Отражение сигарет и полыни

И не надо думать что с нами что то не так, один шаг разделяет ненависть и любовь И мы давно уже сделали этот шаг. Много шагов

— Мне снился очень старый сон. Во сне нам все еще по шестнадцать лет. Антон поднял измученный взгляд на свою любимую жену. Ее светлые волосы спадали с плеч. Она давно перестала завязывать их в привычную косу. В зелёных глазах мерцало непонимание, смутное волнение и легкий страх где-то в глубине. — Я не понимаю о чем ты. Просто приснился поселок, а ты устроил драму! Ты ходишь весь потерянный… из-за него? Антон, столько времени прошло? Даже я уже отпустила. Тебе напомнить, что происходило? Тебе напомнить страх, что пережила? Но я не мучаюсь тут, сопли на кулак не наматываю. — Кать, перестань. — Антон скрипит сквозь зубы. Руки охватил мелкий тремор, дыхание сбилось, а перед глазами плыло — все из-за воспоминаний. Противных и мерзких — так отзывалась о них бывшая Смирнова. Приятных, теплых, но пугающих — так отзывался о них Петров, конечно, в тайне от жены. — Мы все страху натерпелись в те года. Но ты слышишь меня? Весь ужас был, когда нам было двенадцать! А мне снились последние года. Помнишь, как с Полиной на речку любили ходить? Малину как обрывали? Помнишь ещё было… Катя раздраженно потрясла его за плечи. Между вздернутыми бровями пролегла складка. Она смотрела грозно, как смотрела Карина, когда была ещё жива. Губы поджаты точно также, в тонкую бледную полоску, искривленную в отвращении. Из воспоминаний, таких теплых как плед или чай с чабрецом, который заваривал Ромка, другого у него не водилось, выпутываться тяжело, почти невозможно. Мозг снова путался в паутине прошлого, заходил в более далекие дебри, блуждал в листве и ветках, что не царапали кожу, а будто гладили. Вместо приятного леса на него смотрел дремучий, болотистый омут глаз жены. Там ветви царапали, протыкали насквозь, камыши старались удержать у себя. — Перестань говорить глупости! — она замолчала, хотя слова еще не иссякли. Прислушалась. Детский плач пробил тонкие стены. — Лучше бы с дочерью поиграл, ребенок страдает без тебя… — на лице отразилась боль, подавляя порыв оголить душу перед ним, любимым человеком, дорогим мужем. Шум усилился, к нему прибавилось боязливое, просящее внимания «мама, где ты?». Тревожные сны были чем-то общим у семьи Петровых. Следующая фраза была адресована не ему, и сказана громче, с более выраженной любовью, в которой слышались нотки искренней материнской тревоги. — Иду, милая! Алиса, бегу-бегу! «с дочерью б поиграл», «страдает без тебя», «Алиса» Это не его дочь. Он никогда бы не назвал свою дочь, явно любимую, точно похожую на Олю, Алисой. Алиса связана с поселком, с лесом, гаражом и мясом. Она — ужас, что стал его кровью. Оля со временем забыла про сову и других зверей, про чуть не настигнувшую смерть. То что догоняло Антона среди ночи, в чужой тени и каждом взгляде на ребенка. А другие и не знали про более страшных обитателей леса. Для них был маньяк, что забрал Сенечку, Вову и Семена. И чуть не забрал Катю. Если бы они с Ромкой не подоспели. Одно секундное промедление и винты мясорубки не перемололи бы ее полностью, оставляя после себя кровавые ошмётки, вылетающие из жерла под отвратительный скрип, хруст костей и оглушающий крик. Но они успели. Катя отделалась нервным срывом, заиканием на месяц и поврежденной левой ногой — ее пришлось ампутировать по голеностоп. Это была уже не часть тела, а изрубленный изуродованный кусок мяса, без костей и пальцев — они были безжалостно раздроблены. Как плата за жизнь. Катя забывала про ту историю, ненавидела ее упоминания и так же сильно ненавидела свой протез и черную трость, купленная на всякий случай, мрачным напоминанием стоящая в углу прихожей. Она был ее вечным спутником, как и косметичка и зеркальце, как кулон с клубникой, который подарил ей Антон в первую годовщину, как обручальное кольцо от него же. И она ненавидела ее. Кривила губы в отвращение стоило заметить ее неосторожным взглядом во время поиска шапочки