убита на страницах книги

Не всегда Салли ощущает себя как в своей тарелке. Мэйсон и Джозеф — другие люди, из других социальных сред. Как же понравиться Мэйсону? Их общение проходит без особых проблем. Конечно, Мэйсон в душе не чает об английском романтизме, американском модернизме, не отличает Гоголя от Гегеля и верит, что «Великого Гэтсби» написал Леонардо Ди Каприо, талантливый волк с Уолл-стрит. Литература для Мэйсона — это плесень со школьных стен, а не целая вселенная. Однако, у него есть некая легкость, которая легковесную телом, но тяжеловесную душой Салли привлекает. — Тебе кто-нибудь говорил, что ты классный? — неловко флиртует Салли, когда они с Мэйсоном прогуливаются в окрестностях трейлер-парка. — Джозеф говорил, — улыбается Мэйсон и пинает смятую алюминиевую банку под ногами. — Из девушек — никто… — Блин, я не верю. Мне казалось, что ты на своих родных просторах нарасхват… — Разве что самый первый в очереди на любовные подзатыльники. Салли смеется. Ее смех струится мелодией клавесина, немного фальшивого: слишком уж старается, ломая собственный голос. Однотипные трейлеры грязных белых, бежевых и розоватых цветов образуют своеобразные улочки. Через трейлеры проходят бельевые веревки, на которых висит пестрая, китчевая одежда. Изредка на порогах сидят местные жители: курят, пьют, говорят о чем-то, читают журналы. Между трейлерами вдали пробегают дети-оборванцы. Земля, покрытая жухлой травой, усеяна бычками, смятыми банками, различным мелким сором. Солвент видит вытянутую ленту использованного презерватива ближе к рабице, огораживающей загон для белого отребья от территории нормальных людей. Вечереет. — Эт прикольно, что ты ко мне заскочить решила, — говорит Мэйсон, — но у мя делать нех… во-первых, скучно и тесно, во-вторых, маман на базе, а она не подпустит никого к нашему дому, особенно кого-то женского пола. — Ничего страшного. Я тоже скоро пойду, мама ждать будет. Просто решила… поностальгировать. — Пауза. — Три года детства провела в таком месте. — Ну и хорошо, что только три. Они вдвоем заходят в какой-то мрачный проулок между двумя трейлерами с закрытыми окнами. Из глубин парка раздаются пьяные выкрики. Солвент окидывает Мэйсона взглядом и мнется на месте: — Что тебе нравится в девушках? — А-а насколько честно отвечать? — Максимально. Я не осужу тебя!! Потерев ладонью затылок и рассеянно улыбнувшись, он говорит: «Грудь». Смутившись, Салли зеркалит улыбку и опускает глаза. Нет смысла как-то стегать Мэйсона за честность. Конечно, хотелось больше услышать о внутренних качествах: важна ему доброта? или ум? нравятся энергичные и горячечные девушки или спокойные и хладнокровные? спортивные или начитанные? — но мальчик с присущей ему простотой понял вопрос по-своему и сказал, как просили: честно. Возможно, на подкорке сознания Салли и жаждала именно такого ответа. Предельно понятного и говорящего. Что звучит проще: «я хочу райского умиротворения на ужин» или «я хочу говядины на гриле»? Салли расстегивает пуговицы бежевого хлопкового кардигана, испещренного микро-принтами цветов, и распахивает его. Под кардиганом нет никакого нижнего белья. Кажется, Мэйсон даже пугается. Сперва. Затем его взгляд быстро и жадно приковывается к груди младшей Солвент. Салли ощущает кожей легкие дуновения ветра. В ноги немного отдает слабостью: лишь бы никто не прошел мимо или не открыл окна. Их не должны прерывать во время их маленького модельного показа. Мать будет в ярости, если узнает, но стыд накажет раньше материнского подзатыльника и домашнего ареста. — Я не осуждаю тебя за твой выбор, — говорит Салли. — Заметно… — М… нравится? — Да, еще бы. Просто… — Он выглядит как растерянный котенок и вновь рассеянно улыбается. — Почему я? У меня такое впервые… не на страницах журнала. В голове появляется развилка из двух ответов. Первый: «Ты мне нравишься». Второй: «Захотелось». Оба Солвент не нравятся, потому что первый слишком в лоб, второй слишком стервозный. Быть заурядной или быть сукой. Приходится импровизировать: — Это будет тебе пища для размышлений. — Салли запахивает кардиган и дрожащими пальцами пытается засунуть пуговицы в петли. — Никто нас не увидел? «Скорее пищей для эротических фантазий». Мэйсон бегло озирается, сунув руки в карманы, и подходит к Солвент. — Вроде нет… тихо. — Слава богу. Я не хотела бы, чтобы это увидел кто-то… кроме тебя. — Блин, а это — я сейчас тебя поцеловать должен? Мимика Мэйсона обладает неуловимой умилительностью: во всех ее проявлениях есть что-то такое, выставляющего его глупышкой, на которого нельзя по-настоящему злиться, какую бы ерунду он не говорил. Да он даже, считай, не говорит, а мявкает. Салли еле сдерживает смех: — Нет… теперь нет. Потом. — Почему теперь нет? — Потому что ты момент испортил своим вопросом, дурашка! Но я не злюсь. Выдохнув, Салли обнимает неуклюжего, угловатого Мэйсона и жмется лицом в его острое плечо. Его фланелевая рубашка пахнет мужским потом, табаком и жухлой травой.

