Жимолость

      Всё начинается с жимолости.       Конечно, на самом деле всё начинается с Агаты, которая вычитала где-то, что лето в городе губительно для детского организма, и дачи в аренду у друзей за бесценок.       Но для Андрея всё начинается с жимолости.       В деревню, богом забытую, до которой на машине добираться не меньше трех часов, Андрей приезжает на неделю раньше — их предупредили, что за домом хоть и присматривали соседи, он уже пару лет как заброшен, а значит в изначальном своём виде для жизни городских не пригоден и требует определённой подготовки. Вот Андрей и едет — готовить. Вернее сбегает, прихватив всё, что ему нужно для работы и творчества: багажник гремит гитарой и мольбертом, в рюкзаке многообещающе блестят серебряными боками тюбики масла и коробки акварели.       Дом оказывается не так уж плох — да, от пыли не продохнуть, комнаты стали обителью всякой членистоногой живности, от которой Алиска бы пришла в полный восторг, а Агата — в ужас, и Андрей, с помощью сердобольной соседки, берётся за мётлы и тряпки. Вместо того, чтобы на пару недель поехать на море, готовит дом для трехмесячного проживания с элементами экстрима.       Где-то к середине недели он даже входит во вкус — в доме уже можно жить, если не приглядываться к углам и не заглядываться на капища мух между оконных рам — ему нравится монотонность уборки, за то, что она разгружает голову. Так что после очередного трудового дня, полуголодный (и, честно говоря, заебавшийся жрать доширак), Андрей впервые за всё время пребывания здесь выбирается вечером на покосившееся крылечко — кормить собой комаров и (впервые за пару безыдейных месяцев) рисовать.       Тогда-то все и начинается.       Сад перед домом зарос совсем. Андрей договорился с соседями, со дня на день должны были прийти ребята и скосить вымахавшую по пояс траву, а пока он жил, словно в засаде ото всех, и Андрея, по одиночеству истосковавшегося, это совсем устраивало. Он почти заканчивает набросок деда-пастуха, которого повстречал сегодня утром на просёлочной дороге, когда отчётливо слышит, как что-то шуршит в кустах. Андрей замирает, не донеся карандаш до бумаги, всматривается в медленно пожирающую сад темноту, но ничего не видит. Всё те же соседи рассказывали, что здесь, особенно в начале лета, живность всякая может появляться — недоросль непуганая, матерые, после передела территорий вынужденные новый дом искать. Но хищников больших давно не видели, разве что собак дичалых, да и те обычно к человеку незлые. Так что Андрей любопытно тянет шею и в темноту до рези в глазах всматривается. Шорох ещё раз слышится, значит точно не показалось. Андрей в кармане телефон нашаривает и включает фонарик. Шуршание прекращается тут же, и Андрей клясться готов, что видел мелькнувшую в кустах чернявую макушку. И торопливый, шаркающий топот по другую сторону зарослей человеческий очень, не звериная поступь. На ворьё ему не жаловались, а даже если и были любопытствующие — у Андрея брать нечего. Но на всякий случай он перед сном запирает дверь и проверяет все щеколды на окнах.              Ночь проходит тихо.       На всякий случай, чувствуя себя дураком тревожным, рассказывает о вчерашнем соседям. Взлюбившая его дородная пожилая бабка чешет седую голову, шамкает беззубым ртом:       — Да у нас тут старики одни — некому по кустам шариться. Разве кто из молодёжи решил полюбопытствовать. Приехали тут летом к родным своим — шпана, а не молодёжь, но все из приличных семей. А вообще — не обессудьте, Андрей Сергеевич, у вас в деревне самый плодородный сад, раньше сюда всяк кому не лень за яблоками лазил да за вишней. А сейчас, вон, жимолость поспела. Может и правда молодёжь по старой памяти поживиться решила. Каждое лето чай ездят, привыкли уже.       Такое объяснение Андрея устраивает. Если бы попросили прямо — пустил бы без вопросов, он же не жадный, да и не его добро это, пусть уплетают на здоровье, кто бы это не был. Пока домывает второй этаж-чердак, заочно определенный Алискиной спальней (Агата спит в спальне внизу, Андрей в гостиной-кухне на диване), думает, что вечера с каким-то нетерпением ждёт и ставки делает: испугается ли его визитёр или хватит храбрости ещё раз явиться?       Уже в сумерках он выбирается на крыльцо с термосом, пледом и рабочим блокнотом — рисовать густые заросли, пить растворимый кофе и ждать.       