Inseparable

      — С меня хватит. Чуя должен был догадаться. Любовь к собственной жизни у него никогда не длилась долго. Он тяжело вздыхает и садится за обеденный стол, тут же скривившись, как только слышит эти три слова из уст Кое — даже не успев, чёрт подери, откусить хоть кусочек.       — ...Ну, и отлично, — бурчит он, ковыряя рис в пиале. Зачерпнув ложку и сунув в рот, он всё же краем глаза смотрит на Кое. И, разумеется, та сверлит его взглядом.       — Я буду учить тебя дома, — угрожающе произносит она. Чуя моргает.       — Ты хочешь, чтобы мои оценки стали ещё хуже? — недоверчиво уточняет он.       — Нет, Чуя! — восклицает Кое, голос её срывается на повышенные интонации, а эмоции, которые она так долго сдерживала, вдруг вырываются наружу. — Это не я влияю на твои оценки! Ты постоянно где-то пропадаешь, а до школы — два дня! Ты хоть начал делать домашку?       — Вообще-то, да. Почти всё уже сделано. Кое удивлённо хлопает глазами, не проронив ни слова.       — И не волнуйся, — добавляет Чуя, уже вставая. — Умирать я пока не собираюсь. Я кое-кому дал обещание. Кричать на него не стали. Впрочем, вообще ничего не последовало. Весь оставшийся день он проводит в такой тишине и одиночестве, словно остальной мир вдруг перестал существовать.

***

      — Чуя-сенпай? Он моргает. Медленно поднимает взгляд — и встречается с парой зелёных глаз. Перед ним — какая-то второкурсница. Форменная одежда, волосы стянуты в тугой низкий хвост, на носу аккуратные очки. Ни лица, ни имени он не припоминает вовсе.       — А? — отвечает он, стараясь говорить ровно и не раздражённо, чтобы девочка не испугалась. Та в ответ улыбается, и он немного расслабляется.       — Я просто хотела спросить... Правда, что Дазай-сенпая отчислили? Чуя кивает и отводит взгляд, потом снова смотрит на неё:       — Правда.       — Оу... — Девочка нервно перебирает пальцами, но по-прежнему вежливо улыбается. — А правда, что он пытался тебя убить? Чуя замирает. Открывает рот, уже готовясь всё опровергнуть… но в голове вдруг вспыхивает лампочка, и рот закрывается обратно.       — Ага. Правда, — говорит он, с трудом сдерживая ухмылку. — Толкнул меня с крыши, и всё такое. Лицо девочки вытягивается, глаза становятся с размером с блюдца.       — Боже мой! Серьёзно?! Я бы никогда не подумала, что Дазай-сенпай способен на такое!       — Я тоже, — трагичным голосом врет он. — Это был настоящий шок.       — О, Господи! Мне так жаль, что тебе пришлось через это пройти! — Девочка заметно паникует, перебирает пальцами ещё сильнее, на лице написано полнейшее потрясение. — Не могу поверить, что он мог так поступить. А ведь Дазай-сенпай казался очень приятным и обходительным, — прикусив губу, девушка воззрилась на Чую, густо краснея.¹ Чуя едва сдерживается, чтобы не расхохотаться.       — Да-да, внешность бывает обманчива. Не спеши с выводами в будущем, — советует он, и на губах уже играет довольная ухмылка. Как только она уходит, Чуя всё-таки не выдерживает и смеётся в голос, доставая телефон. Слизняк: аххаах, бляя Слизняк: Тут какая-то девчонка теперь считает тебя несостоявшимся убийцей, мои поздравления Слизняк: Жду благодарностей за получение нового статуса среди воздыхательниц Ответ от Дазая приходит практически моментально, из-за чего Чуя закатывает глаза — потому что, мать твою, тот вообще-то должен сейчас быть на уроке. Скумбрия: Ты дебил? Скумбрия: Решил похерить мою репутацию сразу после того, как я ушёл?? Слизняк: Может быть. Скумбрия: Как низко Скумбрия: Чтоб ты знал, я недоволен Слизняк: Ой, правда? Слизняк: И что ты с этим сделаешь? Скумбрия: ... Скумбрия: Чуя, ты вообще в принципе открыт к секстингу? Выражение лица Чуи в тот момент могло испугать кого угодно — оно моментально бледнеет и замирает, как будто кровь отхлынула. Он резко прячется за ближайшее дерево, сердце колотится, глаза расширены. Что, блядь?.. Слизняк: С тобой все ок? Скумбрия: Забудь! Скумбрия: Просто твое сообщение прозвучало… ну, слишком провокационо и сексуально. Слизняк: Да в каком месте?! Скумбрия: ДА ПРОСТО ТАК ПОЛУЧИЛОСЬ, ОКЕЙ?! Скумбрия: Это как фраза из типичного enemies-to-lovers: сначала враги, потом “друзья с привилегиями”, потом любовь… Скумбрия: Или типа того, не знаю. Слизняк: Чего, блядь? Слизняк: Подожди, откуда ты вообще такое знаешь?? Скумбрия: ... Слизняк: Дазай? И на этом разговор, собственно, заканчивается.

