слишком маленький, чтобы он мог выйти за дверь, оставив идиота за кассой кричать что-то бессмысленное ему вслед. Он в этом городе на два года. Билли представляет, как в школе перешептываются, что он нищий, что у него нет денег даже на пиво. Его машина едва доезжает до дома на их милой, прекрасной улице и глохнет в двух метрах от гаража. Бак пуст. Утром ему придется улыбаться Сьюзан или просить милостыню у отца. Билли не знает, что хуже. Его все еще никто не пробует съесть, когда он проходит мимо водосточной канавы. Он перешагивает их крохотную лестницу в два шага. Дверь хлопает в миллиметре от его носа, кто-то, слишком низкий, чтобы он успел увидеть, проскакивает мимо, вскакивает на свой дерьмовый скейтборд и несется с грохотом в своем пути в никуда, Билли надеется, чтобы не вернуться. Макс — худший груз, который когда-либо был на его плечах. Сейчас 14:30. Суббота. Билли думает, что ее отсутствие не вызовет вопроса ни у Сьюзан, ни у Нила. На выходных дети резвятся на улице, разве нет? Это то, что делал Билли, — был где-то еще, чтобы не быть дома. Он выпивает пиво в своей комнате, в которой нет замка на двери. Вот так. Есть дверь, но замка нет. Нил не хотел давать ему даже крохотную иллюзию защиты. Плакат на двери — настоящее произведение искусства. Пышная грудь, тонкая талия, загорелый окрас обнаженной кожи. Все, что Билли так и не научился любить. Билли сидит у кровати, прямо на полу, хотя в его комнате нет ковра, потому что это его способ смотреть на вещи. Вот так, с пола, он не может увидеть окно, а, значит, и все, что находится за ним. Он все еще пытается услышать волны, все еще пытается увидеть блестящую поверхность воды вдали. Его отец возвращается. Билли слышит шаги в коридоре, в гостиной, в кухне. В коридоре, в комнате Макс, как они останавливаются перед, конечно, комнатой Билли. Одна секунда, и он внутри. Замка нет. Билли открывает один глаз, чтобы увидеть, насколько плохо это будет. — Где твоя сестра, Билли? Если бы он знал. — Гуляет? — Ты спрашиваешь меня об этом? — Нил стягивает морщины на лбу, усы над его губами поднимаются и опускаются. Не хороший вид, особенно, если смотреть снизу. — Не можешь сказать, где младшая сестра, за которой тебя оставили приглядывать? Господи, Максин тринадцать, а не пять. Нил скользит по нему взглядом, начиная от ног до головы, сканирует, чтобы смять и выбросить, как неудачный образ сына, который он бы предпочел лишний раз не видеть. Вот что он для Нила. — Ты пьян? — спрашивает Нил, когда заканчивает изучать его. Он — нет. Он бы хотел, но денег не хватило. — Встань на ноги, Билли. Билли подчиняется, вырастает перед Нилом — выше, но меньше. Все еще смотрит снизу, глазами десятилетнего себя, когда отец перестал быть папой и стал Нилом. — Что это, Билли? Черт. Будет плохо. Билли закрывает глаза, а дальше — волны, которые накрывают его с головой. Он хотел бы быть где угодно, но он все еще здесь. Сплевывает кровь в куст роз Сьюзан и идет пешком в направлении в никуда. Это тоже направление, куда, как он надеется, отправилась Макс, чтобы найти девочку, которой все равно, что он снова будет носить синяки из-за нее. Один гребаный час. Она не могла остаться одна на час, хотя он просил, чтобы она подождала его дома. Мог бы догадаться, что она не станет. Макс стучит по кнопкам игрового аппарата в дворце уродцев, это ее