Надкусанная галета

— Если верить этой статье, ты просто прирожденный доминант, — говорит Мишка на следующий день, подталкивая Олегу свой телефон. На экране у него открыт небезызвестный сайт БДСМ, Олег даже на нём пару раз сидел. — Весь из себя такой внимательный и заботливый, за безопасность там, добровольность, всякое такое. Типа старший покровитель. Мишка сидит рядом у подножья дивана, обложившись кусками нового выпуска «Вокруг Света», который он уже разодрал на отдельные статьи, и терпеливо ждёт когда Олег закончит со своей курсовой, задержанной на целую неделю. Она почти готова, остаётся доделать оформление текста, и потому Олег, развалившийся рядом с ноутбуком, готов вполуха слушать. Олег послушно берёт в руку телефон, листает полузнакомый текст. Его он уже видел, и даже не раз. Может быть потому, что по известному запросу этот сайт выпадает одним из первых, а может потому, что написанное слишком тешит Олегово самолюбие — почему бы не перечитать. — Ага, я знаю. Мне говорили, — срывается у него с губ, прежде чем он успевает подумать. В эту секунду Мишка мелко передёргивает плечами. В его глазах появляется что-то безнадёжно-острое, и сам он весь как будто бы сжимается, сворачивается в себя, хотя внешне ничего особенного не происходит. Олегу мерещится захлопнувшаяся раковина. Но Миша не уходит и не уносит свою безнадежность куда-нибудь в глубины квартиры. Наоборот, он вдруг придвигается ближе, так, словно неожиданно очень замерз. Упирается лбом себе в коленку. — Иногда я забываю, что ты настолько старше, — говорит он при этом тихо. — И что у тебя уже очень много всего было. Олег не знает, что ему на это сказать. Иногда он и сам очень жалеет, что старше на десять лет, и о том, что многое ему уже не дано пройти впервые. Там, где для Миши новизна и увлекательный новый опыт, для Олега — уже проторенная тропинка. И это часто обидно. Обидно, что нельзя разделить всё это с Мишей, обидно, что многое привычно, обидно, что воспоминания о первом опыте сейчас смутные и почти неосязаемые. А иногда, намного чаще, он рад. Рад, что знает, что и как ему делать, что предпринять, как себя вести. Года ленивого опыта сформировали свои принципы, понятия, знания, характер, решения, и на всё это сейчас можно опираться с Мишей. И это легко. Может быть именно поэтому Мишу ему порой настолько легко понимать. — В свои шестнадцать я был непробиваемым пеньком, — говорит Олег наконец. — Шатался чёрт знает где, чёрт знает с кем, в голове — даже не ветер был, сплошной вакуум. Не знал, чего хочу, да и не хотел как будто бы вообще ничего. Ты бы не стал с тем мной встречаться. Взвешивает ещё кое-что. Добавляет: — Если бы мне не надо было за племянником смотреть, фиг знает, что бы со мной стало. Может скурился бы. А так нельзя было. Пока со школы приду, пока его заберу, накормить-напоить, смотреть, чтобы не убился нигде, вокруг дома выгулять. Сестра самое раннее к семи приходила, вот я с ним и занимался. Потом — на гулянки, с семи до двенадцати. И опять домой, потому что назавтра — школа, Пашка, садик его, накормить, одеть… Ну, понимаешь. Я тогда даже не читал ничего особенного. Херней какой-то занимался. Мишка оборачивается к Олегу, внимательно-пронзительно на него смотрит. Так долго, что в конце-концов Олег начинает теряться от этого прямого взгляда. — Что? — Я хотел бы, чтобы ты был моим дядей. Олег вспоминает их разговор после Мишкиной драки. Про Мишкины детские мечтания, про сокровенные желания. Что-то ему подсказывает, что Миша говорит это только потому что знает: он поймёт правильно. Олег вздыхает. Глубоко в грудине, где-то за рёбрами, у него шевелится и жжётся стыд за за себя десятилетней давности. — Не стоит. Я был хуёвым дядей. И это не отговорка, это реально так. Мне тогда очень свободы хотелось, что-нибудь своё мутить, а я был к Пашке привязан. Ну, и злился на него, хотя он-то вообще ни в чём был не виноват. Срывался. Один раз в песочнице его