***

Йосано улыбается, как полнейшая идиотка, стоит им с Чуей остаться наедине уже на следующий день после школы. Рыжий как раз направляется к школе Дaзая — ему любопытно, как там всё устроено… ну и, может, хочется взглянуть, какой Дазай там, в новой среде.       — Ну-у-у? — протяжно тянет Йосано, скалясь с выражением маньячки и легонько задевая Чую плечом. — Какие планы на свидание? Рыжий передёргивается, щёки моментально заливаются краской, и он прячет лицо, радуясь, что сегодня у него мальвинка — можно хоть часть лица спрятать под волосами.       — Перестань это так называть, — бурчит он.       — Что? — искренне недоумевает Йосано. — У вас назначено свидание. А как это ещё назвать?       — Это… просто… это звучит стрёмно! Перестань так говорить!       — Господи. Только ты умудряешься отрицать очевидное.       — Ничего подобного— огрызается Чуя.       — Да-да, конечно, — отмахивается она, закатывая глаза, но всё равно улыбается. — Ладно, серьёзно. Какие у вас планы? Что-нибудь интересное? Чуя кусает губу и пожимает плечом.       — Не знаю. Мы, вообще-то, с тех пор не обсуждали... Йосано громко, с надрывом стонет:       — Боже, да вы невозможные! Просто поговорите уже! Я-то думала, будет всё по классике — «Хочешь пойти куда-нибудь?» — «Да, давай!»...       — У нас не так было.       — Ага. Да вы уже просто поцеловаться должны, честное слово. Глаза Чуи округляются, сердце будто врезается в рёбра.       — Сука! Давай без этого, а? — рычит он и толкает её сильнее. — Я даже трогать его не собираюсь!       — А вот это, пожалуй, самая наглая ложь, что ты мне говорил.       — Неправда!       — То есть, были и похлеще?       — Я… Нет! Не это я имел в виду! Минут через пять Йосано подбирает автобус на остановке и, прощаясь, машет Чуе. Он, пылающий до корней волос, резко отворачивается и уходит в сторону школы Дазая, надеясь, что к тому времени хоть лицо снова станет нормального цвета. И когда он добирается... Возле ворот ещё толпится куча учеников. Он старается не кривиться от их формы, но не выдерживает. Зелёная? Серьёзно? Его собственная, синяя, хотя бы выглядит прилично. Бродя в поисках одного конкретного шатена, Чуя не может не отметить враждебные взгляды со стороны. Ну да, «школьное соперничество» и вся эта детская чепуха. Найти Дазая оказалось куда сложнее, чем Чуя рассчитывал. Он был уверен, что отличит его издалека — рост, осанка, нелепо растрёпанные волосы… Но, как назло, половина парней здесь оказалась и высокой, и с такой же непослушной шевелюрой. Почти все — одинаково безликие в этих нелепых зелёных мундирах. Но Чуя всё же находит его — в самом центре шумной группы. И на миг останавливается. Он, конечно, говорил ему: «не заводи друзей» — но ведь это была фигура речи. Отчасти. Он и сам понимал, что требовать подобного глупо. Особенно от Дазая, с его непринуждённой улыбкой, цепляющим голосом и умением расположить к себе кого угодно. Так что удивления не было. Была другая эмоция. Раздражение. Раздражение от того, как одна из девчонок цепляется за его руку, другая хихикает у плеча, а третья будто нарочно наклоняется ближе, чтобы попасть в поле зрения. Это было знакомо. Это он уже видел — когда Дазай учился в их школе. Но тогда это не задевало так. Тогда это не болело. Теперь — болит. Что-то внутри скручивается, становится тяжелым и острым. Чуя отводит взгляд, как будто не успел увидеть, делает вид, что не заметил. Горло перехватывает. Где-то под рёбрами — пусто. Он сжимает зубы. И ненавидит. Ненавидит за эту лёгкость, за то, как будто всё — шутка. Ненавидит за то, что поверил. Что подумал: а вдруг..? Он ведь