любимое место, судя по всему. Билли толкает дверь, чтобы не пялиться, как какой-то фрик, в окно. Встречается с королем здешнего царства, который вынимает руку из пачки Lays, вытирает ее о джинсы и протягивает ему. Хорошо. Билли толкается со своего места, огибает парня и идет к рыжей макушке маленькой чудесной Максин. — Нам надо домой, — говорит он даже слишком, на его взгляд, мило. Все еще чувствует вкус крови во рту. — Тебе надо было сказать, если собиралась уходить. Ты знаешь это, Макс. Билли предпочитает смотреть на ее рыжие волосы, чем на глупое лицо. — Тебя не было, Билли. Кому я должна была сказать? Верно. Потому что Билли ушел навсегда, а не на час. — Нам надо домой, — повторяет он, как фирменную строчку, может быть, единственную, которую ему выделили во всем сценарии. Макс отталкивается от аппарата, хватает скейт и не забывает сморщиться. — Хорошо, — выплевывает она, как будто делает ему чертово одолжение. Билли выставляет руку перед ней, заставляя замереть и напрячься. — Это не просьба, Макс, — напоминает он тем выверенным тоном, которым пользуется Нил, и смотрит поверх ее головы на странную группу детей, с которыми бегает Харрингтон. Его самого с ними нет, это только уродцы, замершие в глупых позах и смотрящие прямо на них. Трогательная картина, их семейная жизнь, получила зрителей. Билли скалится, а Макс ныряет под его рукой. Что бы ни. Он слишком далеко отсюда, чтобы по-настоящему разозлиться. Билли следует за ней, отставая на половину улицы. Слушает, как она стучит колесами по бордюру, пытаясь проехать олли от одного фонарного столба до другого. Счастливая маленькая Макс. Беззаботная и все еще не признающая, как много в его жизни идет не так из-за нее. Это были две короткие строчки, написанные рукой его матери, на открытке с красивым видом их любимого пляжа в Сан-Диего. Билли нашел ее в почтовом ящике и растерялся настолько, что оставил лежать на столе в своей комнате. Не думал, что кто-то заинтересуется его хламом, и вышел за дверь их милого дома, чтобы вернуться к времени, когда его захотят видеть за ужином. Тогда Макс, глупая Макс, спросила Сьюзан, почему Билли можно общаться со своей мамой, а ей со своим отцом нельзя. Макс так и не поняла, как работают вещи в их доме. Теперь они здесь. — Билли, что случилось с твоим лицом? — Макс тормозит, когда их дом маячит в пределах видимости. — Ничего, — Билли глотает привкус во рту, глотает воспоминания и оставляет только усталость. — Заходи в дом. Не жди меня, Макс. Она смотрит на него, хмурится, но кивает, запрыгивает на свой скейт и спешит дальше. Грохот вместо шума воды — вот, что он получает.

—

В понедельник Томми толкает его ногу под столом в каком-то приятельском жесте, который Билли не понимает. Когда они успели стать друзьями? — Видел, с кем теперь околачивается Харрингтон? — спрашивает Томми, предположительно, у него. Билли отрывает взгляд от стола, чтобы взглянуть поверх его головы и понять, о чем он говорит. Этот красивый мальчик, Харрингтон, смеется над словами какой-то нескладной девушки. Билли ее может даже знать. У них общие классы. Бакли, если он правильно запомнил. Кэрол цепляет плечо Томми, чтобы прошептать что-то забавное насчет их бывшего лучшего друга и его новой девушки. Билли слышит обрывки: принцесса, фрик, много дерьма, который он отключает. Билли предпочел бы здесь, в