Inseparable

Йосано ушла почти через час. Чуя думал, что сразу почувствует беспокойство. Сколько бы он ни ворчал, та всегда была рядом, будто якорь — один из самых надёжных способов почувствовать, что ты не один. Особенно когда всё вокруг рушится. Но, к его удивлению, он не чувствует ни тревоги. Ни неловкости. Ни привычного укола неуверенности. Он чувствует себя... нормально. Может, чуть-чуть смущается, но в целом всё это кажется даже... знакомым. Переодевается он спустя пару минут. И, как ни странно, ощущение пижамы на теле оказывается не унизительным, а каким-то уютным. Конечно, он ожидал, что нужно будет надеть что-то посолиднее — хотя бы рубашку и брюки — но... И так, по сути, неплохо. Причёска от Йосано оказалась не такой уж сумбурной, как Чуя ожидал. Учитывая, как она ориентируется в пространстве, он предполагал нечто куда более хаотичное. Хотя водит она всё же лучше Дазая. Ну... наверное, нет. Она трижды заваливала экзамен по вождению. Впрочем, ближе к делу: боковая коса хоть и немного небрежна, но вполне вписывается в пижамный стиль. Чуя снова усмехается. Боже. Это всего лишь его второе свидание в жизни, да? В детстве он представлял себе, что будет выглядеть сногсшибательно на таких встречах. Лучшие наряды, обаяние, толпы влюблённых. Он ведь всегда фанател по всему этому изыску, временами даже сильнее, чем Йосано. Но это?.. Это вряд ли соответствует его представлениям о подобающем виде. И всё же — ощущается лучше любого отглаженного костюма. Через тринадцать минут в его окно раздаётся стук. И вот тогда он ощущает, как заиграли нервишки. Не настолько критично, чтобы свести с ума, спутать язык или заставить его сбежать. Но вполне достаточно, чтобы щёки порозовели, а грудь стала чуть тяжелее — приятно так, живо.       — Чибиии~, — тянет голос за окном. — Тут холодно, между прочим. Поторопись! Чуя подходит к окну. Он отдёргивает шторы и сразу встречается взглядом с тёплым карим. Лицо автоматически принимает кислое выражение — то самое, от которого первокурсники шарахаются в панике. Это его обычное состояние. Особенно в присутствии Дазая. Он снимает замок, поднимает окно — и прежде чем успевает вымолвить хоть слово, Дазай уже проскальзывает внутрь, вздыхая с театральным облегчением.       — Эй, придурок! — тут же рявкает Чуя, закрывая окно. — Не расслабляйся. Двигай уже, восемь часов как-никак! Дазай поворачивается к нему с идиотской ухмылкой. Глаза задерживаются на косе, а затем поднимаются к синим глазам Чуи.       — Всё нормально! Идти недалеко совсем!       — Что «нормально»? — прищуривается Чуя, приближаясь. — Тут делать-то нечего. Что ты нашёл в шаговой дос...       — Твой гараж. Чуя замирает.       — Мой... гараж? Дазай кивает, весь светясь от радости:       — Ага! Мне кажется, мы его совсем забросили. А он же как наш ребёнок — надо уделять внимание, чтобы не зачах. Чуя чувствует, будто в его мозгу что-то заклинило. Шестерёнки скрежещут так громко, что, кажется, слышны снаружи. Он наконец подает голос:       — Ты... ты же сказал, что у тебя всё запланировано! — бросает он.       — Так это и был план. — Дазай чуть хмурится, замечая его реакцию. — Что? Тебе не нравится...?       — Это ведь то же самое, что мы делаем почти каждый вечер!       — В этом-то и суть, идиот. Или ты думал, я снял мотель на ночь? Ну, если хочешь, я могу прямо сейчас—       — Нет! Не надо!       — Как прикажешь, ваше величество, — бурчит тот с притворным поклоном и направляется обратно к окну. Проходя мимо, он хватает Чую за руку и тянет за собой. И вот в этот момент Чуя замечает. На Дазае — футболка с коротким рукавом (гениальный выбор в такую погоду, конечно), и... На нём нет бинтов. Чуя настолько поражён, что даже не моргает. Он просто молча следует за ним, пока тот поднимает металлические ставни гаража. Он не видел Дазая без бинтов с той самой ночи... А тот ведь никогда не снимал их — кроме как в душе. И даже тогда сразу же заматывался обратно. Он... забыл?       — Чиби-и, ты серьёзно будешь просто стоять и мёрзнуть? — тянет тот голосом обиженного ребёнка. Потом вдруг ухмыляется, глаза блестят. — А, ты хочешь подольше держать меня за руку? Ну так бы сразу и сказал! Брови Чуи хмурятся. Раздражение нарастает — как всегда рядом с этим идиотом, — но шок всё же сильнее.       — ...А где бинты? — тихо спрашивает он наконец. Дазай моргает, опускает взгляд на руку, потом снова смотрит на Чую. Улыбается уголком губ.       — Не захотел надевать, — просто отвечает он. И, не дав ответить, втягивает Чую в гараж и закрывает за ними ставни. Когда он включает свет, Чуя снова смотрит на его руки. Шрамы. Они там. Не такие уж яркие, но и не совсем бледные. Видны невооружённым глазом. Чувствует ли он отвращение к ним? Потому и прячет? Чуя находит их... красивыми. В них есть что-то удовлетворяющее. Они напоминают: он ведь мог умереть. Но не умер. Чуя не хочет, чтобы это было ради него. Он хочет, чтобы это было ради самого Дазая. Ему должно хотеться жить. Некоторые из них свежее. Видно, что порезы неглубокие, швы не понадобились. Наверное, это были те самые, что он заметил на пляже, когда бинты промокли.       — О! — восклицает Дазай, присаживаясь на корточки у старых игрушек, с которыми они играли ещё в детстве. Большинство уже покрылись тонкой пылью, как покрывало времени. — Хочешь сыграть в настолку? У Чуи внезапно возникает странное, почти пугающее желание — обнять его. Но... Он это сделает? ...Нет.       — Тьфу, — бурчит он, опускаясь рядом и лениво скользя взглядом по коробкам. — В какую? Только не в сёги. Ты всегда мухлюешь в ней.       — В сёги невозможно мухлевать! — возмущается Дазай с оскорблённым видом.       — Тебе, небось, удалось найти способ, — рыжий отодвигает коробку с игрой прочь и продолжает изучать оставшиеся. Спустя минуту тяжело вздыхает и испепеляет Дазая взглядом. — Ну и где тут твой “запланированный вечер”?       — Эй! Общий план был. Я думал, мы решим остальное вместе.       — То есть ты просто поленился и решил, что само как-нибудь разрулиться? По виноватой мине Дазая можно было не спрашивать.       — Как и ожидалось, — фыркнул Чуя, но на губах у него всплывает мягкая, почти невольная улыбка — такая, что тут же переселяется и в лицо Дазая, как солнечный зайчик на стену. — Ладно, давай своё сёги. Разнесу тебя в пух и прах — даже если опять мухлевать начнёшь.       — Я не мухлюю!       — Ага. Вешай лапшу и дальше.       — Злой ты, Чиби, — бурчит Дазай, распаковывая коробку.       — А ты — заноза. Начинай!       — Уже, уже! Через три минуты игра разложена. Дазай сидит по-турецки, а Чуя развалился, как русалка на скале, облокотившись на локоть, с одной ногой подогнутой под себя. Образ — самодовольный и весьма красивый. Поначалу Чуя чувствует, будто рулит ситуацией. Он захватывает фигуру за фигурой, в груди набухает гордость — впервые за всю историю их партий он продвигается так далеко и так быстро. Почти начинает верить, что победа близко... Но потом... Всё летит к чертям. Потому что, конечно же, это Дазай Осаму. Гений хаоса, повелитель подлянок. Он делает ход. И Чуя в ту же секунду понимает: тот планировал это с самого начала. Каждый его шаг был предсказан и подстроен.       — А теперь... — шепчет Дазай, скользя фигурой, — ...мат. Он даже не пытается скрыть искру в глазах и мерзкую ухмылку на губах. Вся язвительность Чуи, все его подколки за последние полчаса — теперь, как бумеранг, врезаются ему меж глаз.       — Херня! — рявкает он, размахнувшись рукой и смахивая все фигуры с доски в одну кучу. — Ты, сраный жулик. Дазай заливается смехом — не притворным, не злорадным, а искренним, до морщинок у глаз. — Я не жульничал! Просто использовал мозги. Может, если бы ты не шёл напролом, как оголтелый бык, а попробовал хоть раз подумать...       — Заткнись! Я думал! — в голосе Чуи почти писк от ярости.       — Ха! Ты просто влетел, схватил, что смог, и понёсся дальше. Ни капли тактики. Всё, как всегда.       — Не делай вид, что ты можешь предсказать меня, скумбрия чёртова!       — Эм... могу. — Дазай ухмыляется, как кот перед тем, как уронить стакан со стола.       — Да пошёл ты, — бурчит Чуя, начиная собирать рассыпанные фигуры обратно в коробку. — Заройся где-нибудь . Урод.       — Вот это обидно, Чуя, — притворно вздыхает Дазай. Рыжий отводит взгляд, сжимает пальцы. В голосе дрожит крошка раскаяния:       — ...Прости. Пауза. И вдруг Дазай расплывается в торжествующей ухмылке, вставая на ноги.       — Шучу! Я просто хотел услышать, как ты извиняешься.       — Ты, мать твою... — Чуя аж задыхается от злости.       — Пошли! — смеётся Дазай, хватает его за запястье и резко тянет на ноги. — Время киновечера!       — Эй! — возмущается Чуя, пока его волокут к пуфу. — Я не убрал игру!       — Да забей. Потом приберём. А сейчас — на пуф!       — Я не твой подчинённый, ублюдок ты лукавый!       — Ну, конечно, — закатывает глаза Дазай. — Какой же ты, блин, капризный.       — Не смей меня... Но он не успевает договорить — Дазай толкает его. Не сильно, но достаточно, чтобы Чуя потерял равновесие и с глухим плюх приземлился на синий пуф. Он моргает, ошарашенный. И этого момента Дазаю хватает — он тоже забирается на пуф, зависая над ним. Когда Чуя приоткрывает рот, Дазай кладёт ладонь ему на грудь, прижимая к креслу.       — Лежи, — шепчет он, склоняясь ниже. Чуя откидывается назад, вжимаясь в мягкость, чувствуя, как кровь стучит в ушах. Он буквально сгорает от жара — щеки пылают, как в лихорадке. Дазай приближается к уху и ухмыляется. Губы почти касаются кожи:       — ...Пёсик. Чуя вздрагивает. И тут же рычит, отталкивая Дазая за плечи. Те, как всегда, прочнее, чем кажутся.       — Не называй меня так! — вырывается у него, голос вздрагивает. — Ты... ты просто... Он замолкает. Потому что Дазай нежно гладит его висок большим пальцем. Это нечестно. Это слишком. На груди тяжесть — обычно он превращает её в ярость, в силу, в отвагу... Но сейчас — она просто давит. Молча. Мощно. Как камень. И с каждым миллиметром, что Дазай склоняется ближе, этот груз становится всё ощутимее. Его дыхание — тёплое, безопасное, и абсолютно сбивающее с толку. Он почти хнычет от внутреннего перенапряжения.       — Расслабься, — наконец шепчет Дазай, тихо и медленно, словно знает, до какой степени Чуя сейчас застыл. — Я не собираюсь тебя целовать. Чуя думает, что его сердце сейчас просто лопнет. Он сказал это. Он сказал это слово. Про поцелуй. И он не собирается его...?! Зачем тогда весь этот спектакль? Господи, ну и спасибо — разбить надежду в два счёта.       — Просто ляг, как нормальный человек, и не будь капризной задницей, — бормочет Дазай, продолжая перебирать пряди у виска, заправляя одну за ухо. — И я ложусь с тобой. Сердце Чуи всё ещё бьётся, как бешеное, но он каким-то чудом выдавливает из себя реплику:       — Какого чёрта...       — Брось. Нам это не ново. Дазай отстраняется и заваливается рядом на спину. Проблема — пуф на одного. А Дазай — ростом с пальму. Чуя поворачивается на бок. Дазай придвигается ближе. Они подстраиваются. Уживаются. И это работает. Потому что теперь Чуя может быть рядом. И это не странно. Это — нормально. Пока Дазай листает Netflix, Чуя берёт его руку, укладывает на колени — и смотрит на неё. Внимательно. Словно через кожу можно прочесть всё, что не было сказано. Его сердце сжимается странным, непривычным чувством, как только он видит их. Что-то между тоской и памятью. Что-то болезненно знакомое.       — Я запускаю, — говорит Дазай спустя минуту. — Ты окей с тем, чтобы смотреть какой-нибудь низкорейтинговый фильм про семейные драмы?       — Как будто мы обычно смотрим что-то другое, — саркастично фыркает Чуя и нехотя поднимает палец. Когда он касается одного из шрамов, Дазай вздрагивает — и Чуя вздрагивает вместе с ним, испуганный и сбитый с толку.       — Чёрт… — выдыхает он, наклоняясь ближе к нему. — Это больно было? Ты в порядке?       — Всё нормально, — бурчит Дазай. Он даже не отдёргивает руку. — Просто не ожидал, что ты тронешь.       — Я могу не трогать, если тебе так легче, — отвечает Чуя. Ему и наблюдать достаточно. Он думал, что шрамы вызовут у него отторжение, заставят снова провалиться в те воспоминания. И они вызывают — потому что сердце сжимается, а кончик носа предательски щиплет от подступающей боли. Но, больше всего, Чуя чувствует… восхищение. В нём есть что-то притягательное — в этой части Дазая, которую он не видел с того самого дня. Которую, возможно, никто и не видел больше. Дазай качает головой и запускает фильм.       — Делай, что хочешь, — бормочет он. И прижимается к нему ещё ближе. Чуя это замечает. И от этого у него перехватывает дыхание. Фильм больше фоном звучит, чем как-то занимает внимание, пока Чуя тихо склоняет голову к его плечу, а одной рукой продолжает исследовать его руку — бережно, почти молитвенно, едва касаясь шрамов. Пальцы вычленяют среди гладкой кожи те, что шершавее. Те, что чуть выпуклее. Или чуть сморщеннее, старее. Сцена будто зеркалит другую. Ту, февральскую, на кровати Дазая, под небом за окном. Когда Чуя лежал у него на плече, вжавшись лицом в шею, рыдая от отчаяния. Свежее раны были ещё укутаны бинтами. Теперь… Прошло так много. Изменилось — ещё больше. И Чуя не променял бы это ни на что. Ни на весь мир, ни на вселенную, ни на каждую песчинку бытия. Он хочет быть здесь.       — Дазай, — шепчет он. — Я… Но, конечно, у него не хватает духу договорить. Он не находит слов. И Дазай не просит. Будто понимает. Он просто наклоняет голову и мягко прижимает щеку к его лбу, зарываясь носом в его волосы. Чуя продолжает гладить его руку. И, несмотря на внешнее спокойствие Дазая — ровное дыхание, расслабленные черты лица — его кожа покрыта мурашками. Это заставляет Чую задуматься, сколько раз раньше он казался невозмутимым, в то время как внутри бушевал ураган. Больше, чем у самого Чуи.       — Почему ты так ими восхищаешься? — спрашивает Дазай. Его голос без осуждения. В нём — искренняя заинтересованность, вплетённая в такую нежность, от которой у Чуи сердце бьётся чаще. Чуя улыбается. Тихо, почти детски.       — Не знаю, — отвечает он. Пауза.       — Наверное, потому что я выжил. А ты… помог.       — Я всего лишь сшил тебе кожу. Надо было вызывать скорую.       — И тогда что?.. — выдыхает Дазай, утыкаясь губами в его висок. — Родители бы узнали. Все бы узнали. А потом, возможно, я попытался бы снова. У Чуи на глазах выступают слёзы.       — Значит… я спас тебя? — спрашивает он хрипло, почти шёпотом. Дазай кивает, не отрываясь от него.       — Спас, — подтверждает он. Чуя любит эти шрамы. Ему хочется, чтобы Дазай не скрывал их. И Чуя любит его. Сильнее, чем можно выразить словами.

***

Они каким-то чудом досматривают первый фильм до конца. А затем даже успевают дойти до середины второго, прежде чем Дазай начинает гораздо больше внимания уделять Чуи, чем экрану — и рыжий, который и без того всё это время был занят вовсе не сюжетом, а рукой, телом и вообще всем существом этого идиота, решает прекратить киновечер. Иначе они так и уснут под этот безвкусный фон. Пока Дазай отправляется в примыкающую ванную, Чуя подтягивается на пуфе и зевает во весь рот. Он пролежал в одном положении больше двух часов. Делал одно и то же. Думал об одном и том же. Наверное, он был куда более вымотан, чем предполагал. Когда Дазай возвращается, Чуя уже успел прибраться — сложить сёги, к которым шатен не позволял притронуться, — и теперь сидит у коробки с полароидными снимками. Перебирает те, что красивы, но не настолько, чтобы попасть на стену — туда, где уже висят самые удачные. Чуя выуживает из коробки все приличные кадры с Дазаем, какие только находит. Даже те, что не слишком эффектны. Потому что, чёрт возьми, на этих стенах слишком много Накахары.       — Что делаешь? — лениво тянет Дазай, опускаясь рядом с коробкой.       — Отбираю твои фотографии, — отзывается Чуя и сверлит его взглядом. — Раз ты так помешан на развешивании моих рож, то получи обратку, придурок. Но Дазай явно не в восторге от этой идеи: губы его утягиваются в такую преувеличенно-печальную гримасу, будто он персонаж мультика.       — Но они же неудачные, — хнычет он, вытаскивая наугад один снимок из сложенной Чуей стопки и театрально морщась. — Вот, посмотри! Я такой красавец, а на фотке — вообще не я!       — Эй, дебил! Если фотка плохая — это ты так позируешь.       — Нет, это ты хреново фотографируешь.       — Чёртов перфекционист.       — Хватит, Чиби, — тянет Дазай, заметив, что Чуя продолжает копаться в коробке. — Ты сейчас осквернишь мои прекрасные стены.       — Они не твои, — огрызается Чуя. — Они наши.       — Ну да, конечно, — бурчит Дазай, перебирая лежащие на полу фото и выуживая несколько. — Делай как хочешь, но вот эти я точно убираю. Они не дотягивают, а место ограничено.       — Поставь обратно. Можем парочку моих снять. Это предложение, судя по выражению лица Дазая, ему нравится ещё меньше — лицо оседает, взгляд сужается.       — Только через мой труп, — отрезает он. И голос у него такой, что Чуя почти верит, что тот не шутит. Рыжий закатывает глаза и снова утыкается в картонную коробку, в которой, по меньшей мере, тысяча снимков за последние шесть лет — с тех пор как у Дазая появился его дурацкий фотоаппарат. Он успевает вытащить ещё штук пять фото с Дазаем (три из которых тот хитро подсовывает обратно, пока Чуя не смотрит), когда натыкается на него. На снимок. Сделанный три года назад. Чуя моргает, как только взгляд цепляется за него. И что-то в этом кадре мгновенно заставляет его отпрянуть, сжаться — сердце сдавливает, выкручивает, ссадит острой болью, а пальцы сами по себе сжимаются в кулаки. Дазай быстро замечает перемену в его лице.       — Чиби…? — тихо зовёт он, склоняясь ближе. Чуя сглатывает. Поднимает глаза, ловит взгляд Дазая на пару секунд. В нём что-то есть — что-то, что немного, но успокаивает. Он тянется к коробке, достаёт тот снимок из вороха других расплывчатых изображений. Он помнит, как его сделали. Хоть и ощущается это сейчас так, будто было в другой жизни. Они с Кёкой и Дазаем были во дворе, прямо перед гаражом, в котором сидят сейчас. Девочка — ей тогда было лет двенадцать — присела на корточки, внимательно рассматривая насекомое. А Чуя стоит прямо за ней, на лице — лёгкая гримаса, потому что он, мягко говоря, не любит всё, что ползает и летает. Дазай, конечно, остался за кадром — он держал камеру. На снимке Кёка и Чуя как раз поворачивают головы в сторону боковой двери дома — лица немного смазаны, но черты легко угадываются. А в дверях — Озаки Кое. Вся в муке, с широкой улыбкой и огоньками в глазах. Наверное, это её самый красивый снимок из всех, что видел Чуя. Возможно, потому что… Он так давно не видел её такой. И даже не осознавал, как изменилась. Некоторые черты остались — профессиональный тон (всё-таки полжизни юристом), уверенная походка, волосы. Но в целом… она уже совсем другая.       — Хм... — бормочет Дазай. Чуя и не заметил, как он подкрался ближе и теперь заглядывает ему через плечо. — Раньше она была красивой. Хотя лицо у неё не изменилось вовсе. Но Чуя всё равно с ним согласен. Сейчас она уродлива. Смотреть на неё — как царапать ногтями по стеклу.       — Знаешь, я... — начинает Чуя, голос звучит искренне, с грустной улыбкой, — я ведь тогда и правда считал её своей матерью.       — …Она мне нравилась, — говорит Дазай.       — Мне тоже, — вздыхает рыжий, и сердце болезненно сжимается от воспоминаний. — Я её любил. Дазай криво усмехается:       — Зная тебя, ты, наверное, всё ещё любишь. Он не так уж и неправ. В какой-то части себя Чуя всё ещё надеется, что Кое всё-таки снова станет той, прежней — заботливой, живой. Тогда, может, и Кэнсуке поправится, и всё как будто снова встанет на свои места, хоть и без Кёки. Хотя бы с чего-то можно было бы начать. Но Чуя не дурак. Такое развитие событий почти невозможно. После всего, что было.       — Помню, как она раньше любила меня, — усмехается Дазай, падая на спину прямо у ног Чуи. — Смеялась над моими шутками, такая крутая была. О, боже, и её сукияки... Лучшая вещь на планете. Чуя смеётся с ним, немного печально.       — Она теперь в кухню и носа не кажет, — говорит он, всё с той же тенью улыбки, убирая фото обратно в коробку и прикрывая его другими. — Её любимое занятие — орать на меня, бить или отчитывать отца за то, какой он никчёмный. Рыжий не сразу замечает, как замолкает Дазай. Слишком долго тянется тишина, становится не по себе. Воздух как будто становится тяжёлым, давит на грудь. Чуя всё-таки поворачивается. И встречает взгляд — прямой, пристальный, такой серьёзный, что у него самого дыхание сбивается.       — Чего ты на меня так смотришь? — хмурится он, голос немного тише обычного. Дазай медленно садится. Глаза всё ещё прикованы к нему, и Чуя сам уже не может отвести взгляд, даже если бы захотел. Где-то в животе проваливается неприятное чувство — не угроза себе, но угроза кому-то другому. И даже несмотря на опасный, мрачный вид Дазая, Чуя не ощущает страха, когда его ладонь мягко касается его щеки, пальцы чуть теряются в рыжих прядях.       — В прошлую пятницу... в игровом зале... — тихо говорит Дазай, почти шёпотом, но каждое слово будто стучит прямо в сердце. — У тебя была красная щека. Я тогда подумал, что она выглядит не совсем как обычно... Его лицо немного меняется — брови сдвигаются, появляется явное беспокойство.       — Чёрт возьми, Чуя. С какой силой она тебя ударила? Чуя сглатывает, дыхание сбивается.       — Не сильно, — врёт он. — Она не так уж часто это делает, я просто...       — Не ври мне, — резко перебивает Дазай. Чуя замирает. Глаза немного расширяются. Вот это да. Дазай почти никогда не выходит из себя. А уж злым быть — вообще из ряда вон. Поэтому Чуя просто молчит, ошеломлённый, и только смотрит. А Дазай — не отводит взгляда, не размыкает губ, ни капли не дрожит. Только смотрит. Словно через линзу. Молчание затягивается, и в итоге Чуя первый сдаётся.       — Все родители шлёпают своих детей, — бормочет он. — Это не так уж и важно. Помнишь, как Мори тебя ударил? Это явно не убеждает Дазая.       — Это было два года назад, и с тех пор он пальцем меня не тронул, — голос низкий, почти рычащий. — И при этом никаких следов. Она что, врезала тебе изо всех сил?       — Дазай, ну правда, это...       — Она ударила тебя со всей силы? Чуя хмурится. Иногда ему кажется, что он всё ещё чувствует ту боль. Не невыносимую, не ужасную — не такую, как у детей, которых бьют кулаками, — но... — Да, — тихо признаётся он. Это признание будто ломает Дазая. Он обмякает, опуская лоб на плечо Чуи, лицо искажается от... От чистого, настоящего горя.       — Зачем умалчивать, Чуя? — Шепчет он. Чуя усмехается — грустно, безрадостно.       — А зачем говорить?       — Я просто... — Дазай вздыхает, обнимая Чую за талию и прижимая ближе. — Просто хотел бы знать. Чуя бы тоже хотел. На месте Дазая.       — Ты не должен больше с ней жить, — бормочет тот. — Или твой отец её выгонит, или ты идёшь со мной. Рыжий снова усмехается, позволяя себе обмякнуть в его объятиях.       — Не будь дураком. Мы не можем жить вместе.       — Почему? Чуя поднимает руку, проводит пальцами по идеальным волосам этого идиота.       — Потому что ты — придурок, я тебя ненавижу, и мы сожжём твой дом. Дазай улыбается. Поднимает голову, приближаясь к уху Чуи.       — Не согласен, — шепчет он и мягко целует мочку уха. У Чуи сердце взлетает, как крылья колибри. Он сжимает пальцы в его волосах так, что почти больно, но Дазай, похоже, не возражает.       — З-заткнись. Я не пойду к тебе жить... и не брошу отца. К тому же, Йосано попробует уговорить её обратиться к психологу... может, поможет.       — ...А если нет? Чуя уже открывает рот, чтобы ответить — но в тот же момент губы Дазая касаются кожи за его ухом. Он тут же захлопывает рот, челюсть сжимается с таким звуком, словно трескается кость. Его сердце грохочет так, будто сейчас прорвёт грудную клетку, а когда в комнате раздаётся негромкий звук поцелуя, кажется, будто у него в глазах темнеет. Он, конечно же, ждёт, пока Дазай отстранится, чтобы заговорить — потому что если не дождётся, звуки, которые он может нечаянно издать, будут потом не давать ему спать по ночам от стыда.       — …Я её выгоню, — шепчет Чуя, голос дрожит от эмоций. Дазай моргает. Чуя чувствует, как его ресницы касаются его кожи, и это совсем не помогает с бешено колотящимся сердцем и пунцовым румянцем на щеках.       — Клянёшься? — тихо спрашивает Дазай. Чуя кивает. Ему самому нужно это обещание. — Клянусь, — подтверждает он.       — Хм. — Спустя мгновение Дазай отодвигается назад, чтобы они могли видеть друг друга. Его губы тут же расплываются в хитрой улыбке, как только он замечает румянец на раздражающе невинном лице Чуи. — Вот такой красноты я и хочу на твоём лице, — говорит он, тыча пальцем в его раскалённые щёки, за что тут же получает по руке.       — Как будто меня волнует, чего ты хочешь, — огрызается Чуя, хотя румянец лишь усиливается, и смотреть Дазаю в глаза становится почти невозможно — он утыкается взглядом в его плечо. — И отвали, ты слишком близко. Улыбка Дазая превращается в ухмылку. Он наклоняется ещё ближе и берёт лицо Чуи в ладони, чуть подтягивая к себе.       — И всё же ты меня не отталкиваешь, как обычно, — констатирует он, глаза сверкают своей привычной дерзостью.       — А ты прямо нарываешься, да? — рычит Чуя. Стоит ему поднять кулак, Дазай тут же перехватывает его запястье и прижимает к полу.       — Ладно, ладно, извиняюсь, — говорит он, хотя и не звучит особенно раскаянно. — Но, знаешь, ты ведь и правда не отталкиваешь меня. Чуя замолкает, потом чуть склоняет голову, беспокойно покусывая нижнюю губу.       — Если ты правда хочешь, чтобы я отступил... — шепчет Дазай, наклоняясь ещё ниже, так что его дыхание касается лба Чуи, — …я уйду. Чуя этого не хочет. Хотя близость Дазая заставляет сердце сжиматься, а кожу — вспыхивать, а мысли — путаться, он… Он не хочет отдаляться. Честно говоря, это последнее, чего он сейчас желает. Не отвечая, Чуя поднимает взгляд. Их носы сталкиваются от близости, но никто не отстраняется — их дыхание переплетается, путается, как шёпот перед бурей. А рука, всё ещё на щеке Чуи, ласково гладит кожу — и, Боже, если бы ему сказали нарисовать, что он сейчас чувствует, он бы изобразил салют, электрические разряды и зоопарк, где животные сбежали, а слоны несутся по улицам в панике. Может, ещё чёрную дыру. И звёзды. Много-много звёзд. Наслоившихся, как фотографии на стенах — потому что иначе никак.       — Сделай это, — осмеливается Чуя. Дазай чуть улыбается.       — Что именно? — спрашивает он, будто не понимает. Чуя хмурится. Он тянется, чтобы сократить это крохотное расстояние, но рука на его подбородке вдруг крепко сжимает его, останавливая. И, конечно, Чуя не терпелив. Он раздражённо цокает языком, вцепляется руками в рубашку этого ублюдка.       — Ты знаешь что, — рычит он, глаза пылают. — Поцелуй меня. И, честно говоря, Дазай бы с радостью дразнил Чую до последнего, пока тот не станет алым как пожарная машина и не начнёт кидаться, как автомат. Но трудно довести кого-то до предела, когда сам уже балансируешь на грани. И вот это один из тех редких моментов, когда Накахара Чуя приказывает, а Дазай Осаму прогибается — как вянущий цветок. Момент, по-настоящему ни на что не похожий. И Чуя навсегда запомнит, как заметно порозовели щёки Дазая, прежде чем тот ослабил хватку и склонился, прижавшись к его губам. Стоит их губам встретиться, Чуя закрывает глаза, сердце колотится как бешеное, щеки горят — он уверен, что Дазай это чувствует. Потому что он чувствует, как горит сам Дазай. Чёрт, этот засранец ведь испытывает те же чувства, что и он — просто тело у него такое, что не выдаёт. Так нечестно. Из потока ненависти к Дазаю Чую вырывает прикосновение зубов к его нижней губе. Их дыхание переплетается так тесно, что уже не ясно, где его, а где чужое. Их губы движутся неуверенно, мягко, с осторожной нежностью — словно пытаются привыкнуть друг к другу. Потому что это не просто первый поцелуй с ним. Это первый поцелуй вообще. Он не замечает, как начинает издавать мягкие, сдавленные звуки, пока один из них не становится слишком громким — и Дазай нетерпеливо вздыхает, пальцы сжимаются в его волосах, притягивая его ближе, так, как будто он хочет их срастить. Язык выскальзывает наружу, ласкает губы Чуи, пока те не поддаются, и продолжает — исследует его, как произведение искусства. Или как заброшенный дом, в который подростки зачем-то лезут на Хэллоуин в идиотских фильмах ужасов. Каждое прикосновение губ — странное, но чудовищно приятное, и Чуя вдруг думает, не открыть ли глаза, чтобы проверить: искры, что он чувствует, они ведь точно есть? Или он горит от Дазая, а может, от того, что гараж вокруг них уже давно пылает, и они просто не заметили? Сдавленные вдохи. Мягкие рывки. Смутные укусы губ, за которыми следуют легкие лизки. Медленно, будто они действительно хотят чувствовать каждую эмоцию, каждую дрожь в груди — как жёлтую горчицу на хот-доге. Они не отрываются друг от друга, пока не остаются без воздуха. Пока поцелуи Чуи не превращаются в прерывистые вдохи, а зубы Дазая — не начинают тянуть за его губу, давая хоть немного времени отдышаться. Потому что он не хочет останавливаться. Он бы ни за что не останавливался. Если бы всё зависело от него, он бы запер этот гараж навсегда. Остался бы здесь, с Чуей. Потому что ничто в мире не сравнится с тем, что сейчас между ними. И даже когда губы отрываются (с этим глупым чмокающим звуком, от которого Чуя становится малиновым), никто не спешит отдаляться. Они просто сидят, сердца вырываются из груди, глаза смотрят друг в друга, носы всё ещё соприкасаются.       — Чуя… — шепчет Дазай, словно в трансе, руки всё ещё перебирают его волосы. Чуя чувствует, как он произносит его имя прямо на его губах. Это момент, который он никогда не забудет. Ни на секунду.       — Помолчи, — бормочет Чуя, наклоняется и целует его ещё раз, на секунду, прежде чем отстраниться, всё ещё запыхавшись. — Я тебя так ненавижу. Это совсем не те слова, которые он хочет сказать. Даже близко. Дазай улыбается про себя, утыкается лбом в его лоб, их дыхания сбиваются в один ритм — бешено быстрый.       — Нет, не ненавидишь, — шепчет он.       — Ненавижу, — лжёт Чуя, отпуская его рубашку, которую, кажется, уже скомкал, как лист бумаги. Дазай качает головой, всё ещё улыбаясь.       — Нет. Не ненавидишь. Мелкий. Стоит Чуе открыть рот для ответа, как Дазай вновь его целует — и снова, и снова — пока тот не забывает, что хотел сказать, и сам не обвивает его шею руками, притягивая ближе, а тот в ответ держит его за изящную, чертовски идеальную талию.       — Чёрт, — выдыхает Дазай сквозь поцелуи, сердце горит чем-то настолько ярким, что он готов поверить: в этом мире нет никого, кроме них. — Ты не представляешь, как долго я этого ждал. Чуя замирает на мгновение, целует его губы, уголок рта, щёку — будто изливает на него всю ту привязанность, которую прятал от себя самого двенадцать лет.       — Сколько? — спрашивает он, запыхавшись, прошептав это прямо у уха.       — Хм… — Дазай задумывается. — Ну… лет шесть, как минимум? Глаза Чуи распахиваются. Он резко отстраняется, чтобы видеть его лицо.       — Что?! — восклицает он. Дазай просто кивает.       — Честно. Наверное, хотел с детства. Просто понял это, когда было лет одиннадцать или двенадцать. — Он вновь склоняется ближе к Чуе, который застыл так, словно и дышать забыл. — Помнишь, тогда одна девчонка сказала, что у тебя красивые волосы, и ты, как идиот, в неё втюрился. Я её с тех пор терпеть не могу. Долго не мог понять — почему. Рот Чуи приоткрывается от потрясения.       — Ты… ты про ту девочку, которой ты тогда соврал?! Мне было одиннадцать, Дазай!       — Но ты уже тогда был моим, — бурчит Дазай, как капризный ребёнок. И Чуя никогда не признается вслух, как предательски сжалось у него в животе от этих слов.       — Я не выношу никого, кто встаёт между нами. Уж прости. Чуя покачал головой, сбитый с толку, усмехаясь.       — Значит и Юан тоже…?       — Я всем сердцем ненавижу эту суку.       — Дазай!       — А ты ведь с ней встречался.       — Всего четыре дня!       — На четыре дня больше положенного. — Дазай нахмурился и наклонился вперёд, пока их лбы снова не соприкоснулись. — Ты тогда разбил мне сердце, знаешь ли. — Голос его был тихим. Приглушённым. Искренним. У Чуи в груди на миг болезненно сжалось. Представить только, что он любил бы Дазая, когда он сам ничего об этом не зная, пошёл бы встречаться с кем-то другим… Боже, это и правда больно.       — Ты должен был мне сказать, — прошептал Чуя.       — Ты меня ненавидел.       — Я и сейчас ненавижу. Но всё равно целую тебя. Дазай нахмурился ещё сильнее.       — Я не хочу тебя целовать, если ты даже... «Если ты даже не хочешь меня»       — И вообще ты идиот. Ты не понимаешь намёков. Тебе все разжёвывать надо! Боже, я даже пригласил тебя на свидание, а ты позвал всех, кого не лень. И вообще-то я тоже стесняюсь, понял?! Так что… мне было страшно. Чуя на секунду замер. А потом вдруг рассмеялся — громко и по-настоящему, и Дазай не смог не улыбнуться в ответ на этот искренний звук.       — Так вот что это было? — всё ещё смеясь, спросил Чуя. — Я понял, что ты ведёшь себя странно, но не смог сообразить, что ты имел в виду!       — Потому что у тебя мозг с горошину, — буркнул Дазай недовольно. Чуя теперь смеялся без остановки — над собственной тупостью, над всем этим — и лицо его светилось так, что Дазай просто не мог отвести взгляда.       — Прости, что разбил твоё малюсенькое сердечко, — наконец сказал рыжий, прижимая ладонь к груди Дазая. Тот надулся, как ребёнок.       — Надеюсь, тебе правда жаль, — пробормотал он, хотя ни капли не выглядел злым, когда вновь наклонился и поцеловал Чую — так, будто этот поцелуй говорил: «ты весь мой».       — Не уходи домой, — попросил Чуя, едва они отстранились. Их глаза тут же нашли друг друга. — Останься сегодня у меня. Дазай улыбнулся, нежно заправляя рыжий локон за ухо Чуи.       — Что угодно, Чиби, — прошептал он. И произнёс это так... Будто на полном серьёзе. Можно с уверенностью сказать, что Чуя больше никогда не сможет это забыть. Или его. Он никогда не почувствует снова того, что чувствует сейчас (во всяком случае, не с кем-то другим, кроме Дазая) — с сердцем, бьющимся так, будто он всю жизнь бежал марафон без передышки, и где-то по пути проглотил фейерверк, который теперь живёт у него в животе и вспыхивает каждый раз, когда его задевают эти дурацки красивые карие глаза. Бусинки. Безжизненные, но сверкающие.       — Ну, пошли тогда, — сказал Чуя, приподнимаясь.       — Что...? — спросил Дазай, растерянно вставая вслед за ним. — Подожди, ты имеешь в виду… в своей спальне? Чуя моргнул, а потом медленно кивнул.       — А где ещё? Здесь холодно. В комнате хоть одеяла есть.       — А как же твоя мачеха?       — Я похож на того, кому не похуй? — фыркнул Чуя, хватая Дазая за запястье и таща за собой. — Она в последнее время в мою комнату не заходит. А даже если и зайдёт... всё равно. Губы Дазая расплылись в ленивой, насмешливой ухмылке.       — Вау, да ты у меня бунтарь.       — Замолчи, — устало выдохнул Чуя, даже не пытаясь бросить на него сердитый взгляд, пока они выходили из гаража. — Просто… перестал париться. — Он резко дёрнул за створы, закрывая их, присел, чтобы задвинуть замок, и похлопал по вмятому металлу, как по плечу старого приятеля. Рыжий подошёл к маленькой крыше под окном со вздохом. Он обернулся — и, судя по идиотской ухмылке Дазая, тот прекрасно знал, что сейчас скажет Чуя.       — Подсадишь, придурок? — огрызнулся он, взбешённый тем, как самодовольно сияет Дазай. Тот подошёл, его глаза блестели, несмотря на темноту.       — Чиби такой маленький, — заметил он, подхватывая Чую за бёдра сзади и поднимая с земли, пока тот не схватился за край крыши и не подтянул себя. — Ха! Я ведь когда-то сбросил тебя с крыши, а теперь помогаю туда забраться! Арка искупления пройдена!       — Уверяю, ты искупишь все свои грехи, если заткнешься прямо сейчас, — огрызнулся Чуя. Он отказывался признавать, насколько его коротнуло от вида, как Дазай поднял его так легко, словно он не взрослый парень, а совсем кроха. Дазай вскарабкался сам без особого труда, как и положено человеку размером с дерево, подтянувшись и перепрыгнув внутрь. В это время Чуя влез в окно и, вздохнув, включил свет. Он потянулся с зевком и рухнул на кровать в тот момент, когда Дазай закрыл за собой окно и защёлкнул замок. Чуя не понял, что делает Дазай, пока не услышал скрип распахивающихся дверей шкафа. Он тут же сел, щурясь — и увидел, как Дазай наклоняется к футону.       — Подожди! — выкрикнул Чуя. Дазай застыл, с интересом взглянув на него через плечо. Чуя уткнулся взглядом в пол, щеки порозовели, пальцы беспокойно теребили друг друга.       — Эм... футон… он порван, и… в моей кровати достаточно места… наверное. — Боже, он звучал жалко. Так отчаянно, по-детски, так смущённо... Дверцы шкафа тихо закрылись.       — Оу, — произнес Дазай, — если тебе невтерпёж возлечь со мной на одной ложе, так и говори, — протянул Дазай, подходя ближе. Чуя вспыхнул ещё сильнее от намёка, резко отвернувшись.       — Я не хотел! Просто... просто так проще, чем вытаскивать сломанный футон, и... мы уже так делали, ладно? В этом нет ничего особенного.       — Тогда почему ты краснеешь?       — Я не краснею! — взвизгнул Чуя, голос его стал высоким и совершенно неубедительным. — Боже, просто... делай, что хочешь. Я пошёл чистить зубы.       — А мне можно ополаскиватель?       — Да, пожалуйста. Не хочу чувствовать твою зловонное дыхание. Дазай усмехнулся, глаза заискрились.       — А вот в гараже тебе, значит, оно не мешало, да?       — Заткнись! Просто заткнись! Чуя грубо толкнул его плечом, проходя мимо, и Дазай засмеялся — сначала чуть, а потом в полный голос, смеялся до тех пор, пока Чуя не вышел из комнаты и не закрыл дверь за собой. Он прижался спиной к двери на секунду, пытаясь собраться с мыслями. Чёрт. Это правда случилось, да? Правда. Чуя идиотски улыбался по дороге в ванную. Сердце стучало — уже не так яростно, как в гараже, но всё ещё стучало. Искры в груди — всё ещё там. Радость, облегчение, теплая буря эмоций Всё ещё там. Оно никуда не исчезло, пока Чуя чистил зубы, глядя на своё отражение, которое теперь казалось чужим — ведь он привык видеть своё вечно недовольное лицо, а не эту открытую улыбку. И оно никуда не делось, пока он сполоснул рот, налил в крышечку ополаскиватель и понёс его обратно в комнату. Дазай подержал жидкость во рту с минуту, а потом выплюнул в окно Чуи. Даже когда рыжий закрутил крышку обратно — оно всё ещё было там. Он замер на верхней ступеньке. Внизу было темно, тихо, пусто. Похоже, Кое и Кэнсуке уже легли. Чуя вздохнул, выключил свет в коридоре и вернулся в свою комнату, где Дазай лежал на спине поперёк кровати, голова на согнутой руке, взгляд в потолок. Рыжий подошёл к комоду и впервые за вечер взял телефон. Три сообщения от Йосано. Йосано: надеюсь, ты хорошо проводишь время, дружище! Пара следующих сообщений — примерно с часу назад, буквально за несколько минут до этого. Йосано: вы там ещё не закончили? Йосано: Чёртовы голубки Чуя тихо фыркает от смеха. Дазай бросает взгляд в его сторону.       — Что? Что-то интересное? — спрашивает он с оттенком недовольства. Рыжий тоже глядит на него и закатывает глаза.       — Прям как мать родная, честное слово, — бурчит он, набирая быстрое сообщение Йосано. Чуя: Расскажу тебе утром. А потом добавляет ещё одно. Чуя: :D Он выключает свет, затем со вздохом забирается в постель, зевая так широко, будто впервые за день позволил себе устать. Похоже, он и правда не осознавал, насколько вымотан — всё из-за того придурка, что лежит рядом.       — Спи давай, — резко бросает Чуя, уловив, как в темноте на него уставились эти бесстыжие, тёмные глаза. — Я устал, поздно уже. Не заставляй меня терпеть очередной... Внезапно рука обвивает его талию, и его лицо утыкается в чёртовую, перевязанную шею Дазая.       — Спокойной ночи, Чуя, — шепчат на ухо. Чуя — разумеется — мгновенно отталкивает его, срабатывает рефлекс, хотя каждый сантиметр его кожи ноет от желания прижаться обратно.       — Т-Ты...! — начинает он, голос глухой, но строгий, а щеки горят в темноте. — Ты не можешь вот так просто... Дазай моргает.       — Оу... Ты не хочешь?       — Нет, то есть... ты же сам не любишь обниматься! Дазай слегка улыбается, и в его взгляде вдруг становится слишком много тихой нежности.       — Такие вещи касаются всех, кроме тебя, Чиби, — бормочет он. — И потом, раз мы на кровати, это уже скорее обнимашки, чем объятия. Чуя всегда считал слово обнимашки кринжовым. Во всех смыслах. Представлять себе двух людей, прильнувших друг к другу в постели, казалось слишком... странным. Недосягаемым. Но теперь он просто... — Я реально тебя ненавижу, — шепчет Чуя и притягивает Дадзая ближе. Опять... Это совсем не те слова, которые он на самом деле хотел бы сказать. Дазай не сопротивляется, когда рыжий прижимает его к своей груди и обвивает руками, удерживая так крепко, словно боится, что тот исчезнет. И Дазай слышит, как у него бешено колотится сердце. Это вызывает на его лице глупую, счастливую ухмылку. Они молчат до тех пор, пока спустя несколько минут тишину не нарушает Дазай.       — Знаешь, Чуя... — начинает он, почти шёпотом, его ладонь мягко скользит по боку рыжего, — ...кажется, я так и не поблагодарил тебя. Чуя моргает, удивлённо.       — Поблагодарил? За а что? Дазай улыбается — и в этой улыбке столько грусти.       — За то, что не дал мне умереть, — бормочет он. Его указательный палец ведёт по линии талии Чуи, как будто рисует что-то невидимое. — Спасибо тебе... за то, что спас мне жизнь. Если бы тогда всё закончилось, у меня не было бы этого дня. Чуя не отвечает. Единственное, на что он решается, — зарыть пальцы в лохматые волосы Дазая, ласково поглаживая его кожу, позволяя прядям тонуть между пальцами. И он надеется. Изо всей души, изо всего сердца, из каждой клеточки тела надеется, что Дазай не заметит, что он тихо плачет. Но это ведь Дазай).