Жимолость

      Как и договаривались, Миха приходит к нему на следующий день. Подлец игнорирует нарочно незапертую калитку и лезет через уже знакомую дыру в заборе за кустами жимолости, чтобы показаться на крыльце растрёпанным, присыпавшим себя мусором из листьев и веточек, и вымазанным в ягодном соке.       Миха лает слишком громкое на вкус Андрея (время — десять утра, блин) «здрасьте!» и деловито принимается за работу. Пол дня он честно воюет с мушиными капищами и драит окна, вытребовав таз с водой и тряпки. К обеду солнце играет солнечными зайчиками на причудливых витражах грязных разводов, оставшихся после Михиных стараний, и Андрею бы стоило придраться, но положа руку на сердце он понимает, что сам справился с этим едва ли лучше, а потому честно Миху благодарит и зовёт разделить с ним обед.       Духота на улице — предвестник будущего ливня — стоит страшная, оттого и дома жарко до безобразия. Миха, уморённый трудом и солнцем, валится на прохладный пол на манер морской звезды и затихает, придремав.       Андрей, только закончивший убирать со стола, наблюдает за расслабленным Михой с потаённой улыбкой. Умаялся, волчонок, думает он, скользя взглядом по мерно вздымающейся груди — Миха удумал облиться водой из шланга перед обедом, и теперь видавшая виды майка липла к телу и нещадно просвечивала тонким хлопком.       У Андрея точно есть кое-что, способное Миху взбодрить.       Его расчёт оказывается верным. Стоит ему вернуться в комнату с гитарой в руках да не глядя на гриф взять несколько аккордов, Миха тут же подскакивает, умудряясь стукнуться коленкой об угол тахты, зашипеть рассерженным котом, а потом вопросительно глянуть на Андрея.       — Ну? Заниматься то будем, блин?       Тогда-то день, и до этого нескучный, наполненный беззлобными подшучиваниями и разговорами ни о чём, перестаёт быть томным.       Миха быстро учится и оказывается очень настойчив. Созданное им впечатление хулигана-раздолбая выветривается, стоит Михе взять в руки гитару. С упорством, достойным восхищения, он раз за разом берёт показанный Андреем аккорд, никак ему не дающийся, кривляется и тихонько ругается себе под нос так, что Андрей думает, что Миха вот-вот бросит и сбежит, а Миха только ожесточённее сжимает гитару.       — Мих… — Андрей встаёт с насиженного места в решительной попытке помочь, объяснить ещё раз, но Миха только плечом дёргает и бросает отрывисто:       — Я сам.       Ну, сам, так сам, думает Андрей и идёт заваривать себе душистый чай.       С кухни слышно, что аккорд Михе всё-таки не даётся. Терпенье у Михи и Андрея заканчивается примерно в одно время — Миха перестаёт играть, у Андрея начинает ныть в висках. Так что, вернувшийся с кухни с горячий кружкой в руках, Андрей ожидает бурю, а находит тихое отчаяние. У Михи лицо такое, злое-презлое, брови вон как заломил, как губы сжал. Андрей сёрпает чаем и понимает — Миха на себя злится, за неудачу свою, поэтому и молча переживает.       Так дело не пойдёт. Андрей чашку на стол отставляет и приступает к кардинальным мерам.       Миха всё ещё сидит на полу, так что исполнить задуманное не составляет труда. Андрей садится на пол позади него и двигается ближе так, что теперь прижимается грудью к его спине, и кладёт руки поверх напряженных пальцев.       Миша вздрагивает ощутимо, изворачивается, чтобы на Андрея поглядеть, но тот одёргивает его:       — На руки свои смотри! Расслабь, Мих, гитару задушил совсем. Вот. Вот так должно быть. Пробуй сам.       У Михи спина мокрая, горячая, а пальцы холодные — нервничает, собственным поражением задетый. Андрей держит его так какое-то время, ждёт, пока Миха задышит ровнее, пока правда расслабится и всмотрится наконец в то, что делает Андрей.       И под его чутким руководством у Михи наконец получается. Он сверкает беззубой улыбкой, наигрывает на пробу разученный момент, а потом запрокидывает голову Андрею на плечо и смеётся.       Андрей снова думает, что он чертовски очарован.       Это всё присказка. Сказка начинается дальше.       Миха приходит к нему каждый день. Вызывается красить терраску и выбивать пыль из ковров, до отвала наедается спелыми ягодами, обязательно вымазав в них рот и натаскав туесок Андрею. Они ходят в лес и на речку, сбегают от хромого деда сторожа на поле, потому что Михе очень-очень захотелось кабачков и чесноком (со временем он уже тоже видеть не может доширак) и кормят ласкучих бродячих собак, рисуют карикатуры на жителей деревни и сочиняют небылицы, на манер тех, к которым Андрей там, в городе, рисует иллюстрации в душном офисе. А после обеда садятся играть на гитаре.       