для дочери. Почти в животном ужасе плакала, когда нога отказывала и болела, а Антон предлагал взять трость хотя бы с собой. Катя впадала в истерику, стоило начать вспоминать подробности той ночи. В чувства всегда приводил Антон. Брал в вечно холодные руки ее лицо, вкрадчиво заглядывал в глаза. Изумруд, чистый, трепещет в сознание любого, встречался с бледно-зеленым. Словно два болота — опусти руку и они утащат на дно. Раньше он сравнивал глаза Кати с цветущей поляной, но со временем они стали трясиной. Антон успокаивал ее словами, напоминал что они в городе, далеко от поселка, ни мясорубка, ни маньяк не достанут. Все это не иллюзия и она не в инвалидной коляске. Она цела. Она здесь, рядом с ним. Любым мясом всегда занимался Антон. Покупал, разделывал, готовил. При упоминании Катя быстро ретировалась подолгу гулять с дочерью или уезжала помогать матери, что тоже перебралась в город. Жила в старой коммуналке. Ее пыталась убедить уехать обратно, условия были бы лучше. Но она была непреклонна, хотела быть ближе к детям. Ютилась с “невоспитанными” соседями, ворчала на шум, на мелкость пространства. Но со временем привыкла, и к соседке, Елизавете Анатольевной, и к совместным разговорам по вечерам. Лилия Павловна не особо любила Петрова, терпела. Но имела мнение: лучше так, чем одна ее Катюша с ребенком на руках. Не каждый примет чужого. Иного выбора, правда, Антон и не видел. Алису он не особо любил, терпел. Постоянно одергивал себя, скрипя зубами, от злостного «не я этого ребенка заделывал». Девочка то была покладистая, смотрела внимательно, с любопытством, какой-то своей еще невинной хитростью. Этим она и напоминала ту Алису. Лису из поселка, что кружилась в темноте ночи, поднимая вместе с подолом пальто снежинки вверх к небу. Она смотрела хитро, прикрывая ресницы глубоко в прорезях маски. Смеялась так же. Звонко, заливисто, заразительно. До одури раздражающе. лаза. И глаза. Самые обыкновенные, в тон матери, с вкраплениями карего от биологического отца. Но иногда они отливали хищной желтизной. Каждый раз Антона пробивал холодный пот, а воздух становился тяжелым, звериным. Антон смотрел на нее слегка печально, безысходно. Воспоминания грызли сознание, отрывали по кусочку, заставляли его кровоточить. Лиса-Алиса. Плутовка. Ненавистная и притягательная, горькая и сладкая, вызывающая одновременно восторг и ужас. Она свела его с ума, довела до нервных тиков и неспособности невинного ребенка. Антон не мог долго находиться с дочерью, сразу становилось дурно. А она словно издевалась над ним, повторяла фразы утекших дней. «Прыгай же выше сосен и хохочи! Я всегда, я вечно буду с тобой!» Лисичка улыбалась и лукаво смотрела из-под маски, тянула слова с наслаждением точно колдовала, привораживала к себе. Чтобы Зайчик остался с ней. Ее Зайчик. — Пап! Я всегда… — взбудораженный детский лепет сбивался. — Я вечно буду с тобой! И ты со мной, да? — Из Антона выбивали весь воздух, как бывало за школой. Мощным ботинком под легкие, в диафрагму. Он пропустил вопрос и рассеянно кивнул, соглашаясь со всем. С тем, что сошел с ума. — Уснул? Я говорю тебе, иди сходи в магазин! У нас молоко кончилось, я кашу на воде делать буду? Сейчас список напишу, ты собирайся пока. Катя быстро ушла из комнаты, отбивая ритм. Забивая своими шагами гвозди в крышку его гроба, где не было ничего, кроме Антона и воспоминаний. Хищных зверей, сидевших в углах. Они блестели глазницами и щелкали острыми зубами. Иногда ласково урчали, словно убаюкивали, чтобы после снова заскрежетать колючими ветками по стеклу. Когтями по костям. — Антон? — она снова заглянула внутрь комнаты, в недоумении. Странное поведение мужа нервировало. Он был странным. Словно и не здесь вовсе. — Иду! — злее, чем стоило. Петрова вздернула бровь, но ничего не сказала, язык не повернулся. Ушла. Паркет, по которому стучали домашние тапочки с небольшим каблучком, издевательски скрипел: Такой уж порядочный муж? Хороший отец? Лже-е-ец. Застывший в своем страхе и прошлом. Каждый шаг был