oddinary

Кофе горчит, оставляя после себя тошнотворное послевкусие. Хана мутит, он смотрит в одну точку за окном, вливая в себя третий по счёту стакан растворимого кофе. В небольшой кафешке, где он остановился, другого и не было, все это знали и понимали, даже если вывеска гласила «айс американо», «эспрессо» и прочее. Чай тут тоже был отвратительный, пакетированный, а рамён переваренный и горчащий некачественными специями на языке. Кафешка, надо сказать, была самой дешёвой и такой же неприятной, как и состояние Джисона. Может быть, именно поэтому он её и выбрал, мазохистично добивая себя. Скорее всего. Он всегда так делает. Хозяйка шипит где-то в подсобке на единственного работника этой забегаловки, снег за окном постепенно перерастает в буран, а виски пульсируют головной болью. День паршивый, как и вся прошедшая неделя настолько, что впору только удавиться где-нибудь в переулке среди мусора и бродячих животных. У тех-то и то мозгов наверняка будет побольше, чем у Хана, испортившего себе жизнь за каких-то пару дней. Он залпом допивает подобие кофе, морщась от привкуса тухлых тряпок, и сминает стаканчик, направляясь к выходу. Владелица кафешки прослеживает за ним взглядом, говоря что-то неприятное вслед, но Джисон игнорирует её, выкидывая картон в урну. Он шмыгает носом, кутаясь посильнее в шарф, и улыбается снегу, выходя на улицу. Тот почти сбивает его с ног сразу же, заставляя от паники забыть как дышать и начать задыхаться. Идиотизм. Снег заметает неглубокие следы от массивных ботинок и, как бонус, задувает Хану в куртку. Он вздрагивает, ведёт плечами и вздыхает, растапливая застывшие на шарфе снежинки. Добраться сейчас до метро – задача не из простых, особенно когда вокруг видно не дальше собственного носа. Идти привычным заученным маршрутом, пока мозг отключается, – обыденность. Поверить в то, что они с Хёнджином рассорились – нонсенс. Хёнджин для Хана всегда был чем-то… слова с трудом подбираются, потому что Джисон слишком влюблён в парня и найти то самое определение просто не может. Хёнджин для Хана особенный, всегда самый идеальный и лучший, неоспоримо превосходный. Он как солнце на фоне тысячи звёзд на небосводе, такой исключительный и единственный, неповторимый. Он таинственный, открыто-закрытый и хрупкий, весь из себя артистичный и похож, скорее, на Джоконду, чем на одну из холодных мраморных статуй Микеланджело или Рафаэла Санти. У Хана пальцы подрагивают, а в глазах искры от одного только существования Хвана рядом с ним. Это почти похоже на одержимость, но он не одержим ни разу, только бесконечно влюблён. Влюбиться в Хёнджина просто, как дважды два, и так правильно, словно он создан исключительно для любви и обожания. Им нужно восхищаться, о нём нужно заботиться и для него нужно жить. Джисон, тоже творческой души человек, посвящает ему свои песни, пишет лирики только о любви к нему и даже мелодии выходят воспоминаниями о близости. Хёнджин – его муза, так удачно и так снисходительно нашедшая его в самый застойный и ужасный период его жизни. И с ним Хан расцвёл, стал жить. Ссора с Джинни, его Джинни, ощущается похуже метели, в которую он попал. Она ощущается болезненно остро и холодно, так отвратительно холодно и одиноко. Она ощущается виной и грузом на плечах. Она ощущается ужасно потому, что они оба проблемные, травмированные и слишком упёртые, слишком похожие друг на друга в этом своём манямирке. И это служит отправной точкой к расколу, к воздвигаемым между ними стенам и к шипам, начавшим расти. Они закрываются мгновенно, шипят как коты друг на друга и ведут себя как дураки. Джисону очень хочется замёрзнуть прямо посреди полупустынной улицы, чтобы не чувствовать ничего и чтобы умереть. Он кусает ткань шарфа, пока слушает симфонию зимнего Сеула, и пыхтит, хохлясь, словно воробей. Ему до разрывающей сердца тоски не хватает Хёнджина рядом. Ну, или хотя бы в телефоне, чтобы слушать его голосовые на десятки минут и улыбаться рассказам обо всём на свете; чтобы вникать в песни в плейлисте на споти и разбирать их по строчкам, ища то самое проникновенное, из-за чего Хван выбрал именно эти, а не другие. Грудь сдавливает отчаянием, а глаза щиплет от надвигающихся слёз. Хан прячется в метро, пишет единственному другу о том, что направляется к нему, и трёт краем рукава глаза со злостью. Он устал, у него уже хронический недосып и ненависть к себе, а ещё отвратительная работа и просто невыносимые коллеги. В вагоне метро душно, тесно и плохо, но это всё меркнет по сравнению с тем, какая буря вьётся в душе, медленно рассыпающейся на осколки в груди. Джисон идиот и тупица, он такой трус