убита на страницах книги

Салли много проводит времени в своей комнате. Комната не сильно просторная, выполненная в форме трапеции. Внешняя стена составляет меньшее основание фигуры и выходит двумя винтажными окнами наружу, поставленными примерно на равное расстояние друг от друга. Между окнами располагается постель Салли, вместе с захламленной полкой, прикроватной тумбочкой и повешенным Иисусом. Это выглядит красиво со стороны: пока за окнами рвет и мечет ливень, между ними находится маленькая полоса спокойствия. Свет пасмурного дня заливает неубранную постель. Деревянное распятие нанизано на межоконную «переносицу», как септум. По правую руку от кровати стоят зеркало в полный рост и шкаф одежды. По левую — итальянский секретер с портретным зеркалом, ранее белоснежный и с золотыми завитушками, но сейчас истёртый и блеклый. Он хранит косметику, канцелярию, учебные принадлежности, обезболивающие и — раньше — сигареты. Рядом с ним громоздится забитый книгами сервант той же коллекции. Парадоксально, но в комнате аж три Салли: Салли обычная, телесная, которую можно пощупать, перебрать спутавшиеся каштановые волосы, скользнуть ладонью от грудины к низу живота; Салли зазеркальная, раба полноростового зеркала; и Салли зазеркальная, выглядывающая из зеркального портрета. Своеобразное триединство. Для тех, кому мало одной, брошенной на неряшливой постели. Облезлый, протекающий в нижнем правом углу потолок увенчан старинной люстрой, похожей на библейского офанима. Свитхарт подходит к окну, притрагивается к холодному стеклу кончиками пальцев и наблюдает за бурей. Салли лежит на кровати, полусвернувшись калачиком, как бы жаждая вернуться в эмбриональное состояние до рождения, но боясь в этом признаться: небытие до рождения кажется теплым и уютным, как материнская утроба, но небытие после того, как тобою стошнило в этот мир, кажется холодным и тесным, как гробовая доска. «Дважды в одну реку не войдешь»… Гераклит вроде? — Ты до сих пор печальна, — шепчет Свитхарт. — Не хочешь поговорить? Я очень благодарный собеседник, ты же знаешь. И я под стать тебе. — Слов в горле нет, — отвечает Салли. — Говоришь так, будто слова — это мокрота… — Разве не так? — …скорее, у тебя в голове звенящая пустота. Переживаешь из-за чего-то? «В голове звенящая пустота» — звучит так, будто она глупая, глупее кролика. Оскорбительное предположение. Однако, она понимает, что Тендернесс имеет в виду. Сейчас на ее душе бездонная тревога, нелепая и беспричинная, и в голове звенит пронзительно пустотой, даже читать не получается: слова не раздаются в уме, образы не вспыхивают, и даже глаза, будто убитые глаукомой, не могут сфокусироваться на строчках. Возможно, это погодное? — Расскажи что-нибудь, — просит Салли. — Что же? Свитхарт присаживается на край кровати и склоняет голову, красиво роняя волосы на плечо. За окном раздаются выстрелы грома — два подряд. — Что-то мне интересное, — просит Салли. — М-м… так доверяешь мне… веришь, что я сразу уловлю интересный тебе рассказ? — Верю. Дублируя положение Салли, Свитхарт разваливается у нее в ногах, слегка притягивает колени к груди и перебирает слова. Его рассказ затрагивает не то чтобы очевидную книгу для обсуждения. Салли ожидает услышать про Диккенса или Фицджеральда, может, про русских классиков — Достоевский, Булгаков, можно вспомнить авангардистов, вроде Белого или Андреева, или кого-то из зарубежья, как Набокова; или как насчет японцев — Дадзая, Мисима? Салли все хочет впитать их «исповеди»: «Исповедь „неполноценного“ человека», «Исповедь маски», — есть предчувствие, что Солвент увидит в них себя, неполноценную, фальшивую; узнать бы, так ли это, однако эти японцы — они же такие сложные, нужно подготовиться к их чтению. Свитхарт говорит о «Кровавой комнате» Анджелы Картер. — …ты похожа на героинь ее рассказов, — таинственно глядя из-под растрепанных волос, говорит он. — Такой же белоснежно-чистый жертвенный агнец… красивая молодая девушка, живущая в готической сказке, утопающая в грезах. Сероглазый льстец. Салли улыбается. Свитхарт