оскорблением, громким презрением. Антон тряхнул головой отгоняя видение. Голова гудела, как включенная мясорубка, мозги проходили через ее жерла, перемалывались в нежный фарш. Собственные грузные шаги приближали к кухне. Взяв руки список неосознанно скривил губы. Продукты для самой обычной семьи. Они же ей и являются? Он хорошо справляется со своей ролью, просто устал в последние дни. Макароны, молоко, овощи и фрукты, сахар. Творожок для дочки и йогурт для Кати, ведь она всегда следит за фигурой. И небольшая приписка нервным, мелким почерком: «Не покупай сигареты, пожалуйста». Она не смотрела на Антона, когда отдавала бумажку. Кивнула на прощание и ушла к Алисе, которая звала из комнаты, шмыгая носом. Досада горьким вкусом скаталась на кончике языке. Дверь хлопнула обиженно и громко, оставила за собой грустные глаза Кати и умолкшую, забывшую кошмары, Алису. Плечи почти болели от внутреннего напряжения. Все вокруг казалось раскаленным. Антон шел быстро, надеясь как можно скорее отойти от собственной клетки дальше. Но все равно остановился возле соседки, упорно стирающей нецензурную надпись. Миловидная бабуля жила двумя этажами ниже, часто угощала молодую, несомненно порядочную и хорошую, семью вареньем и соленьями. Своих детей у нее не было, погибли. Вот она и зацепилась за доброжелательных Петровых. — Антошенька! — ее затухающий от старости голос отразился от стены хрущевки. — Милый, как ты? Что-то ты сегодня не в духе, случилось чего? У Алисы в садике проблемы? Ох, что же в стране-то творится… Экономика летит в… А вот при товарище Сталине такого не было. Антошенька, что же вы в гости ко мне не заходите совсем? Неужели старая карга совсем надоела? Ох, ну и не удивительно… Одиночество всегда было настоящем зверем. Рыскает между людьми, ложится на грудь и давит всем весом, выпуская ядовитые когти. Отравляет, путает мысли и сводит зазевавшихся с ума. Что было бы с Антоном, если бы не успев расстаться, они снова встретились с Катей? Нечаянная встреча. Университет, один факультет. В ее глазах плескалось безграничное счастье от новой встречи, с которым Катя кинулась ему на шею, смеясь: — Антон, как я рада тебя видеть! Думала все… Никогда больше. А ты вот — судьба моя, оказывается. Она опустила дрожащие ресницы, смущаясь от собственных слов. Антон не нашел ничего лучше, чем ее поцеловать в этот момент. Неловко и робко, но не отступая назад. Уверенный в своем поступке. Потому что там правильно. Смирнова будто этого и ждала, моментально ответила на поцелуй и обвила руками его шею, не намереваясь отпускать когда либо. Водила пальцами по затылку, мягко касалась лопаток, щекоча. Петров дышал ее парфюмом с ноткой земляники, шампунем с ягодами, запахом кожи, которая казалось ему любимой и нужной. Жмурил глаза сильнее и отгонял лишние, ненужные мысли. В поселке они прощались словно навсегда. Словно разыгрывая между друг другом романтическую трагедию, на подобие тех, что смотрела Карина или писал Шекспир. Выражение настоящей любви. Чистой, страстной, ревнивой, единственной. Правда роли в пьесе распределены были несправедливо. Их отношения на первом курсе шли своим чередом. Букетно-конфетный период. Томные свидания, бесчисленные комплименты, пылкие слова любви и такие же ненависти. Катя была импульсивной, эмоциональной, не сдерживала себя. Ведь матери не было рядом и никто не мог приструнить строгим «Екатерина!» за злость, обиду и желчь, что вырывались из сердца, руша все вокруг. Первая серьезная трещина, первый скандал, последствия которого Антон переживал до сих пор, случился в середине второго курса. Начало семестра сопровождалось стрессом, недосыпом, попытками влиться в рабочий лад, вспомнить преподавателей и одногруппников. Недавно умерла Карина, не выдержало сердце. Оля все не могла отойти от потери, переезда на другой конец города к вечно работающему отцу. Он съехал не так давно — устал терпеть выпады и скандалы. По простому разлюбил. Купил квартиру, оставив старую бывшей жене, как неловкое извинение, попытку сгладить