oddinary

Иногда Сынмин не знает зачем он существует. Он смотрит на других, смотрит на своих хёнов и видит что-то выдающееся, что-то совершенное, что-то восхитительное. Они все звёздами сияют в глазах маленького Минни, мерцают так ярко и так ослепительно, даже если сами этого не замечают. Их хочется коснуться, хочется склеить осколки собственной души в зеркало и показать им себя, чтобы они все поняли, что достойны лучшего. Свой же свет он не видит, как не видят его и другие. Они улыбаются, гладят по голове, говорят тёплые слова, но что-то сквозит в их голосах, проглядывается в их взгляде, от чего у маленького Минни трещины по сердцу. Маленькому ребёнку трудно склеивать своё хрупкое сердце, потому что у него нет подходящего клея, нет терпения и умений для такой кропотливой работы. У него есть он сам и восхищение к своим старшим, так красиво выглядящим в его глазах. Сынмин бережно хранит все кусочки разваливающейся души глубоко внутри, прячет их от остальных и совсем не выглядит как пустая оболочка. Он вынужденно научился быть не-собой, научился мимикрировать под обстановку и выдавать нужное для общества. Сынмину всего семь, но он уже – руины. Мама хвалится своим соседкам и подружкам, говорит, что её маленький сынок такой взрослый, так хорошо понимает всё, что ему говорят. Что он молодец, пусть даже и не отличник, не активист, не первый хоть где-нибудь. Папа хвалится коллегам и родственникам, говорит, что его маленький сынок настоящий мужчина, умеющий брать на себя ответственность и слушающий их с мамой. Старшие братья и сёстры хвалятся своим друзьям и учителям, что их маленький братик такой серьёзный, не лезущий к ним без дела и никогда не закатывающий истерик. Сынмину же хвалится некому и нечем. Только, наверное, небольшой коробочкой где-то в глубине, наполненной осколками себя. У него нет личности, нет индивидуальности и нет ничего. Он весь – неумело собранное панно из других, пока ещё держащееся на месте собственного «я». Он весь – отражение каждого, кто был в его жизни, совокупность всех удобных и хороших черт. Он весь – что-то среднее, что-то неидеальное, что-то едва ли целое и выделяющееся. Быть никем оказывается просто. В младшей школе никто этого не замечает, в средней – принимают на веру придуманные хобби и увлечения, в старшей – даже не пытаются заглянуть глубже, пользуясь поверхностным. И Сынмину почти легко. Он – никто, поломанный человек, неправильная личность, не появившаяся индивидуальность. Он просто песчинка на фоне всей Вселенной, и эта фраза даже не вгоняет в ужас и панику, потому что да, он – какая-то крупица, пылинка, атом. Быть никем просто, потому что ты не сжираешь себя ненавистью к своему существованию, ты не гордишься ни одной своей чертой несуществующей личности, ты не относишься к себе как к среднему серому классу. Ты – пустота на ножках. Чёрная дыра среди людей, засасывающая каждое слово и каждый взгляд, каждый образ, после повторяющий это, словно эхо. Ты не можешь себя любить, потому что тебя, как такового, нет. Ты не можешь себя ненавидеть, потому что тебя, как такового, нет. Ты не можешь ничего, потому что тебя, как такового, нет. Ким Сынмину двадцать три, а он всё ещё пустой, всё ещё живущий машинально, по привычке. В шесть утра он просыпается, умывается и ест, собирается; в семь утра он едет на работу, стоя в пробках и смотря в окно из автобуса; в час тридцать у него получасовой обед с коллегами и обсуждение рабочих моментов; в двадцать один ноль ноль конец рабочего дня и поездка на метро домой; в двадцать два пятнадцать поздний ужин чем-то лёгким и простым, а после сон. У него нет каких-либо амбиций, нет мечт и надежд, нет целей. Единственное, что однажды появляется в его жизни, это желание. Желание, чтобы когда-нибудь это всё закончилось. И, когда в привычное чёрно-белое автобиографичное кино Сынмина врывается какая-то яркая краска, он думает о том, что та не проживёт слишком долго. Чонин слишком светится, как светились когда-то и все старшие в воспоминаниях маленького Минни. Он смотрит на мир с улыбкой, являя прекрасные ямочки на щеках, и хочет подарить всем любовь. И Киму почти жалко, ведь Чонин рассыпется на крошки, разрушится также, как когда-то