этой столовой, в этой школе, в этом городе никогда не появляться. Вот такое у него сокровенное желание. Он уходит в тот туалет на четвертом этаже, куда, по словам Томми, не заглядывают учителя, и даже не перехватывает кого-то для подстраховки. Если кто-то из администрации пройдет поблизости, пускай. Ему все равно. Никто не отведет его к директору за это. Школа достаточно большая, чтобы нашлись более важные дела, чем один несчастный ученик, выкуривающий свою последнюю сигарету в форточку. Зажигалка щелкает, а огня нет. Господи. Просто иди к черту, Билли. Билли спрыгивает с унитаза, толкает дверь кабинки и останавливается перед Харрингтоном. Словно застывшая мечта, честное слово. Парень распахивает карие глаза и смотрит на него, не моргая. А, нет — чуть дольше трех секунд, и он оживает. Шевелится, трогает волосы и сглаживает лицо. Теперь оно ровное, никакого удивления. Харрингтон делает шаг в сторону, пропуская Билли, а Билли жует челюсть, которая все еще болит, думая. — Можешь закурить? — спрашивает он, решая, что гордость сейчас не самый ценный его актив. Харрингтон тянется к заднему карману джинс. Аккуратный, хорошо одетый мальчик, по которому продолжают ныть друзья даже после того, как он заменяет их на других. Мальчик, у которого в глазах огромный мир. Билли видит — темные глаза Харрингтона полны слоев. Харрингтон закуривает для него, не смутившись, когда Билли наклоняется, зажав сигарету между губами, и не отводит взгляд, когда их глаза встречаются. Билли выпрямляется, облокачивается на кабинку и выдыхает в пространство перед собой: — Спасибо. — Что с твоей челюстью? — спрашивает Харрингтон, как будто это обычная вещь, чтобы спросить. Билли поводит ей из стороны в сторону. — Ничего. Тогда Харрингтон молчит, и он тоже. Где-то в школе стонет несколько музыкальных инструментов. Харрингтон вздрагивает, неловко откашливается: «Черт возьми». Билли поднимает уголок рта. Через минуту звенит звонок. Даже хуже, чем музыкальный инструмент до этого. Билли бросает окурок в мусорку и оставляет Харрингтона одного.

—

Макс врывается в его комнату, не заботясь быть тихой или достаточно воспитанной, чтобы постучать. — Мне нужно съездить в одно место, можешь подвезти? — объявляет она, останавливаясь перед его кроватью. Замка на двери нет. Билли бы хотел, но его нет. Он открывает один глаз и смотрит на Макс: — Сколько сейчас? Макс оглядывается за плечо, морщит лоб: — Одиннадцать. Это утро, черт возьми. До полудня это гребаное воскресное утро. Билли возвращает лицо в подушку ровно настолько, чтобы попытать счастье и задохнуться. Макс остается в его комнате и стоит на своем: — Нил сказал, что ты отвезешь меня. Я попросила бы маму, но они уезжают. — Когда они уезжают? — Билли отрывается от подушки и садится в кровати. Макс, разумеется, решила сначала спросить Нила. — Сейчас, Билли, боже, — она вздыхает, будто он тот, кто тупой в этой комнате. Билли не может ничего с собой поделать, он смеется и трет лицо. — Макс, дай мне гребаное уединение. Я отвезу тебя. Макс хватает совести закрыть дверь без хлопка. Билли ждет, когда ее шаги стихнут, и идет к шкафу, чтобы вытащить одежду, собраться и вспомнить правила, написанные Нилом лично для него. Макс щебечет о чем-то в машине. Меняет песни, когда они ей не нравятся, кассету тоже. Играет своими волосами. Разглядывает улицы