*

Свитхарт и Салли сидят на пошарпанной кухне дома семейства Солвент. В микроволновке разогреваются спагетти с томатным соусом — незатейливое блюдо, состряпанное матерью из макарон второго сорта и консерв томатной пасты, никаких затейливых базиликов и струй оливкового масла. Дешево и сердито. Spaghetti Napoli в традициях белого мусора. Свитхарт сидит за столом, уронив косматую голову на предплечья, будто спящий ученик за партой. Или котенок. Микроволновка издает звонкий дзиньк! — готово. — Дождь не прекращается, — шепчет Салли в полной тишине. Комната ей отвечает приглушенным белым шумом заоконного дождя. Перегретое спагетти шипит изнутри микроволновки, пылая жаром. Солвент открывает микроволновку и осторожно оттаскивает горячую тарелку за ее край. Взяв вилку, Салли ковыряет незамысловатую снедь на столешнице кухонного гарнитура. За спиной раздается голос Свитхарта: — Специально повернулась ко мне, выставив напоказ филейные части тела? Не оборачиваясь, Салли отвечает: — Это не я к тебе задом повернулась, а ты к моему заду передом. Задумайся. Я вообще думала, ты спишь. — Задремал немного… — Еле слышимый зевок. — Погода изнуряет, в сон клонит. — Вздремни, чего уж. Салли наматывает на вилку лапшу, измазанную томатной пастой, и отправляет в рот. Безвкусное тесто с кисловатым соусом. Удивительным кулинарным талантом мать готовит еду, которую и с собачьим кормом не сравнить. Много углеводов, мало белка. Если бы Салли питалась в полную силу — и в полный желудок, — то заработанный жир ей пришлось бы срезать кухонным ножом и варить на мыло, как в какой-то книге Паланика. Слава богу, на стороне Салли первичная анорексия, отчего не хочется объедаться материнским хрючевом до состояния свиньи, под стать разделанным «пациентам» доктора Стокоу. Тихо выскользнув из-за стола, Свитхарт подходит к Солвент сбоку, упирает ладони чуть выше колен и спрашивает: — Можно попробовать? — Это не стоит того. — Невкусно? Невкусно. Слишком приземленно и пресно, особенно для таких полу-ангельских созданий, как Свитхарт Тендернесс. Довольно быстро и так слабый аппетит Салли пропадает. Скромная порция пасты оседает в желудке неприятной тяжестью. Солвент со звоном откладывает вилку, подпирает щеку кулачком и наблюдает за беснованием ливня через окно. Тоскливо.