Подступающая ночь почти накрывает плотным пологом морока дом, когда Андрей, всё-таки задремавший, слышит знакомое шуршание. Виду на этот раз не подаёт, прикидывается спавшим. На этот раз шуршат смелее — если до звона в ушах прислушаться, можно услышать натруженное сопение. Андрей старается сдержать улыбку да угомонить взыгравшее любопытство — хочется встать, позвать, предложить показаться, чтобы познакомиться нормально, но отчего-то Андрей уверен, что его гостю такое не понравится. Пусть привыкнет к нему сначала, потом можно будет знакомство вести.       С крыльца Андрей уходит только тогда, когда слышит удаляющееся шарканье ног по просёлку. Пока свои нехитрые вещи с крыльца собирает, не может не улыбаться — действительно за жимолостью пришли. А Андрей себе невиданных зверей всё фантазировал да разбойников.       Утром ему звонит Агата — тон уставший, информация простая: Алиса слегла с температурой, ночь бессонная, скорая, педиатр, уколы жаропонижающего — ничего криминального, но им строго настрого сказали отлёживаться ещё полторы недели, пока кашель, ребёнка душащий, не пройдёт, а сопли не перестанут на кулак наматываться.       — Буду к вечеру, — таким же усталым тоном сообщает Андрей, уже прикидывая, что и откуда ему собирать надо.       — Не надо, — говорит Агата, — знаю же, как ты этот отпуск ждал. Мы приедем к началу июля, ей даже полезно будет деревенским воздухом подышать. А ты пока за домом смотри.       — Агат…       — Я скажу тебе, если справляться не буду.       Его жена всегда категорична. Не надо — значит не надо, Андрей настаивать не будет, только просит оставаться на связи и в конце самом, когда прощаются уже, искренне её благодарит. Агата приказывает не встречать их без новых шедевров. Такое указание Андрею выполнить под силу.       Так он почти на две недели остаётся в доме один. Есть, где развернуться.       Вдохновлённый на новые совершения, он выбирается на улицу только к знойному обеду, планируя разведать ближайшую речку. Жара стоит такая, что воздух плавится и распадается перед ним огненным маревом, и каждый шаг с трудом даётся, но конечная цель бодрит, и Андрей бредёт через всю деревню с нелепой пляжной сумкой.       — Молодой человек!       Андрей не сразу понимает, что окликают его — в свои неполные тридцать пять он едва ли похож на «молодого человека», но никого кроме него и грузного мужчины, опёршегося на покосившийся столбик забора на улице нет, и Андрей приветственно кивает ему.       — Вы — новый квартирант в шестом доме?       — Да, всё верно. Андрей Сергеевич Князев, рад знакомству!       — Юрий Михайлович я. Вы уж простите, что с такого знакомство начинаю, но я извиниться хотел. Уж очень мне неловко за сорванца моего, столько добра упёр у вас, паршивец, даже домой притащил. Вы забирайте их, нам чужого не нужно. Жена вам молока ещё нальёт, у нас козы свои. А за преступника малолетнего не переживайте, попадётся мне — выдеру так, чтобы о всяком воровстве думать забыл.       Андрею, солнышком припечённому, нужно время, чтобы понять, о чём вообще речь. Упёр? Так ничего не пропадало вроде. Да и что можно домой принести?       Жимолость.       Так вот чья молодёжь по кустам шарится.       Андрей своей находке улыбается широко, явно смущая своим видом Юрия Михайловича, машет рукой.       — Да что вы, не нужно! Я сам ему разрешил собрать сколько захочет. Так что пусть и дальше заходит. Мои домочадцы ко мне только в июле приедут, там уж что другое поспеет, а мне одному всё равно столько не съесть.              Информация о том, что у Андрея есть своя семья несколько усмиряет очевидную настороженность Юрия Михайловича, и Андрей со всем возможным в тридцатиградусную жару дружелюбием рассказывают ему о жене и дочке, так некстати заболевшей.       — Вы её сюда привозите — дело хорошее, — одобряет подобревший Юрий Михайлович, — тут все хвори быстрее проходят. А за ягоды — спасибо. Не ожидал я, что сын мой может чем-то полезным заняться.       Слово за слово, их общение из настороженного становится дружеским трёпом. Ему подсказывают дорогу к уединенному речному пляжу, на который идти едва ли дольше, чем на главный, но берега там высокие, разве что прыгать, даром, что неглубоко, вот местные старики туда и не ходят. Андрею последнее время одиночество в радость, и он Юрия Михайловича искренне благодарит прежде тем прощаться.       