так, будто они ей нравятся. Будто они находятся в разных мирах и видят разные картинки. Билли не понимает. Он думал, что они похожи и она любила Сан-Диего, но теперь она смотрит на одинаковые улицы и бесконечные леса, как будто никогда не хотела смотреть ни на что другое. В воскресенье Макс нужно туда же, куда и в субботу. Это все еще одно место. Может быть, никаких других в городе нет. Билли оставляет машину и смотрит на огромную вывеску: Arcade. — Во что ты вообще здесь играешь? — спрашивает он, когда Макс отстегивает ремень. — Космические захватчики, Пэкмэн… — перечисляет она, пока Билли не понимает, что никогда не хотел знать, и не просит ее выйти из машины. — Увидимся через два часа. И не уходи, я не буду тебя искать. Он будет. Что ему останется? Макс кивает, может, ему это видится. Она взмахивает волосами, и все, что он действительно успевает разглядеть, — это как ее рыжие волосы скрываются за дверьми Аркады. Карьер нисколько не изменился, но он и не рассчитывал. Прошла неделя. Снега все еще нет, но не то чтобы Билли ждет каких-то рождественских чудес в ноябре. Зима в Калифорнии — это, в лучшем случае, дождь, так что. Он никогда не видел настоящий снег. Сугробы и все это волшебное дерьмо, когда все становится белым нескончаемым полотном. Билли хочет посмотреть, потому что смотреть здесь особо не на что. Он тоже теперь часть этого. Хокинса, Индианы. Маленького города, отрезанного от остального мира. Карьер — высокий. Он так и не слышит, как камни касаются воды. Может быть, они ее не достигают. Может быть, там ничего нет. Кроличья нора и все такое. Он все еще не Алиса, чтобы прыгать. — Ты же не собираешься делать это? Харрингтон подкрадывается со спины, так тихо, что Билли едва не летит вниз. Хватается, как полный дурак, за землю, чтобы удержаться. Оглядывается назад тупыми, напуганными глазами. — Черт! Черт, прости, я не хотел тебя напугать, — Харрингтон спешит, останавливается в шаге, протягивая руку, как будто Билли нужна помощь, чтобы встать. Билли поднимается, игнорируя его предложение. — Что… — смаргивает он, чтобы спросить иначе. — Ты же не планировал прыгнуть, верно? Господи. Они обмолвились одним, может быть, двумя словами за два месяца, как он здесь, а Харрингтон беспокоится. Но, может быть, просто не хочет видеть, как это происходит прямо перед ним. — Нет. Я похож на самоубийцу? Билли отряхивает джинсы, бросает взгляд назад, чтобы убедиться, что ничего из его драгоценных вещей не выпало. — Выглядело, как будто собирался им стать, — Харрингтон смотрит мимо него на резкий уклон земли. — Одна девушка здесь, ты знаешь, в прошлом году… — говорит он, все еще смотря на пропасть, куда Билли несколько минут назад кидал камни. — Если это какая-то ваша местная страшилка, думаю, я буду в порядке, если никогда ее не услышу, — ворчит Билли. Харрингтон, наконец, переводит внимание к нему. Смотрит прямо в глаза и мрачно улыбается: — Не страшилка, просто Хокинс. Просто Хокинс. Билли усмехается, не зная, почему Харрингтон звучит так, будто говорит о чем-то серьезном. Что здесь, в этом Хокинсе, кроме леса? Они делят сигарету, стоя между двух машин, потом Харрингтон уезжает, а Билли ждет еще час, не занимаясь ничем, чтобы поехать за своей не-сестрой и быть перед ее дворцом к обещанному времени, надеясь, что она хотя бы в этот раз не заставит себя искать.