*

Брата Мейбл, принца Томаша, нашли в опиумных курильнях на краю города. В окружении порочных публичных домов, обителей бенгальского дурмана и грязи улиц брат провел несколько долгих дней, почти неделю. Полу-обезумевшего, его вернули в королевский дом люди герцога Линде, как нерадивого беспризорника — в приют. Мейбл следила за происходящим с каменным спокойствием. Момент братского позора происходил не в первый и не в последний раз: Томаш порочен всем своим естеством, слаб и ломок, и раньше приносил немало проблем. Из-за него матери пришлось организовать убийство беременной от брата элитной проститутки, потому что королевской семье уж точно не нужен ублюдок от падшей женщины, какими бы шикарными французскими духами она не опрыскивала свою шею и какие бы изысканные платья не снимала со своего тела. Брат — единственный сын и старший ребенок — не занимался общественной деятельностью, и единственным его делом было продвижение лауданума в медицине и быту как средства от всех болезней. Мейбл отнюдь не испытывала ненависти к Томашу, лишь легкую досаду, однако не могла не признавать его проблемность. Не будь на его стороне королевское происхождение — такой повеса бы очень плохо кончил где-то в переулках нижнего города. В наказание за дурное поведение брата лишили большей части привилегий и жалования. Теперь Томаш ходил мрачный по королевскому особняку, бледноликий, судорожный, и ни с кем не общался. Пара слуг и фаворитов пытались заговорить с ним, но получали в ответ лишь презрительный взгляд и гнетущее молчание. Томаш стоял у окна. Сколько волка не корми — он в лес смотрит, верно? И брата влекла жизнь снаружи дома, ему было тяжело находиться в особняке и спокойно проводить свой досуг, как Мейбл. Они такие разные, несмотря на одну кровь. — Как самочувствие? — спросила Мейбл, подходя к окну. — Никак. — Братец, ты заставил па и ма побеспокоиться, — с укором сказала она и повернула голову в сторону брата. Томаш, одетый в хорошо сшитый фрак, фасоном по последней моде, сам выглядел отнюдь не хорошо сшито, но вполне по последней моде: опиум оставил свои следы на его лице, выраженных скулах, диких, звериных глазах. Иногда Мейбл казалось, что брат одержим дьяволом. — Им плевать на меня. И тебе на меня. Вы лишь трясетесь за свою фамилию, потому что я не в крокет и винт играю, а развлекаюсь так, как того хочу я. — Нам не наплевать на тебя, — покачала головой она. — Конечно, вы будете так говорить вслух. Всем. — Резко брат обернулся и посмотрел на Мейбл, и его лицо подернула неуловимая грусть, которую он тут же пытался скрыть, устремив взгляд обратно в окно. — Я думаю, тебя заждался новый роман, который ты бросила читать. Займись любимым делом, а не мною. — Ты хочешь вернуться туда? — тихо произнесла Мейбл и сама же услышала в собственном голосе подобную неуловимую грусть, которую скрыть можно только холодным молчанием. — Хочу. Я ненавижу эту клетку. — Какой же ты непутевый. Между ними повисло неопределенное напряжение. Возможно, Мейбл следовало обнять брата. Они не делали этого с раннего детства, когда были несносными малютками: семилетний Томаш и его четырехлетняя сестренка Мейбл, влачившаяся за ним хвостиком, а следом за ними шла целая плеяда гувернанток. Сейчас они оба отстранены, холодны, но каждый по-разному: холод принцессы космической природы, будто пришедший с поверхности луны, но холод принца — из льдистых глубин ада. Томаш перестал обращать внимание на сестру. Мейбл, склонив голову, ушла.