забыл. Мишкины глаза округляются. От этого внутри жжётся ещё сильнее, но врать ему Олег упрямо не хочет. Пусть знает, что он не настолько идеальный, как ему нравится думать. Найденная им статья, которая до сих пор светится на экране мобильного, кажется в эту минуту откровенной глупостью. — А сейчас Паша что? — спрашивает Миша. — Говорит, что ничего этого не помнит. Может специально, а может, и правда. Я не знаю. Мишка щурится, постукивает ногтями по оправе очков. Взвешивает, обдумывает. Уточняет: — И сейчас не обижается? На этот вопрос Олег не знает точного ответа. Он вспоминает прошлые выходные, когда видел Пашку последний раз, что и как он говорил, как смотрел, как реагировал на Олега. Пытается свериться с реальностью. — Мне кажется нет. — Тогда может не всё так страшно? — предполагает Миша. — Может и так, — Олег оглаживает его светлые волосы и замечает: — Только это не отменяет, что в свои шестнадцать я был говном. Кажется, Миша всё равно ему не верит до конца. Может, думает, Олег привирает или утрирует. А Олег наоборот, многого не стал ему сейчас рассказывать. Про то, как он однажды не забрал Пашку из садика вовремя. Не потому что забыл, а потому что тупо устал им заниматься и все эти несколько часов пролежал на полу в пустой квартире, пока у него не начала отваливаться спина; как сходил за ребёнком аккурат перед приходом Тани, но только затем, чтобы она ничего не узнала; как Паша к нему вышел, размазывая слёзы на зареванном лице. Как рявкал на Пашу за всякую ерунду, за пролитую воду, за разбросанные игрушки, и племянник весь испуганно пережимался от звучания его голоса. Как отказывался ему читать сказки, только потому что Паша очень этого хотел. А у самого Олега внутри всё поднималось от злобы — он тоже много чего хотел! Быть свободным, например. Гулять ходить, когда зовут, а не когда есть время. Не суп варить, а гамать в какой-нибудь Варкрафт. Как однажды… нет, про это даже думать не хочется, не то что говорить. Стыд застревает в горле. Конечно, вина тут была Танькина в первую очередь. Это она после развода скинула ему сына и поскакала делать свою великую карьеру бухгалтером, штурмовать крепость цифр и брать осадой начальника. Но он почему-то, вместо того, чтобы ругаться с ней, третировал маленького Пашу. И сейчас это было очень больно. Миша подбирается к нему ближе. Иногда Олегу кажется, что он может точно предугадать, что Мишка спросит в следующий момент. Особенно когда он весь подрагивает от нетерпения. — А отец? Он тебя… — вздох — … наказывал? Олегу не очень хочется и об этом рассказывать. С отцом у него не самые лучшие отношения, хотя он никогда не уходил из семьи, был рядом и под боком. Заботился о нём, деньги давал на всякие нужды. Но всё как-то вскользь, словно его не видел. Олегу всегда казалось, что Таню он любил куда больше — она была у него красавицей-дочкой, маленькой принцессой, даже когда ей стукнуло за тридцать, его первым ребёнком, его надеждой. Олега он тоже любил, но как-то по-другому. Словно Олег должен эту любовь заслужить, стать лучше там, выше, быстрее, получить хорошее образование, начать свой бизнес или ещё как-то мощно выдвинуться. Или вон хотя бы в школе хорошо учиться, когда он ещё ходил в школу. Поэтому и рассказывать о том, как он Олега воспитывал, не очень хочется. Миша не понимает до конца, как это было, у него всё преломляется через призму его собственных желаний. Отца у него не было, поэтому он будто бы оторван от реальности. Но глаза у Мишки так ожидающе задорно блестят, что Олег не может ему отказать. Не сейчас. Тем более, он всегда может выбрать, что ему рассказывать, а что нет, правда? — Он меня практически не порол, — говорит Олег, устраиваясь поудобнее в кресле. — За всё время раза, может, три было, когда я совсем хуйню творил. Это я тебе, может, потом расскажу. Но у него был период, когда он вдруг решил, что я качусь куда-то не туда, слишком плохо учусь и с такими знаниями вообще