и он. В оптимистичном и немного неловком Чонине он видит маленького себя. Видит ту же мягкую улыбку, видит как тот молчаливо интересуется всей серой массой будних дней Сынмина, видит милые и маленькие привычки, которые делают его ещё очаровательнее. Он не сломлен, выжил как-то среди жестоких рамок и бессердечных людей, смог напитаться тем теплом и любовью, которую когда-то хотел и сам Сынмин. В груди что-то пытается двигаться, пытается шевелиться противным червячком зависти, но Ким не может как-то по-настоящему завидовать Чонину, потому что он практически ничего не чувствует. В нём есть сожаление того, что его жизнь была сломана ещё до его рождения, есть спокойствие от того, что новому знакомому достался весь объём необходимого, и немного тупой ноющей боли где-то в районе предполагаемого сердца. Они сближаются. Ян рассказывает о каких-то сюжетах из комиксов, о просмотренных фильмах, о покупках новых вещей и необычной еды, о поездках в музеи и парки, о чём-то ещё, таком же интересном и эмоциональном, как и он сам. Сынмин чаще слушает, кивает, отвечая каждый раз, что не пробовал, не смотрел, не читал, не видел и не был. Он усмехается каждый раз, когда два по-детски округлившихся от удивления глаза смотрят на него. Его новому знакомому непонятно, как можно жить в таком большом городе и чего-то не знать, ведь эта вещь так популярна! А у Сынмина из популярного спад акций их компании, отказ повышать заработную плату, цены на еду в магазине и желание утопиться в ванной. Чонина хочется спасти из этого унылого и гниющего мира. Увезти куда-нибудь подальше, показать все чудеса яркой стороны планеты, вверить в руки любящих людей и дать ему ту самую вдохновляющую надежду, чтобы только этот огонёк в глазах не пропадал. Потому что Ян ещё ребёнок, ещё хранит в груди то тепло и верит в добро. И, возможно, это всё аура Сынмина или его пожизненное, тотальное невезение, но в один из дней он видит то, чего бы не хотел видеть никогда. То, за что бы, если честно, умер не раздумывая. Он видит разбитого Чонина. Тот плачет, тихонько хнычет в свои ладони, подрагивая и пытаясь спрятаться от всего мира. У него нет огоньков в глазах, только вселенская бездна и боль, скрытая под пеленой горьких слёз. У него нет той улыбки с ямочками, только искусанные и потрескавшиеся губы, исказившиеся в болезненной гримасе. У него нет той атмосферы детства и радости, только горечь и печаль, которые почти можно потрогать руками. Этими самыми руками, которые сейчас прячут слегка опухшее лицо, которые все в ссадинах и порезах, которые крупно дрожат. А потом оказывается, что разбили Чонина люди. Дети. Издевались над бездомной кошкой, забили камнями насмерть, а потом попытались забить ещё и Яна. И сердце ёкает не от жалости к беззащитному животному, хоть Киму и чертовски жаль это существо, а от сочувствия к чужой уничтоженной вере в людей, в справедливость и человечность. И это то, чего у Сынмина никогда и не было, но что он так хотел помочь сохранить в другом человеке. Всё это так иронично напоминает рассказы верующих про Иисуса, которого предали сами люди, за которых он страдал; напоминает про Прометея, принёсшего огонь людям и страдавшего после от орла; напоминает про Данко, вырвавшего своё сердце для спасения людей, которые погасили последние его искры; напоминает про обыденность с её серой моралью и жестокостью людей. Чонин похож на что-то такое неуловимо-нежное, на путеводную звезду, на что-то утерянное людьми, на безусловную любовь и уважение. Он достоин лучшего, намного лучшего, чем разбитое вдребезги сердце от жестокости и бессердечности, чем тупая боль в груди от холодности и людской злобы, чем горькое послевкусие от бесчеловечности. И Сынмин рядом, чтобы не дать Чонину превратиться в руины. В те камни, среди которых Чонин и разглядел его. Среди которых нашёл и сел рядом, сначала молча и осторожно, а после начав тихонько рассказывать о чём-то своём. Ян его спас, начал собирать по кусочкам из разрухи, и теперь очередь Кима заклеить все появившиеся трещины в чужой груди. Тот маленький семилетний мальчик, который был никем, наконец обрёл свой дом и личность. Тот маленький семилетний Минни, наконец узнал зачем он существует.