*

Джозеф, Мэйсон, Салли убивают время в тени за магазином, пока весеннее, жаркое солнце испепеляет своими лучами затхлый городишко. Салли стоит на подуставших ногах и дергает ими, опираясь то на левую, то на правую: брезгует садиться на грязные ступеньки черного выхода, будучи в чистом бежевом, с оттенком болезненной желтизны платье. Джозеф и Мэйсон же, напротив, сидят и не морщатся. В огромной ладони Джо — сенсорный телефон, сотрясаемый изнутри громкой музыкой.

I look like Eric Harris,

but you've never seen me bangin' I died up on the cross

and I was buried in the manger

Вокруг сырость, мусорные баки. Пол застилают окурки и засохшие плевки. Джозеф показывает что-то Мэйсону на телефоне и говорит: — Ну, это же талантливый чувак, я прав? Он белый, из Мичигана, но наваливает баров только так… чел по образу такой, мрачный вайт трэш, любитель кладбищ, ножей и блядей, ну и шмали, куда уж без базы. Депрессивный и злой, аж трясется весь… в некоторых треках у него такой скрим, как у норвежских металлистов под спидами! — Кто такой Эрик Харрис? — спрашивает Мэйсон и трет нос. — Белый пацан, который «Колумбайн» устроил. Вообще их было двое. — Е, и он грит, тип, он буквально как тот ебанутый? — Ну, черные косят под Пабло Эскобара и прочих плаггов, а белые под скулшутеров… — Кто такой Пабло Эскобар? — Да ты заебал. Салли молча слушает: ей трудно вклиниться в разговор. Если честно, ее страсть — это литература, а в музыке она слаба не меньше, чем в условной физкультуре или вышивании крестиком, уж очень далек от нее мир современного восемьсот восьмого баса и «цыкалок». В груди зреют раздражение и досада: ей хочется больше времени проводить с Мэйсоном, общаться с ним, касаться его, но в итоге он сидит и треплется с Джозефом о каких-то депрессивных любителях шмали и кладбищ. Кажется, теперь Салли переступает с ноги на ноги уже нетерпеливо. — Мэйсон, ты такой глупыш, — улыбается она и кладет руку ему на плечо. — А? я? — рассеянно улыбается Мэйсон. — Ну, да, ха-ха, не профессор. Джозеф окидывает их взглядом, прищурившись, затем говорит: — Вы, кажется, стали ближе. — Есть такое, — признается Мэйсон, отводя взгляд и потирая шею. — М… — мяукает что-то неопределенное Салли и отворачивается. — Ну менее карикатурнее нельзя отреагировать! — смеется Джо и хлопает Мэйсона по спине. Тот надрывно кашляет. — Как дурачки из аниме ведете себя. Блин! Целовались уже? — М, ну да, — говорит Мэйсон. — Та-ак… извини, Салли, но остальное мы с Мэйсоном обсудим позже без тебя, чисто в мужской компании. У Салли горят мочки ушей. Она вспоминает все, что успела сделать с Мэйсоном — и над Мэйсоном, — и пытается оценить, как сильно ей придется краснеть перед исполинской фигурой Джозефа. «Неужто тебе нравится держать в руках не только книги, но и—?» — возможно, скажет он. Или: «Что же ты читаешь, раз так себя ведешь?» В общем, будет большое пространство для постыдных подколов. С другой стороны: если это будет касаться их с Мэйсоном вдвоем, то почему бы и нет. Это даже по-своему… гордо. — Я даже удивлен, что такая девушка, как ты, тусуется с нами, — говорит Джозеф. — Мэйсон же трейлерское отребье, я веб-панк из тамблера, а ты вовсе книжная дива. Что тебя привело к нам? — Может, мы одинаково потерянные души, нуждающиеся друг в друге, — предполагает Салли. — Может. Мэйсон молчит и ерзает на месте, между своей девушкой и верным другом. Наверно, Мэйсону, бедному мальчику, брошенному всем миром на погибель в трейлер-парке, сейчас очень хорошо. Испытывая трепет всем своим естеством, Салли садится на корточки и целует Мэйсона в лоб. Джозеф «по-братански» закидывает свою мускулистую руку на хрупкую шею друга. Это хорошая, солнечная суббота.