никуда и никогда не поступлю. И решил за меня взяться. Мишка наблюдает за ним, как завороженный, весь вытягивается-придвигается, словно не замечает, что и так уже сидит на краю дивана. Обрывки статей сыплются у него с коленей, толкнутый коленом журнал захлопывается сам по себе. Олег невольно чувствует себя заклинателем змей. — Уроки у тебя проверял? — спрашивает Мишка. — Знакомо? — Олег не удивится, если Мишкина мама до сих пор проверяет его домашнее задание. Даже если не понимает больше половины. — Ну вот и у меня. В седьмом классе каждый день, после работы. И ещё дневник. На меня это всё не особо действовало, так что это всё в конце-концов его доконало. У него голос ещё был такой… командирский, гортанный. Некоторое время он тратит на то, чтобы вспомнить, как именно звучал голос отца. — Отвратительная учё… Нет, не то, высоковато. Олег откашливается, делает над собой усилие и голос проваливается в глубину тела. Как будто говорит не один Олег, а всё его существо. — Отвратительная учёба! — пародирует он. Отрывисто, зло, громко. Похоже настолько, что у Олега самого бегут от шеи ниже толпы щекотных мурашек, а в животе поселяется лёгкий испуг. Ему даже приходится встать, потому что развалившись в кресле, разговаривать таким голосом не с руки. — Отвратительное поведение! Его голос гремит и заполняет комнату. Надо же, а он даже не знал, что, оказывается, так может. И Миша, кажется, тоже. Глаза у него круглые и испуганные, он подрагивает и втягивает голову в плечи. Но этот жадный, неотрывный взгляд продолжает преследовать Олега. Наверное, только из-за него он и продолжает эту спонтанную игру. — Мне твой дневник в руках стыдно держать, не то что читать, что там написано, — продолжает разносить он. Кому-кому, а Мишке такое слушать точно в новинку. — Умный парень, а делаешь из себя дебила последнего. И коротко, резко бросает: — Встань! Миша сглатывает, не глядя смахивает и статьи, и телефон с колен в сторону. Он слишком медлительный. Олег прекрасно знает, как повёл бы себя с ним его отец. Он хватает Мишу за локоть — не больно, скорее просто грубо, и потому обидно, — и сам нетерпеливо поднимает его с дивана. Мишка пошатывается, но беспрекословно подчиняется. Он выглядит так, словно скажи Олег ему сейчас же снять штаны и лечь под ремень, он это тут же исполнит. Кролик, загипнотизированный удавом. Делай с ним что хочешь. Но порки в этом в воспоминании не было. Было нечто другое, унизительное по своей сути, но то, что Олег уверен, Миша тоже хотел бы услышать. И прочувствовать. Он понижает голос на несколько тонов, но приказные нотки из него никуда не деваются. Они только усиливаются, катаются в воздухе стальными шариками: — Неси ремень, сейчас же. Шкаф, вторая полка. Миша бросает на него испуганный взгляд, но делает эти несколько шагов, мелких и невнятных, как будто он не до конца уверен в том, что ему действительно это приказано. Олег складывает на груди руки, подстёгивает: — Ну? Миша открывает шкаф. Из него, конечно, тут же сыпется скомканная одежда, носки и футболки валятся неопрятными комками на пол. В любое другое время Мишка бы выразил своё «фи» негодующим фырканьем и принялся бы всё это добро сгребать, но сейчас он будто не замечает образовавшегося бардака. Рука его слепо шарит по полке. — Левее! — выстёгивает Олег его голосом, и Мишка вздрагивает. Нашёл! Оборачивается с длинной рыжей полосой, зажатой в кулаке. В его руках ремень как орудие наказания выглядит дико. Олег подходит к стене, подцепляет криво висящую картину, изображающую закатный лес. Она держится на одном лишь гвоздике, кое-как. Когда он сюда переезжал и устраивался, успел её четыре раза уронить. Гвоздик на месте. — Вешай, — командует Олег. Добавляет: — Чтобы смотрел и помнил, что к чему. И Миша, конечно, послушно вешает. Зацепить пряжкой гвоздик ему удаётся далеко не сразу, попытки с третьей-четвертой, но в конце концов всё получается, и серую стену пересекает кожанно-рыжий