—

Макс вылетает за дверь, за ней несется какой-то мальчик, гребаная мечта Нила, продолжая говорить какое-то дерьмо: — Ты должна нам поверить! А следом за ним поспевает другой, еще страшнее, с гнусавым голосом: — Это научное открытие! Кудрявый размахивает руками, Макс мрачно плюет, что ей все равно, потому что: — Это безумие! И точка. Макс скрестила руки, а Билли услышал достаточно, чтобы выйти из машины и оборвать эту милую сцену, чем бы она ни была. — Макс, садись в машину, — говорит он, как вторую свою любимую строчку. Макс морщится, оборачивается, чтобы бросить своих друзей позади, а Билли задерживается. Водит своей больной челюстью. Нил убьет его, а не Макс, когда узнает, с кем она водится. Это его ответственность — Макс и все, что ей вздумается делать. Мальчик с банданой на голове поднимает голову и упирается в него сбитым с толку взглядом. — Держись подальше от моей сестры, — говорит Билли, пробуя неприятный вкус этих слов. Макс — не его сестра, она его проклятье. Мальчик не кивает, вообще не реагирует, но Билли и не ожидал, что друзья у Макс не такие же тупые, как она, поэтому идет обратно к машине, не утруждаясь слушать то, что они с кудрявым говорят дальше, если они вообще это делают. — Что ты ему сказал? — спрашивает Макс, когда он садится и заводит двигатель. Билли тянется убавить звук, чтобы Макс не сделала это за него. Ему не нравится, когда она трогает что-то в его машине. — Ничего, Макс. То, что тебе стоило сказать самой. Макс сжимает руки на коленях и уводит упрямый взгляд к окну, чтобы посмотреть, как ее уродливые друзья продолжают спор, который у них был до того, как Билли вмешался. — Ты не можешь говорить моим друзьям все, что тебе вздумается, Билли. Конечно, потому что ему нужно ее разрешение. Он усмехается, выезжает с парковки и давит на педаль газа. Макс вздрагивает, расцепляет руки на коленях, чтобы ухватиться за сидение. — Билли, боже! Билли давится глухим смехом, когда их заносит на повороте.

—

— Господи, что он здесь делает? — Томми присвистывает, толкая Билли, чтобы он остановился и посмотрел в сторону, где Харрингтон болтает с какой-то кукольной девушкой. — Кто это с ним? — спрашивает Билли, не представляя, почему ему вообще нужно это знать. Томми улыбается, медленно и злорадно: — Нэнси Уилер. Почему на вечеринке Харрингтон болтает со своей бывшей девушкой, Билли не то чтобы интересно знать. Он пихает Томми плечом, чтобы посторонился, и идет дальше, туда, где он надеется, его ждет что-то лучше, чем пиво из бочонка. Час спустя Харрингтон пьян и наслаждается своим лучшем временем, в отличие от Билли, танцуя с какой-то другой девушкой среди других таких же пьяных подростков в гостиной. Харрингтон хорошо держится, несмотря на то, что просто прыгает вверх-вниз. Билли может представить его среди толпы на стадионе с Aerosmith. Единственный концерт, который он посетил лично, чтобы иметь представление, как это выглядит. Через какое-то время Харрингтон натыкается на широкого парня, который учится в классе Билли, но Билли недостаточно заинтересован, чтобы запоминать здешние имена. Парень разворачивается и говорит что-то вряд ли приятное Харрингтону, отчего Харрингтон замирает на секунду, а потом делает движение рукой, как будто замахивается, но в последнюю секунду передумывает и просто хлопает парня по плечу, мол, никаких проблем, амиго. И пробирается сквозь толпу, чтобы скрыться из поля видимости Билли. Если Билли и разочарован, то не признает этого. Он выходит через заднюю дверь, минует придурка из баскетбольной команды, игнорируя его вопрос о том, куда он направился, и идет дальше по лужайке, чтобы выйти к своей машине. Билли проезжает несколько домов и замечает Харрингтона, идущего прямо посреди проезжей части. Сбавляет газ и останавливается в метре от него, не понимая, почему Харрингтон даже не думает обернуться. Может быть, не он один иногда играет в самоубийцу. — Эй, Харрингтон, уйди с дороги! — зовет Билли, выглядывая в окно. Харрингтон оборачивается, цепляется взглядом за лицо Билли, потом смотрит на его машину и возвращает свое внимание к дороге впереди, и не уходит. Отлично. Билли не