всерьёз подумал, что для Дазая это было важно. Но после того дня — ни слова. Ни намёка. Ни одного разговора о свидании, которое должно быть уже через два дня. Может, он и не воспринимал это всерьёз? Может, это просто шутка — в стиле Дазая? А он опять всё себе придумал? От этой мысли становится невыносимо холодно. — Чиби? Чуя резко поднимает глаза. Сердце ещё колотится неровно, но он старается не выдавать себя. Губы поджаты, взгляд остался прежним — настороженным, болезненно отрешённым. Дазай стоит прямо перед ним. Девчонки уже куда-то ушли. На лице — знакомое выражение тревоги. И всё равно — от этого не легче.       — Ты в порядке? — осторожно спрашивает Дазай.       — …Всё нормально, — сипло отзывается Чуя, оглядываясь. Компания Дазая — довольно внушительная, к слову — совершенно не скрывает, что таращится на них. Парни, девчонки — все поглядывают в их сторону. Чёрт, да эта школа, похоже, ещё более помешана на сплетнях, чем его. Придурки. Всю школу бы в помойку.       — Точно в порядке? — переспрашивает Дазай, не отрывая взгляда от его лица.       — Ты что, все время со своей свитой? — язвительно спрашивает Чуя, срываясь грубее, чем собирался. Дазай моргает, отводит взгляд к группе, которая дружно машет ему, заметив его внимание. Он хмыкает и поворачивается обратно:       — Мы не друзья. Просто заговорил с ними от скуки. Они всё равно мудаки. А, кстати! — вдруг вспоминает он. Он тянется в карман и достаёт шоколадку, протягивает Чуе с довольной ухмылкой:       — Купил в буфете — она меня про тебя напомнила. Чуя моргает, вертит плитку в руках. Как-то маловата для шоколадки... Поняв намёк, он фыркает, кидает её обратно — Дазай ловит без труда:       — Не издевайся! — рявкает Чуя. — Я расту! Даже Куникида сказал, что я стал выше два дня назад!       — А, ты про тот день, когда надел ботинки с каблуком?       — Это были не каблуки! — орёт Чуя.       — Ага-ага, — тянет Дазай. — Ладно, шевелись давай. Папа, по-моему, куда-то ушёл, надо Элиc что-нибудь купить поесть. Рыжий хмурится, но идёт рядом. Оглядывается — половина «свиты» сверлит его взглядами. Чуя усмехается и закатывает глаза.       — Хочешь пойти со мной? Элис рада будет тебя видеть.       — Без разницы, — пожимает плечами Чуя.       — Как день?       — Отстой.       — Оу, скучал по мне? — тянет Дазай, щипая его за щёку. Тот моментально отшибает его руку:       — Заебал! День как день. Не то чтобы я скучал.       — Как мило мы все отрицаем, Чиби, м?       — Чья бы корова мычала! — фыркает Чуя.       — Оу…? — Дазай будто только этого и ждал. С улыбкой, полной провокации: — А я вот скучал, Чиби. Серьёзно. Думал о тебе на уроках, каждый раз, как кто-то ко мне прикасался, и каждый раз, как видел коротышек из началки. Прям сердце щемило. Чуя морщится, губы плотно сжаты, а щёки пунцовеют:       — Казнить тебя мало, — бурчит он.       — Тоже так считаю! Какое совпадение!       — Отвали, идиот! — срывается Чуя, и, сам не успевая себя остановить, выпаливает: — Почему ты вообще позволял им себя трогать?       — Что ты имеешь в виду? Рыжий сверлит его взглядом. Но вместо смущения или испуга, у Дазая начинают искриться глаза.       — Ты знаешь, о чём я, — бурчит Чуя. — Девицы эти, что вешаются на тебя. Улыбка на губах Дазая становится опасно мягкой:       — Ну… ты сказал, что я не должен заводить друзей. А про девушек ничего не говорил. Чуя замирает. Девушек...? Дазай, похоже, понимает, что переборщил — сам тут же мрачнеет:       — Чёрт. Я не это имел в виду, — тихо говорит он, наблюдая, как на лице Чуи проступает боль.       — Ты… — голос рыжего дрожит. Он поднимает взгляд. — Зачем ты вообще тогда меня пригласил?       — Это была дурацкая шутка, — быстро говорит Дазай, приближаясь. — Прости, правда. Он осторожно касается его лица, пальцы ложатся на челюсть Чуи.       — Я не хотел обидеть. Больше не позволю им лезть ко мне. Обещаю. Даже друзей заводить не буду. Чуя усмехается, почти шепчет:       — Не пизди.       — А я серьёзно.       — …Заводи друзей. Я не настолько деспот.       — Но ты хочешь, чтобы я прекратил все эти… прикосновения? Он ждёт, и Чуя, не глядя в глаза, кивает. Дазай берёт его за подбородок, заставляя снова взглянуть на себя:       — Чуя, — тихо, но уверенно, — я не позволю, чтобы нас разнесло этой тупой клишированной фигнёй, где все додумывают за других. Ты понял? Чуя заливается коротким смехом:       — Ты про недопонимание?       — Ну как там это называется, да. Чушь полная.       — Ты — чушь полная.       — О, вау, оригинально, — бурчит Дазай, отпуская его и направляясь дальше. — И вообще, чтобы ты знал — в субботу у нас всё в силе.       — Серьёзно? — Чуя удивлён.       — Ага. Так что можешь не волноваться. Всё под контролем. Спустя пару дней Чуя узнает, насколько всё «под контролем».

***

Вечером в пятницу Кое сидит одна на своей кровати. Пальцы судорожно вцепились в простыню, костяшки побелели. Она зажмуривается так крепко, что в темноте под веками начинают плавать странные формы. В груди будто бы застряло что-то слишком громоздкое, тяжёлое, злое — и это чувство раздувается, просится наружу, как всегда. Сдержи. Не дай выйти. Зажми внутри. Руки подрагивают. Кое отпускает простыню, закрывает лицо ладонями и едва слышно всхлипывает в тишине своей комнаты. Это уже третий день, как она не выходит на работу. Ни Чуя, ни Кэнсуке, кажется, так и не заметили. Наверное, потому что она почти не выходит из комнаты. Прячется, будто на зимнюю спячку ушла. А ей так хочется, чтобы заметили. Чтобы кто-то постучал. Чтобы кто-то пришёл. Но, может, она сама в этом виновата? Спустя несколько секунд борьбы с собственными слезами, Кое отводит руки от лица и встаёт. Ноги не слушаются, ковёр будто уходит из-под стоп, и она едва не падает, ухватившись за край комода. Резкий угол больно впивается в ладонь. Она отдёргивает руку, шипит, открывает ящик и достаёт ножницы. Перед зеркалом — знакомое отражение. И снова — не то лицо. Снова — слёзы, без звука, по щекам. Снова — беззвучный шепот: «Кёка, спаси меня». С дрожью в пальцах Кое вытаскивает из волос заколки — одну за другой, раскладывает их на столешнице перед зеркалом.       — Кёка... — почти не слышно. Глаза — в глаза отражения. Пальцы машинально перебирают спутанные пряди. — Ты ведь... не ненавидишь меня? Иногда Кое пересматривает старые видео. Снова и снова. Ловит голос, черты, выражения — будто боится, что память сотрёт важные мелочи. А она уже стирает. Она не помнит, как выглядела родинка за ухом. Не помнит точно, какой у неё был размер обуви. Забывает, как именно загибались уголки губ, когда Кёка улыбалась.       — Ты бы, наверное, хотела, чтобы я была добрее к твоему брату, — шепчет она, откидывая волосы на плечо. — Он глупый. Он не понимает, что такое любовь. Ему всего восемнадцать. Учиться бы сейчас, жить бы начинать. А он... с этим мальчиком. Она снова смотрит в зеркало.       — Как ты думаешь, что мне делать? — голос слабый, почти растворяется в воздухе. Услышит ли Кёка, даже если смотреть с небес?       — Я ненавижу этого Дазая Осаму... Пусть бы он просто исчез. Тишина после этих слов будто сгущается, становится липкой, тревожной. Кое тут же отшатывается.       — Прости... — шепчет. — Я не это хотела сказать. Он ведь... тоже всего лишь ребёнок. Как ты думаешь, он любит Чую? Она тяжело вздыхает. Лезвия ножниц раздвигаются — и с глухим шорохом первая прядь падает вниз. Она берёт её в ладони, поднимает к лицу. А потом отпускает.       — Кёка... — почти не дышит. Пряди рассыпаются по комоду, падают на пол. — Что значит быть матерью? Она смеётся. Тихо, хрипло. Слишком тихо для такого вопроса. Спрашивать об этом у мёртвой тринадцатилетней девочки, наверное, глупо. Она режет волосы дальше — не стараясь, не выравнивая. Просто избавляется от них.       — А может, быть матерью — это жертвовать собой? Или наоборот — быть счастливой через ребёнка? Можно ли быть счастливыми вместе? Я ведь ему даже не мать. Но я его люблю. Когда он улыбается... мне тоже становится легче. На полпути до окончания «стрижки» она замирает, смотрит в зеркало. Затем берёт ещё одну прядь, режет неровно, не замечая, как волосы усыпают пол.       — Может, стоит просто отпустить его? Пусть сам поймёт, насколько глупо любить такого, как Дазай... Она хмурится. Глупо? Но ведь Чуя знает Дазая куда лучше, чем она сама когда-либо сможет. Значит... это она — дура? Ножницы выскальзывают из рук, со звоном падают на комод. Кое медленно опускается на пол, собирает волосы в ладони, приподнимает — и отпускает. Смотрит, как они рассыпаются в воздухе. Сердце сжимается.       — Кёка... спаси меня, — шепчет она в пустоту. — Заставь Чую любить меня. Сделай меня ему матерью. Хоть что-нибудь сделай... Ответа нет. Желания не исполняются. Кое сидит на полу и плачет. Молча. Полчаса. А потом поднимается. И выходит из комнаты. Впервые — оставив в ней беспорядок. Впервые — ей всё равно.

***

Скумбрия: Надень пижаму. Чуя приподнял бровь. Слизняк: Что? Скумбрия: Пижаму надень. Слизняк: Я и с первого раза понял. Скумбрия: Так зачем спрашиваешь? Слизняк: Затем, что... На кой? Скумбрия: НИКАКИХ ВОПРОСОВ. Скумбрия: Жду тебя, мылыш<3 Слизняк: Конкретнее. Где ждёшь? Слизняк: Ты ничего не сказал, кроме “надень пижаму”? Скумбрия: Это рядом с твоим домом. Я зайду за тобой. Слизняк: В пижаме?? Скумбрия: Да. Скумбрия: Не задавай вопросов. Скумбрия: Балбес Слизняк: ТЫ ОФИГЕЛ?! Слизняк: Всё. Отмена. Не приходи. Ты достал Скумбрия: Нельзя. Это вообще-то незаконно!!! В этот момент ручка двери поворачивается, и Чуя вскидывает взгляд. В комнату с сонным видом заходит Йосано, на голове у неё повязано полотенце.       — Спасибо, что пустил в душ, — бормочет она, проходя внутрь. — У нас дома сегодня какой-то ад. Все решили помыться одновременно. Чуя пожимает плечами, чуть приподнимаясь на кровати.       — Да ничего, — отвечает он. Йосано замирает, бросив на него внимательный взгляд, а потом её губы растягиваются в хитрой улыбке.       — Ты чего это покраснел?.. — тянет она, явно с намёком. Чуя широко распахивает глаза, инстинктивно хлопая себя по щеке. И да, она горячая. Прекрасно.       — Ничего я не покраснел! — огрызается он, и только теперь замечает, как бешено колотится сердце. — Просто... глянь, что этот идиот пишет! Йосано тут же подбегает, и Чуя, вздохнув, протягивает ей телефон. Она пробегает глазами переписку — и сразу взрывается смехом, прищуриваясь от удовольствия.       — Да ладно, ты серьёзно жалуешься на это? — с сомнением протягивает она, плюхаясь на кровать. — Пижамное свидание — это же мечта! Наверняка хочет тебя обнять, понежиться. У Чуи округляются глаза. Он тут же отворачивается, лицо его пылает.       — Замолчи, — пробурчал он, съёжившись. — Он совсем не собирается меня обнимать.       — Он при любом удобном случае к тебе лезет.       — Не лезет он! Боже, заткнись!       — Ладно-ладно, — протянула Йосано, перекатываясь на другой бок.       — Кстати, пока спускалась, встретилась с Розочкой. Она с парикмахером повздорила или что? Чуя поморщился. Со вздохом поднялся с кровати, и лицо его потемнело.       — Я знаю, — тихо сказал он. — С ней что-то не так. Она уже несколько дней не выходит из комнаты, с работы тоже отпросилась. Я сегодня утром прокрался — волосы по всему полу валялись. Брови Йосано мгновенно сдвигаются.       — Подожди... Это она сама себя так? Тревожный звоночек. Она в порядке вообще? Он усмехается, но без радости.       — Не-а, — коротко бросает, в голосе сквозит горечь. Йосано резко садится, её лицо полно тревоги.       — Чёрт... Потеря дочери её, видимо, сломала. Если хочешь, я могу поговорить с дядей — он психиатр. Может, примет её. Чуя, молча, распахивает дверцы шкафа.       — Хотелось бы, — почти шёпотом говорит он. — Только она вряд ли согласится.       — Всегда стоит попробовать.       — ...Ага, — спустя паузу соглашается Чуя. Сердце сжимается где-то вдалеке, и он стискивает челюсть, сглатывая предательский комок в горле. Сколько бы он порой ни злился на Кое, как бы ни раздражала — всё равно... Он всегда будет о ней заботиться.       — Сначала надо поговорить с ней. До твоего дяди. Я не хочу на нее давить или заставлять, — говорит он, вытаскивая из кучи на дне шкафа зелёную пижаму. Йосано задумывается, но спустя пару секунд медленно кивает.       — Ты её лучше знаешь, — говорит она. — Но... сначала свидание, ладно? Хочу, чтобы у тебя был хороший день.       — Я ж просил не называть это свиданием.       — А я тебе говорила, что именно так это и называется. Дурак. — Она смеётся, закатывая глаза, и поднимается с кровати. Увидев одежду в руках Чуи, улыбается ещё шире. — Дазай сказал, что место в шаговой доступности, да? Понимаю, чего он добивается. Чуя чуть склоняет голову.       — И чего же?       — Сам догадайся, придурок. — Она фыркает, но взгляд у неё добрый. — И да, зелёный тебе идёт. С волосами отлично сочетается.       — Это просто пижама!       — Не мешай мне заваливать тебя комплиментами! — ухмыляется Йосано, подходя ближе. — Кстати, ты тоже попробуй сделать комплимент Дазаю. Серьёзно, он будет краснеть хуже тебя.       — Ни за что.       — Почему?       — А за что его вообще хвалить?       — Иногда я тебя просто не понимаю, — обречённо вздыхает Йосано. Потом прищуривается, заметив его волосы. — А давай я пока причешу тебя, прическу сделаю — и заодно напомню, за что его можно похвалить? Чуя моргает, несмело трогая свои волосы.       — Причешешь?       — Ага! Дай, ну пожа-алуйста! Чуя устало выдыхает и пожимает плечами.       — Ладно, — соглашается он. — Делать всё равно нечего. — Он невольно улыбается, когда лицо Йосано светится от счастья. — Только ничего вычурного, понялa?       — Пфф, будто с твоими клочьями можно сделать что-то вычурное.       — Эй!       — Но цвет у тебя шикарный, так что не переживай.       — Подхалимщица.       — Ага. Я вообще считаю, что люди — капец какие сексуальные существа. Честно, уверенность — это сто процентов привлекательности. Бывает, иду по улице, и вижу, как кто-то тащится с опущенной головой, и у меня просто руки чешутся встряхнуть его за плечи и крикнуть: «Выпрямись, королева!» — а потом сбежать. Но, конечно, это их только больше напугает, так что... Йосано начинает свой монолог в стиле "люби себя, дитя мое, ибо больше некому...". Он длится ещё двадцать пять минут. Столько же времени она плетёт Чуе косу. И, что удивительно, он слушает каждое слово. В конце концов, ему действительно понадобится немало уверенности, чтобы пережить этот вечер.