мазок. Некоторое время они на него смотрят, и Миша тяжело и часто дышит. Потом тихо спрашивает: — А что было дальше? Олегу его порадовать нечем. — Он так провисел часа три, — говорит он своим обычным голосом. — А потом мама пришла со смены в больнице, увидела эту картину и сказала, что подобные инсталляции будут висеть только через её труп. Таня рассказала, что пока меня не было дома, они ещё с отцом на тему моего воспитания поругались, а потом вся эта ерунда с проверкой дневников закончилась. Мама спросила, что мне интересно, наняла по этим предметам репетиторов, а на всё остальное попросила просто не забивать. Олег невольно думает на то, насколько это не похоже на Мишкино детство. Ну, по крайней мере по тому, как рассказывает о нём сам Миша. Наверное, Мишку тоже тяготят собственные воспоминания, потому что его нос начинает морщиться, как шкурка сушеного финика. А Олег думает о том, стоит ли снимать ремень, или пусть ещё повисит для антуража? Смотреть на него неприятно, вызывает не самые счастливые ассоциации, но раз это не для него, а для Мишки, то почему нет? — Олег, а вот всё-таки, за что ты мог бы меня выпороть, если бы прям пришлось? Вопрос не становится неожиданным. Ещё вчера вечером, когда Мишка пытался отобрать у него сигарету, а потом спрашивал, как Олег отреагирует, если Миша закурит, он уже знал, что вопросы продолжатся. Что они будут следовать один за другим, пока Мишка не докопается до самой сути. Да, Олега абсолютно не смущают Мишкины увлечения, и он даже их понимает, как понимает, например, суть футфетиша или ролевых игр. Более того, он даже сам закономерно начинает наслаждаться своей новой, и привычной, и непривычной для себя ролью. Никаких проблем, абсолютно. Кроме одной. Кажется, сам Миша практически не разделяет реальность и игру. И это, если честно, напрягает. Когда тебе так доверяют, вверяют в руки право судить и вершить правосудие, очень легко однажды очнуться с осознанием, что ты заигрался. Ведь так легко самообнуться красивым «но он же хочет этого сам», не правда ли? — Честно? — Олег всё-таки снимает ремень с гвоздика, решив, что тут ему не место, начинает сворачивать из него тугую улитку. — Ни за что бы ни стал. Только в качестве игры. Конечно же, этот ответ Мишу не удовлетворяет совсем. Олег чувствует его цепкие пальцы у себя на рукаве. — А если бы я перебежал шоссе? Или, скажем, занялся зацепингом? А может… Олег резко разворачивается, отпуская длинный хвост ремня. Кожа тут же выпрямляется. Впервые с начала апреля ему становится по-настоящему страшно. Понятно, что просто Мишка перебирает всё подряд в попытке нащупать точку невозврата, поймать его реакцию, посмотреть, что будет, но вдруг он и правда способен на что-то подобное? Конечно, он рассудителен не по годам, и осмотрителен, и куда аккуратнее Олега… Но жизнь уже показала, что в чём-то он правда умный, а в чём-то выкидывает кульбиты лет на двенадцать. Одна его сомнительная переписка с тем дядькой чего только стоит. — Не смей проверять! — то ли говорит, то ли рявкает он, и уловив смеющийся Мишин взгляд, осекается. Попался, блять. Мишка же этого и добивался. А теперь он знает, что эта тема Олега действительно цепляет. Каков шанс, что он не пойдет и не опробует этот способ получить желаемое? Откуда-то, будто извне, появляется настойчивое, злое желание воспользоваться зажатым в руках ремнём. У Олега перед внутренним взором даже очень явственно предстает возможная сцена, тело напрягается, зная, что ему в таком случае делать: схватить, навалиться, ткнуть носом в диван, сложить петлю пополам… Взмах. Он смаргивает снова и снова это наваждение, сопротивляется ему. Внутри поднимается и медленно опадает бессильная ярость на себя самого. И на Мишу, который смеет соблазнять его ярость. — Не смей меня провоцировать, — чеканит он резко, вкладывая в голос всю свою серьёзность, весь свой страх, чтобы до Миши дошло, что всё по-настоящему. — Выкинешь что-нибудь