думал, что его вечер закончится так. Он пробует еще раз: — Харрингтон? Но тот даже не делает вид, что слышит. Тогда Билли останавливает камаро, открывает дверцу и ставит одну ногу на асфальт. — Тебя подвезти? — предлагает он в порыве доброй воли, о которой не подозревал. Харрингтон разворачивается, чтобы посмотреть на него. Боже, кажется, он только сейчас осознал, что это не какой-то странный сон. Он оглядывается обратно на дорогу и на машину Билли, сопоставляя вещи друг с другом. — Хм, я живу в пятнадцати минутах отсюда, — говорит он, как будто предпочтет и дальше идти пешком. Что ж. Билли возвращает ногу в машину, поводит своей все еще болящей челюстью и смотрит на Харрингтона лишнюю минуту, чтобы успеть сформировать слова и высказать их вслух: — Садись, красавчик, я подвезу тебя. Это Хокинс — худший город, который когда-либо видел Билли, пустой и безмолвный ночью. Это тишина и дорога, которая не приведет ни в одно место, в которое Билли бы хотел попасть. Это лес, который, как стена, обрамляет его со всех сторон, и, может быть, даже купол в небе над ними. Билли не знает. Харрингтон сказал: «Просто Хокинс», не имея в виду ничего хорошего. Билли не думает, что ему следует идти пешком, даже если это какие-то пятнадцать минут. Харрингтон, судя по всему, считает так же — он отталкивается от своего места перед машиной Билли, чтобы забраться на переднее сидение, закрывает дверь и вытягивает ноги. — Спасибо, — говорит он и откидывает голову назад, чтобы закрыть глаза. Билли отводит взгляд, собирается с мыслями, чтобы держать их в одной точке — дороге впереди, и едет в сторону дома Харрингтона, потому что не один раз проезжал мимо в попытке найти в Хокинсе хоть что-то симпатичное, так что прекрасно знает, где он расположен. — Господи, чувак, что ты слушаешь? — Харрингтон открывает свои красивые глаза, чтобы сморщиться и посмотреть на стереосистему в его машине как на что-то очень неприятное. — KISS, — выплевывает Билли, наслаждаясь тем, как губы Харрингтона изгибаются. — Звучит ужасно, — говорит он, бросая взгляд за окно. Билли смеется, ничего не может с собой поделать. Вот так, пригласи парня в свою машину, а он скажет, что у тебя ужасный музыкальный вкус. — Что играет в твоей машине, красавчик? — спрашивает Билли, наблюдая за ним краем глаза. Харрингтон пожимает плечами, без особого интереса следит, как знакомые дома проносятся перед ним, приближая его к собственному. — Радио? — Ты знаешь, KISS тоже крутят по радио, — Билли бросает взгляд в другую сторону от Харрингтона, не представляя, почему они говорят о музыке или говорят вообще. Харрингтон щелкает по системе, переключая песню, и повторяет так трижды, пока не понимает, что вся кассета состоит из одного набора песен. Тогда он возвращается обратно и откидывает голову назад, видимо, желая оказаться где-то вне машины Билли. Они подъезжают к дому в конце улицы, большому, больше, чем любой дом, который Билли видел в Хокинсе, и Харрингтон издает тихий разочарованный вздох, как будто не знал, что все это время они держали путь до его дома. Хорошо. Билли наблюдает за тем, как он возится с ремнем и явно никуда не спешит. — Что, твои родители дома и будут злиться, что ты поздно? — предполагает Билли, как единственное разумное объяснение, которое приходит ему в голову. Харрингтон переводит взгляд от своего дома к Билли, на его губах формируется что-то лишь смутное похожее на улыбку. — Нет, они в Вашингтоне. Спасибо, что подвез, Билли. Он, наконец, хватается за ручку и толкает дверцу, чтобы выйти из машины. Билли чувствует, как вопрос формируется и желает соскользнуть с его языка, но он удерживает его за зубами. Они не друзья и нет причин, чтобы его заботило, почему Харрингтон не хочет возвращаться в собственный дом. Дорога обратно занимает полчаса. Их потрепанный дом на Черри-Лэйн находится в другой стороне города, и Хокинс недостаточно маленький, чтобы доставить его туда за пять минут. Он возвращается позже комендантского часа, самого унизительного правила Нила для него, и встречается с тем, что его ждет за белой деревянной дверью. Добро пожаловать домой, Билли. Добро пожаловать домой.