Несмотря на свойственным ему топографический кретинизм, до обещанного пляжа он всё-таки добирается. Весь взмокший, с жары осоловевший, первым делом Андрей ненадолго забивается в тенёк и отдыхает так какое-то время, не способный избавиться от трогающей губы улыбки — хорошее дело сегодня сделал, пацана от взбучки уберёг. Тепло от этого на душе, приятно.       Вода в речке холодная такая, что Андрею первый вздох с трудом даётся. С берега действительно спрыгивать приходится, воды в речке по грудь всего в самом глубоком месте, и Андрей остывает в ленивом потоке, путаясь ногами в зарослях водорослей, чувствуя себя до внеземного счастливым. Слепни жрут и печёт макушку, так что он принимает единственно верное решение — окунается в воду с головой, задерживается там на какое-то время, пока легкие не начинают гореть, а ноги — сводить от холода. Тогда выныривает, отфыркивается от воды и слепо бредёт в сторону берега, только и мечтая о том, чтобы развалиться на втором захваченном с собой полотенце и порисовать всё, что в голову взбредёт.       Проморгавший наконец, он поднимает к берегу голову и замирает: на самом краю, у воды, стоит пацан. Солнце, за его макушкой устоявшееся, не даёт Андрею разглядеть его, так что он решает сосредоточиться на подъеме.       — Привет! — здоровается он параллельно, — ты…       — Ты почему отцу моему наврал?       Вопросы типа «ты чьим будешь» отпадают. Сразу понятно, чей это сын и почему они заочно знакомы. Вопросов о том, как он его нашел тоже не возникает — раз отец знает о малолюдном спуске к реке, то и сын. Но почему-то Андрея очень веселит идея того, что пацан за ним шпионил.       Андрей до своей сумки доходит и кутается в полотенце, под чужим внимательным взглядом, набрасывает полотенце на спину, чтобы плечи не сожгло и только тогда обращает всё своё внимание на мальчишку. Старается улыбнуться, хотя после воды зуб на зуб не попадает и руку приветливо протягивает.       — Андрей.       Пацан волчонком на него смотрит, даже шаг назад делает и руки в ответ не тянет.       — На вопрос ответь!       — Да не жалко мне ягод этих. Спросил бы вежливо, так мог бы по кустам не шкериться, а собирать спокойно.       — Не твои ягоды эти, жить меня не учи, дядь, — огрызается его собеседник и ещё на шаг назад отступает, будто к побегу готовится.       Андрей вскидывает руки в миролюбивом жесте, роняя полотенце на песок.       — Согласен. Но ты же на участок залез — перепугал меня до чёртиков в первую ночь.       Пацан вдруг ухмыляется, обнажая отсутствие передних зубов. В нём взыгрывает что-то горделивое, он осанится, спрашивает, всё ещё с подозрением:       — Правда напугал?       Мальчишка совсем, думает Андрей с затаённым восхищением, и очень серьёзно кивает, хотя улыбка так и норовит растянуть губы:       — Я думал, волк пришёл.       — Да не волк я, я Миха Горшок, — хохочет пацан и всё-таки протягивает ему руку, — а за батю — спасибо. Я весь день от него на чердаке прятался, ждал, когда остынет. Он зол когда, рука у него больно тяжёлая становится.       И шмыгает носом легкомысленно, будто это пустяк совсем.       Андрей понимает, что покорён.       Так в жизни Андрея появляется Миха. Михе семнадцать, у Михи отец — отставной военный, твёрдо решивший на пенсии жить тем, что мать-земля дарует, то есть впроголодь, вот и приходится побираться, чтобы на салате одном в начале лета лапой как зайцам не застучать. Миха знает деревню вплоть до каждого дерева, давно разведал окрестные села, и вообще свой здесь, местный, водит Андрея кругами обзорной экскурсии в качестве благодарности, а потом с удовольствием остаётся на ужин, радуясь приевшемуся Андрею дошираку словно манне небесной.       С Михой приятно болтать ни о чём. Постепенно рядом с Андреем осваивающийся и ничуть, кажется, за авторитетного взрослого его не считающий, он, отчего-то за Андреем увязавшийся, шутит и дразнится, кличет Андрея насмешливо: «городской!» и сам ничуть не обижается на ответное: «деревня!» А потом видит у Андрея гитару, и давится быстро-завариваемой острой лапшой так, что ещё долго откашляться не может.       — Твоя? — Спрашивает он с придыханием. Наскоро вытертые о штаны руки подрагивают, глаза, на гитару обращённые, горят. Андрей даёт себе мгновение полюбоваться, потом кивает, сёрпая чаем.       — Моя. Играть то умеешь?       — А то! Отец из города нашу брать запретил, мол, сломать могу или посеять где. Ерунда, конечно, с гитарой нежно надо, ё-мое, как с женщиной, а то расстроится, — и сам со своей шутки ржёт, и так заразительно, что Андрей сам смеяться начинает.       