беззастенчиво пытается угодить ей — и с его стороны это не выглядит как-то жалко, заискивающе. Он не выглядит как мальчик, что словесно ублажает подругу, любимую как женщину, пока та отвечает издевательскими дружескими улыбками. Салли знает: с таким же успехом Свитхарт может сломать ее. Острым, как лезвие, словом и резко охладевшим взглядом. Обратиться из агнца — в окоченевшее овечье тело, презирающее ее, а что может быть унизительнее презрения от смерти? — «Такая хрупкая и обреченная, бедное создание. Безвозвратно обреченная»… — под конец его шепот становится настолько тихим и безликим, что проходит сквозь губы дуновением воздуха. …и ангельский плут недоговаривает продолжение цитаты: «И все же мне кажется, она вряд ли осознает, что делает». Это не медовые комплименты, из-за которых слипаются и блестят губы, но — весьма противная правда, что будет колоться в желудке. Мило. Милое умалчивание. — Ты хочешь поднять мне настроение словами о том, какая я хорошая. Ай-ай. Твои мотивы видны так, будто у тебя прозрачная кожа. Впрочем, так и есть: его кожа почти прозрачна. — Разве ты бы не занималась тем же самым, если бы мне было плохо? — Занималась бы. Ты слишком хорош, чтобы грустить, — с нарочитым, немного карикатурным, похожим на легкую французскую картавость, кокетством отвечает Салли. — Сердце мое, тебе дозволено лишь испытывать легкую печаль по прошедшим счастливым временам в ожидании новых, пока на горизонте распускается бутон рассвета… — Нестерпимо поэтичная поэтесса. — …и дурачу публику своей галиматьей? Свитхарт издает короткий смешок и шепчет: «да». Салли нравится его спокойный, мягкий голос. За окном все еще льется дождь, капля за каплей, и они лежат вдвоем на кровати. Упомянутая другом книга вызывает у Салли воспоминания, которые вспарывают ее раны и выпускают гной фрустрации. Омерзительно.

*

…Мейбл пребывала в своих покоях и проводила время за одним из немногочисленных любимых ею занятий — пазлами. То было новомодное развлечение, пришедшее, если верить слухам, из Англии. Пазлы представляли собой незамысловатую настольную игру: миниатюрное полотно-репродукцию расчленяют на тысячу фрагментов, будто кусок мяса, и узоры членений идут подобно схеме разделки свиной туши или политической карте Европы. Получившиеся крошево и есть пазл — суть его в том, что нужно силой эрудиции и внимательности собрать из живописного фарша полноценную картину. В высоком свете игру полюбили, во многом из-за напускного низкопоклонства перед живописью. Королевская семья отнеслась к моде аристократов неоднозначно: королева видела игру как глупость; король собрал пару простеньких пазлов и на этом был готов, будто испив всю чашу удовольствий; королевский сын, принц Томаш, последовал примеру матери и даже в глаза не видел ни одного пазла, ни собранного, ни разобранного; и лишь юная принцесса Мейбл, издавна спокойная и меланхоличная натура, нашла в модерновом развлечении своеобразную отраду. Собирание маленького шедевра из сотен осколков казалось ей медитативным, как молитва. Тем вечером принцесса собирала пазл репродукции «Портрета леди Каролины Говард». Была определенная прелесть в том, как тонкие девичьи пальцы с ухоженными ногтями, удерживали маленькие угловатые детальки и примыкали к общей разрозненной картине. Из приоткрытой веранды дул легкий ветерок. За окнами смеркалось, но Мейбл не ощущала сонливости. Более того, под ее глазами уже налились полумесяцы синяков — им хватило несколько бессонных ночей, чтобы созреть. Когда в комнату зашел печальный отец Картер, то он застал свою дочь за этим занятием. — Здравствуй, Мейбл. Я тебя не побеспокою? — спросил он, стоя в дверях, один, без прислуги или советников. На нем был его парадный мундир. — Что такое, па? — вяло отреагировала Мейбл. Мягко прикрыв дверь, король вошел в комнату и сел за свободный стул возле крохотного столика с резными ножками, на котором принцесса собирала свой небольшой пазл. Стул еле слышно скрипнул под весом мужчины: отец был тяжеловесен, во многом из-за крепких армейских