и эгоист. Чан открывает дверь после первого же звонка, окидывает отечески заботливым взглядом и помогает раздеться, стряхивая снег за порогом квартиры. Берри выбегает на шум и радостно виляет хвостом, встречая старого знакомого: трётся о джинсы, лижет руки и замёрзшее лицо, тяфкает мягко и греет, стоит Хану усесться на диване. Чан улыбается ей, воркуя, и предлагает Джисону чай. Тот просит просто горячую воду. В интерьере бановской квартиры легко ощутить себя немного лишним, но вместе с тем противоречиво на своём месте. Джисон больше чувствует первое, чем второе, пока гладит собаку в своих руках и поджимает губы, собирая все слова в черепной коробке. Он начинает с малого и дальнего, рассказывает с паузами и тихо, перескакивая с мысли на мысль. Крис не торопит, не перебивает, слушая внимательно и изредка кивая. Он смотрит с беспокойством и внимательно следит за нитью разговора, собирая её в понятый клубок рассказа, словно раскрывая для себя всю полноту картины произошедшего. Осуждения и непринятия в его взгляде нет, он ощущается больше поддерживающе, а потому Хан раскрывается перед ним почти до костей и сердца, выворачиваясь наизнанку и шмыгая носом всё чаще. Серость за окном, перетёкшая в тусклость вечера, угнетает, но создаёт нужную для Джисона атмосферу. Он рассказывает всю подноготную и тяжело выдыхает, будто пробежал кросс, когда заканчивает вскрывать себя. Из него, по его представлениям, уже торчат органы и сломанные кости, льётся на паркет алая кровь, впитываясь в зелёный ковёр и портя его (о чём он незамедлительно и говорит Чану, выдавая под конец нервный смешок). У Джисона вообще метафоры складываются как-то сами собой, а ассоциации, как и рифмы к словам, рождаются ещё задолго до основной мысли. И это привычно, знакомо как ему, так и Чану, проторчавшему рядом с ним большую часть его жизни. Он Хана читает получше открытой книги, но всё равно не лезет дальше безмолвно разрешённых страниц, оставляя все чужие скелеты в шкафу, а тараканов – в забитой черепной коробке. Вскрытие души заканчивается вредными снэками, литровой бутылкой колы зиро и разделённой на двоих жестяной банкой слабого ягодного пива, от которого Джисон всё равно морщится. Его развозит быстро и конкретно, отчего Крис только посмеивается и растрёпывает чужие волосы, укладывая спать непутёвого замёрзшего друга в свою кровать. Берри ночует вместе с ним, стойко терпя тихие всхлипы и крепкие объятия, но под утро сбегает к своему хозяину, ища спокойствия после почти бессонной ночи. Хан же под утро выглядит натуральным трупом, уже потерявшим прошлым вечером душу и теперь теряющим тело. Он долго приводит себя в порядок в ванной, стоит под ледяными струями воды и собирается с мыслями вновь. Вчера Чан дал ему дельный совет и было бы просто грехом не прислушаться к нему, потому что иначе хёну опять выслушивать о его страданиях. Джисон запирается на чужом балконе, тянет носом запах сигарет этажом ниже и открывает список диалогов, находя нужный контакт. Только вот, спустя кучу времени, что Хан проводит на холоде, вдумчиво печатая текст-извинение, сообщение просто не отправляется. Красный восклицательный знак возле простыни текста заставляет парня похолодеть внутри, а после судорожно набрать номер и поднести телефон к уху. Длинные гудки давят на мозг. Трубку не поднимают, зато робот приятным женским голосом говорит о том, что контакт недоступен. Но такого ведь не может быть? Хёнджин всегда держал при себе телефон, никогда его не отключал и мог разве что только не брать трубку, игнорируя звонок. Но вот Джисон здесь, пытается дозвониться до своего, уже бывшего, парня, и нервничает всё больше, сгрызая кожу на губах и ногти на руках. Когда Чан стучит в дверь к продрогшему изнервничавшемуся Хану, того внезапно осеняет одна очень горькая мысль. Хёнджинни его заблокировал? Просто настрадался с ним и кинул в чс, наверняка тихо плача в комнате от безвыходности и обиды. Он пулей вылетает с балкона, выпрашивает от опешившего и переживающего Криса телефон, а после наизусть набирает знакомый номер и вслушивается в гудки. Они звучат идентично тем, которые были в его телефоне, но в этот раз осознание того, что на этот звонок ответят, делает их какими-то глухими. Сонное и немного невнятное «Чан-хён?» вызывает дрожь. Правда, в следующую секунду атмосфера меняется на тяжёлую, потому что Джисон говорит: «это не Чан-хён, Джинни. Это я». Звонок сбрасывают, а после на телефон приходит сообщение, просящее Чана больше не давать звонить со своего номера, иначе он тоже полетит в чс. У Джисона где-то под рёбрами сердце превращается в стеклянную крошку.