Немой просьбе Михи внимая, Андрей ему гитару с рук на руки передаёт. Настроенный инструмент тут же разражается цоевскими аккордами, потом чем-то смутно знакомым и современным. Пока играет, Миха сосредоточенно на струны и лады пялится, от усердия кончик языка высовывает и кривляется — очень старается, понимает Андрей.       — Круто, Мих, — потому что если он и узнал что-то о детях от общения со своей пятилетней дочерью, так это то, что все дети от похвалы зависимы. Все. Но не Горшок.       Миха как-то скукоживается, морщится, застывает. Культивирует в себе это нечто какое-то время, чтобы потом выдать:       — Да, чё, думаешь, я сам не знаю, что хуйня? Врать до зачем, ну?       Андрей снова теряется, не зная, что ответить. Начать уговаривать, доказывать, что Миха — ого-го какой исполнитель? Что там детские психологи на этот счёт говорят? Андрей вроде слова подбирать начинает, потом снова на насупленного Мишу смотрит и понимает — не нужно этого. Вздыхает, ерошит и так всклокоченный затылок.       — Да просто опыта мало, Мих. Наработается. Хочешь, забегай играть, когда время будет. Может, помочь чем смогу.       Миха тут же свою обиду проглатывает, но всё равно хмурится на всякий случай и настороженно глядит из-под бровей.       — А ты стал-быть музыкант великий? И что взамен надо?       Ничего Андрею не надо, он уже устал это за сегодняшний день повторять, но раз Михе так спокойнее будет…       — Окна надо на первом этаже вымыть. И мух вымести. Равноценная сделка?       Миха сопит, думает, потом кивает, тщетно пытаясь скрыть восторг.       — Это пожалуйста, тут работы то на полдня. Могу ещё подкрасит чего, я ж это, в реставрационном учусь. А чё, реально хорошо играешь?       Андрею проще показать, чем тренироваться в красноречии. Он у Михи из рук забирает гитару, вытаскивает наугад из головы удачно обкатанную на квартирниках песню и начинает играть, подхватывая текст после недлинного вступления.       Рука аккорды хорошо знают, поэтому Андрей может позволить себе на Мишку смотреть, пока поёт. Миха подбирается как-то весь, напрягается, вперед подаётся, распахнув свои невероятные глазищи, и Андрей думает, что у него давненько не было такой благодарной публики.       Когда они заканчивают, то какое-то время сидят в тишине. Андрей переводит дух, Миха, кажется тоже.       — Ну, что, — наконец говорит Андрей, — неплохо играю?       — Тебе честно?       Андрей заинтригованно вскидывает бровь и кивает.       — Текст — охуенный. Играешь — заебись. Только музыка — говно.       Ауч. Нет, Андрей и сам знает, что аранжировки у него слабоваты, но слышать это от пацана, едва выучившего «Звезду по имени Солнце», совсем уж позорно. Андрей этот позор проносит с гордостью, но и своего не упускает.       — Критикуешь — предлагай.       — И я предложу! — заводится Миша. Вскакивает, по комнате мечется, снова шумно сопит, — через неделю, а? Лучше прежнего сыграю. Ты только покажи, как играть.       Спорят на желание. Разбить спор некому — их невольным свидетелем становится вешалка в прихожей, но всех всё устраивает. Почти до вечера они сидят бок о бок, Андрей объясняет Михе аккорды, цепляет его теплые пальцы своими, двигает по рифу, сжимает, чтобы не упустить лад. Миха почему-то краснеет, но старается, с него сходит семь потов, и когда Андрей считает урок законченным, валится как был, на пол и долго лежит молча, усваивая информацию.       Уже в сумерках начинает собираться, мол, раз теперь дома ждут без ремня, можно и в собственной кровати выспаться. Уже в калитке вдруг замирает, прячет глаза под отросшей шевелюрой.       — Ну, я, это… приду же завтра, да? С окнами там помогу, ещё может с чем… А ты ме потом, с гитарой, — и губу нижнюю зубами терзает, отчего-то смущенный, прячет руки в карманы штанов       Андрей переживает ещё один сердечный кульбит, нежность инородная изнутри его затапливает, и он тянется рукой к Михиным воронёнковым волосам, треплет, заставляя его по-боевому вскинуться.       — Приходи. И тару с собой возьми какую, ягод хоть наберешь.       Миха расцветает, беззубо улыбается и быстро-быстро кивает пару раз так, что Андрей начинает за состояние его шеи переживать.       — Тогда до встречи, городской! — вопит он уже на другой стороне пыльной дороги и рукой на прощание машет. Андрей провожает его взглядом до самого поворота. Мишка Горшок скрывается из виду, но не собирается пропадать из Андреевых мыслей.