Время идёт, неделя летит быстро, только успевай хватать чертовку за хвост. Андрей чувствует себя абсолютно безоблачно счастливым, напитанным солнцем, вернувшимся в детство, ничем не замутненное.       В пятницу засуха сменяется проливными дождями. Они сидят в сыром доме, Миха кутается в махровое полотенце, вымокший до нитки за то время, что шёл к Андрею, Андрей рисует.       Он чувствует, как Миха подбирается к нему всё ближе и ближе, рассохшимся стулом шкрябая по доскам пола. В итоге Михе перегибается через его плечо, заслоняя ему свет, выдыхает восхищённое «ух-ты», да так и остаётся, не мешает, только громко сопит на ухо, разглядывая карандашный набросок будущей иллюстрации в фэнтезийную книгу. Книга Андрею совершенно не нравилась, но работа есть работа. Тем более, под чужим внимательным взглядом рисунок только обрастал яркими деталями да интересными анатомическими подробностями.       Так висеть у Михи не получается. Вскоре он усаживается на стуле, подогнув под себя продрогшие ноги, и устраивает свою голову на плече у Андрея. Миха пахнет мокрой псиной, лесом, потом и жимолостью. Андрея это откровение поражает острой иглой под печень, туда, где должны жить его двадцать граммов.       Карандаш в руках Андрея чиркает лишнюю линию, и Андрей тянется за клячкой. Сидеть так уютно на самом деле. Андрей, планировавший Миху согнать, сдаётся. Так и сидят, пока Миха, в конец затёкший, не вытягивается с болезненным стоном и не уходит искать гитару.       Теперь у Андрея совершенно мокрая майка на плече и глухая, подозрительная тревога в горле, смешанная с засевшем взведенной пружинкой ожиданием.       Они гоняли крохотных пауков по всему дому, а слона в комнате предпочитали не замечать.       В воскресенье выходит срок их спору. Миха пропадает где-то до самого вечера, впервые за всё время изменив своей привычке приходить безбожно рано, нарочно, чтобы долго подначивать полуночника-Андрея и напроситься на завтрак по случайному (но ежедневно повторяющемуся) стечению обстоятельств, и Андрей весь изводится. Сходит с ума от скуки и безделия, то и дело поглядывает в окна, выходящие на дорогу, теряет возможность сосредоточиться на чём-либо: карандаш не ложится в руку, чай не лезет в глотку. Тогда-то Андрей и задумывается о том, куда он встрял и что с этим делать. Вот так шутка — привязаться к малолетнему пацану, которого больше никогда не увидишь. Молодец, Андрей, отдых будет просто потрясающим. Да и Мишка не лучше, вечно лезет под руку, заглядывает в глаза с этим своим: «мы же только правду друг другу говорим, да?», Андрея совершенно обезоруживая.       В своих рассуждениях Андрей ни к чему не приходит, только грузится всё глубже и глуше. В конце концов, это не та ситуация, в которой Андрей может что-то сделать, и осознание то, что за развивающимися между ними странными отношениями можно сидя и сложа руки, почему-то очень успокаивает Андрея. Почти помогает ему найти душевное равновесие.       На что он точно не рассчитывает, так это на то, что Мишка всё-таки объявится под вечер, дерганный и злой, он с порога потребует гитару, рухнет на стул, сверкнёт глазищами исподлобья и сыграет мелодию, придуманную им, так, что Андрей почувствует себя ничтожным композитором. Сохранив базу и ритм, Миха придумал что-то совершенно необычное, гениальное и яркое. Что-то, что совершенно не было в характере Андрея, но было очень похоже на Мишу, и, наверное, именно поэтому, Андрей влюбляется в то, что слышит так же, как влюбляется в Мишу.       Он заканчивает играть и какое-то время они сидят в тишине, пока Миха не вскидывает на Андрея горящие глаза и, расплывшись в самодовольной улыбке, спрашивает:       — Что, городской, уделал я тебя, а?       — Уделал, — признаёт Андрей, ведь они всегда говорят друг другу только правду, — уделал, Мих. Уговор есть уговор, давай, загадывай своё желание.       Михина решимость тускнеет. Он отводит взгляд, ставит гитару на пол, прислонив её к стулу, сжимает руку в кулаки на худых коленях, а Андрей тонет в догадках: что же такое он хочет, чтобы так мяться.       — Давай, — говорит он, — свое самое сокровенное желание, Мих. Мы же только правду говорим, а?       Миша смотрит на него, вдруг спав с лица и заметно побледнев. Он судорожно кивает, прочищает горло и просит:       — Андрюх, поцелуй меня, а? Только по-нормальному, по-взрослому, блин, понимаешь?