мышц, однако за годы праздной жизни к ним прибавилась и чревоугодная дородность. — Твой па, — произнес отец, глядя в сторону, и вытер лоб шелковым платком, — захотел с тобой поговорить, потому что… м-м, я подумал, что ты переживаешь из-за предстоящей женитьбы, ангелочек, и… «Ты так мил и любезен», — холодно поблагодарила принцесса и попыталась улыбнуться. У нее не всегда получались улыбки; в этот раз она была похожа на уродливую трещину, идущую вдоль фарфорового личика куклы. Возможно, так проявилось ее истинное состояние чувств. Ей сейчас больше интересно собрать пазл с малюткой Каролиной Говард, чем поговорить с родным отцом. — Милая, прости меня… когда-нибудь… старику так стыдно за свою беспомощность… — Па, я все понимаю. Ты ошибаешься, если думаешь, что я в силу возраста и пола не могу разобраться в политике и ее грязных путях… В конце концов, на моих плечах благополучие страны… — Ты всегда была умницей. Отец смотрел на Мейбл грустными глазами. Все его лицо будто подтаяло, как под жаром свечи, и даже усы, зачесанные, накрученные и навощенные, как и полагалось высокопоставленному лицу мужеского пола, поникли. Может, правда воск растопился? Мейбл помнила, как отец по глупости принялся цедить горячий чай и под его температурой воск расплавился, а усы «поплыли», обесформились. Это выглядело курьезно и забавно, благо король не боялся посмеяться над собой. — Мне стыдно, что я не состоялся ни как правитель своей страны, ни как полководец, ни как отец… — признался он и вновь провел по морщинистому, уставшему лицу шелковым платком. — Все идет хуже, чем предсказывали мои советники, эти ничтожные подхалимы… я думаю, мне надо отставить герцога Линде. — Я исправлю твои ошибки, па. В меру собственных возможностей. — Извини, что старый остолоп так загубил девичье счастье. Томаш уже давно ненавидит меня, но ты… — Все хорошо, па. Я люблю тебя. Отец молча начал плакать и утирать шелковым платком слезы. Принцесса взяла очередную деталь и вложила в зазор картины. Ей предстояло собрать еще треть пазла.

*

Как бы то ни было, Салли выбралась из состояния, когда глупо и безмозгло любят героев книг и сожалеют, что их возвышенные образы не обладают телесной оболочкой, живой плотью, живой кровью, ощутимой эрекцией и чувствуемым биением сердца. У Салли есть любовь в реальной жизни. Ее любимый мальчик — выходец из трейлер-парка, как и Салли когда-то. У нее тоже был период, когда они с мамой жили года три в трейлере, впитывали гнетущую атмосферу нищеты и перебивались социальными пособиями. Малышке Салли тогда было четыре; к поступлению в школу мать смогла вытащить дочь из трущоб: прабабушка умерла от лейкемии и завещала дом им. Жилье находилось в соседнем городе, таком же мелком и блеклом, и пришлось переезжать. В любом случае, их ничто не держало на прошлом месте жительства: подобно кочевникам, они собрали скромные пожитки и уехали без слов, оставив владельца трейлер-парка и соседей в недоумении. Салли жила в трейлере три года своего детства. Мэйсон живет в трейлере всю жизнь. Мэйсон относится к той касте людей, которых спесивые обыватели называют «белым отребьем». Накипью со дна общества. В городке с населением в девяноста целых семь десятых процентов белого населения быть белым отребьем — это хуже, чем быть негром. Мэйсон живет в трейлере, прогуливает старшую школу, днями ошивается в городе, как бездельник, иногда подрабатывает по мелочи. Как и Салли, его воспитывает только мать, у которой всеизвестные проблемы с алкоголем. Скорее всего, она мужененавистница и поэтому воспитание своему сыну дает по лекалам своего искалеченного, извращенного восприятия мужского образа. Мэйсон живет в той социальной среде, где его сверстники уже заливаются хмелем и солодом, убивают желудки таблетками перкосета и риталина, курят все, что горит, и занимаются мелким криминалом, отчасти от нужды, отчасти от безделья. Однако, Мэйсон будто покрыт слоем воска, и вся грязная вода социального дна обходит его стороной. Неопороченный агнец. Возможно, это привлекает Салли в нем? подобная