подобное, я тебя и пальцем не трону, понял? Миша перестает смеяться. Искристый взгляд сменяется на разочарованный. В нём, если Олег правильно разглядел, на секунду мелькает даже испуг. — Понял, — вздыхает он понуро. — Не буду. Ненадолго задумывается. И когда Олег уже шагает к шкафу, чтобы закинуть туда рыжую полоску, догоняет его новым вопросом: — А своего племянника ты бы за что-то из этого выпорол? Ремень, отброшенный как ядовитая змея, звякает о дальнюю стенку шифоньера. Олегу не очень хочется вмешивать сюда ещё и своего племянника, но он все же отвечает: — Зависит от степени опасности и уровня моего бессилия. Может и выпорол бы. Голос Миши звучит озадаченно: — А в чём разница? Его жальче, если убьётся? Олег невольно вздыхает. Его потихоньку отпускает. Настолько, что хватает сил сделать несколько шагов к Мишке, и прижать его, ткнув мордашкой себе в футболку. — Да нет же, дурень. Для Пашки получить по жопе — это правда наказание, и он его точно не желает, можешь мне поверить. А тебя я, получается, таким образом награжу за глупость — сделаю так, как ты хочешь. И в чем логика? Миша стоит не двигаясь, не отпихивает его, и не фырчит, и Олег взвешивает слова, думает, стоит ли говорить и другое, важное, или Мишка опять переврёт и перевернёт все его слова у себя в голове. Решается: — Да и потом, у нас с тобой совсем другие отношения. У нас по факту нет иерархии, и я тобой не командую. Что-нибудь подсказываю, может, советую, но только потому что у меня опыта чуть-чуть побольше. Понимаешь? Миша невольно вздыхает, смыкая руки у него за спиной. — Ага. Олег качает головой. Ему кажется, что ничего Миша не понимает на самом деле. А может он тут не прав? Да, Мише почти семнадцать, но может Олег требует от него слишком много? Что такого страшного в том, что Олег действительно займёт роль старшего? Ну будет немного командовать, ладно. Не наворотит же он чего-то совсем не того? И всё равно, это плохо укладывается в голове. Миша кажется Олегу куда совершеннее, чем он сам. А значит и сама идея быть «над ним» кажется дикой по одной своей сути. Он не выдерживает, протягивает руку, поглаживает светлые волосы. От нахлынувшей нежности у него почти сводит кисть. — А я вот не понимаю, — говорит он наконец. — Почему ты просто напрямую не попросишь тебя выпороть? Ты думаешь, я без повода буду недостаточно жесток? Он вспоминает вчерашний разговор про траву, своё навязчивое беспокойство и думает, что в своей способности быть жестоким он практически не сомневается. Хотя с Мишей это, конечно, будет непросто. Но он справится, особенно если будет помнить зачем это и для чего. — Ну как ты не понимаешь?! Мишка уходит из-под его руки, но объятий не размыкает. Олег совсем рядом видит его внимательный взгляд: — Ты мне предлагаешь веганские булочки без глютена. Игру понарошку. Я всё время буду помнить, что всё это фуфло. — В прошлый раз тебе вроде бы всё понравилось. Что, тоже фуфло? — спрашивает Олег с лёгкой обидой. Мишка улавливает его интонации, и щеки у него розовеют. — Не фуфло, — признает он после недолгой паузы. — Но там другое было. А тут… Я хочу, чтобы страшно было до дрожи в коленках. Чтобы я знал, что никак это изменить не смогу, вообще… Только подчиниться. Олег горько усмехается и чмокает Мишу в нос. Никогда ещё он так остро не чувствовал, что Мишка маленький, как сейчас. Он не знает, что реальность и фантазии — не одно и то же. Что-то, о чём Миша сейчас так упорно мечтает, в реальности может оказаться настолько больно, страшно и жутко, что отобьёт в дальнейшем всё желание на эксперименты. А заодно и тягу к нему, к Олегу, как к источнику этой боли и страданий. Забудется и то, что он сам просил такую порку, и что хотел по-настоящему… И не будет больше их отношений. Олег снова чмокает Мишку в нос-финик. И сжимает чуть сильнее, чувствуя как под ладонями шевелятся крылышки-лопатки. — Дай мне немного времени, ладно? Я хочу обдумать то, что ты сказал.