исключительность, чистая жизнь вопреки пороку? И у него есть какая-то печальная красота в чертах лица. Первая их встреча происходит, когда Мэйсон говорит со своим другом Джозефом у магазина. Пожалуй, о Джозефе тоже стоит рассказать. Он личность незаурядная, близкий друг Мэйсона и один из немногочисленных приятелей-друзей Салли. При взгляде на худощавого, угловатого Мэйсона внимательный глаз — Орлиный Взор из племени офтальмологов — может заприметить неподалеку от него рослого, плечистого афроамериканца, в чьих плечах может уместить аж две маленьких-хрупких Салли. Это и есть Джозеф. По его словам, они с Мэйсоном «повязаны» — незамысловатая метафора про то, что они близкие «кореша». Первая встреча Салли с Мэйсоном тоже происходит в присутствии Джозефа. Более того, Салли сначала говорит с Джозефом и обсуждает какую-то интересную книгу, которая, к великому разочарованию Салли, оказывается некой «мангой» — японскими комиксами. — Не обращай внимание, — осторожно вступает тогда в диалог Мэйсон, посмеиваясь. — Джозефу провели Интернет, вот он и… подкованный. — Я виртуальный с двух тысячи восьмого, так-то, — отвечает Джозеф. — У меня вот Интернета нет, я сам не всегда понимаю Джо. — Ты в трейлере живешь, тебе Интернеты некуда ставить, бросик. — У меня тоже нет Интернета, — признается Салли. — Мне он не особо интересен… да и моя семья не то чтобы богатая для таких технологий. Книги интереснее. — Деревня! — вздыхает Джозеф. — Провинция. Видимо, я единственный в этом селе ношу гордое знамя «прошаренного». Ярлык «прошаренного» целиком применим к Джозефу. Он из довольно хорошей и обеспеченной семьи; по крайней мере, у него условия лучше, чем у друга Мэйсона или Салли. Джозеф — тот человек, про которого условный мистер Аддамс, живущий в консервативной, одноэтажной Америке, говорит: «Вот за таких негров боролся Мартин Лютер Кинг», — в то время как условный отброс Мэйсон, наоборот, «плевок на лице нации». Джо много времени проводит в Интернете: он ведет свой блог на «Tumblr», страничку на «MySpace», профиль на «SoundCloud»; смотрит японские мультфильмы, слушает новомодный рэп в лицах A$AP Rocky, Chief Kief, Bones и Tyler, the Creator, ложится спать под Salem — и постоянно ищет момента, чтобы показать и пояснить за любимые альбомы; называет себя веб-панком и периодически плюется специфическим жаргоном, вырванным из дикой виртуальной среды. Джо показывает для Салли мир интернет-музыки и абсурдные, циничные видеоролики на «Ютубе» от ребят по типу «Filthy Frank»'а. За малый период общения с Джозефом в голове Салли отпечатываются все имена и персоналии, которыми он регулярно разбрасывается и как бы «флексит», подчеркивая собственную погруженность в цифровой андерграунд, собственную виртуальную богемность. Для города Джозеф не меньшая белая ворона, чем Салли, как бы иронично это не звучало с его цветом кожи. Впрочем, несмотря на глубокую погруженность в свои темы, Джозеф и Салли имеют не так уж много точек соприкосновения. Она книжная девочка, он — дитя Интернета начала десятых. Насколько Салли известно, Джозеф и Мэйсон знакомы с начальной школы. Они не сказать, что похожи, но как аутсайдеры держатся вместе. Солвент даже помнит когда-то брошенную Джозефом фразу: «Мы с Мэйсоном разного цвета кожи, но мы братья, и если что — я готов подскочить и переебать кому-то в лицо за брата». Грозная комплекция Джозефа весьма красноречиво говорит о том, что лучше до такого не доводить: маленькая девичья ручка в гигантской ладони Джозефа тонет при рукопожатии. Неаккуратное сдавливание — и от прелестной ручки Салли останется лишь тряпка из плоти и кожи, с крошевом костей внутри. Мэйсон как благородный принц из трейлер-парка, вышедший из чада крэка и травы, тяжелого кровавого духа насилия, проспиртованной вони дома на колесах, и его принцесса должна быть, пожалуй, нимфа с обложки PlayBoy за шестидесятые — химическая завивка, красная помада на губах, розовое платье с юбкой выше колен. Салли не была такой, но, глядя на впалые серые глаза Мэйсона, хотела измениться.