углы, свое вечное отсутствие, жизнь в поселке и, в конце концов, такой разрыв. Оля звонила брату вечерами и долго плакала в трубку, протяжно завывая и всхлипывая, не в силах связать и двух слов. Антон молча слушал. Знал, что бесполезно. Она любила мать так сильно, все ее естество было против принятия этой утраты. Петров чаще хмурил брови, отказывался от прогулок, зарывался в учебе, готовился к пересдачам. Смирнова злилась, постепенно закипала, точно чайник на слабом огне. А потом в один из вечеров, когда она пришла к нему в комнату в общежитии, в слепой надежде интересно провести вечер и ночь с любимым — впереди ведь выходные — попросту не выдержала. — Антоша, ну оставь ты эту историю. Посмотри какая я у тебя красивая… И вся твоя. — мурлыкала на ушко Катя. Щекотала своим дыханием шею, нежила поцелуями, гладила руками напряженные плечи. — Ну же, расслабься, милый. У тебя все дела, учеба… а как же я? Ты так давно не уделял мне внимания. — Кать, — попытка остановить прикосновения, загородиться, — Ты знаешь, что я пропустил зачет по истории. Он с меня три шкуры сдерет… Да и сколько нервов ушло на похороны? — Но теперь уже можно расслабиться. Давай же, — она теряла терпение, но держалась. Говорила томно, пыталась заставить переключить внимание с истории Римской Империи на нее. Когда Антон повернул голову, чтобы сказать ещё один аргумент «против», то Смирнова быстро заткнула его поцелуем. Напористым, страстным, таким что голову должно сносить. Ловкие пальцы расстегнули ворот рубашки. Ресницы дрожали, выдавали нетерпение. Но Петров не отвечал ни на поцелуй, ни на ее действия. Он не стал закрывать глаза и поддаваться напору. Устало ждал пока запал утихнет, и Смирнова оставит его с головной болью и учебником. Катя, наконец, заметив реакцию, точнее ее полное отсутствие, окончательно вскипела. Ее будто переклинило. Отпрянула, вытерла губы рукавом кофты, словно целовала не своего парня, а противную жабу. — Сколько можно, Антон?! Я для тебя пустое место, да? Разлюбил? Нашел другую? Что со мной не так? — слезы текли по щекам. Катя вытирала их остервенело, и смотрела на Петрова с нескрываемой злобой. Он стал для нее врагом номер один, выделенным красным цветом. — Нет, Антон, что с тобой? Ты изменился, ты… никчемным стал! Совершенно ничего сделать не можешь, ничего! Нахрен мне сдался такой рохля?! — Успокойся. Сил бороться не было. Смирение накатило подобно волне. В голове мерцала мысль об императоре Августе. Но останавливаться на половине пути Катя не умела. Собрав в своем голосе всю желчь, на которую только была способна, она отчеканила голосом матери: — Пошел на хуй, Петров. Иди и своими конспектами ублажай себя. А я найду нормального мужика. Дверь оглушительно хлопнула. Антон с запазданием понял, что жизнь его катится в глубокую беспросветную бездну. Мигрень ударила по вискам и он вернулся к учебному материалу. В бездне или нет, нужно было продолжать нормально жить. Спустя пару дней, как это было обычно, выждав окончание шторма ссоры, Антон ударился в стену игнорирования. Катя не отвечала на звонки, не открывала дверь, игнорировала в университете, уходила, гордо задрав нос, с подругами подальше. Через неделю он нашел в учебнике по истории записку: «Мы больше не встречаемся. Перестань околачиваться у моей двери» — Ну и пошла на хуй, Смирнова. — прошипел Антон ее же словами в стену. Раздражение кололо спину, скребло по ребрам, пыталось выломать кости. Но до сердца так и не добралась. Внутри остался осадок неопределенности, разочарования, но настолько слабого, ничего почти не стоящего. Он отстал от Кати, словно никогда и не был рядом. Не было ни моральных, ни физических сил крутить романы, пытаться наладить отношения, что развалились, как карточный домик. Не отрицая ничьей вины, он продолжал закрывать долги и пытаться выжить на крошечную стипендию, редкие посылки от отца, продолжая слушать по вечерам ревущую Олю. В бездне все оставалось прежним и Антон задумывался перед сном, точно ли все стало хуже с уходом Кати? Отчаянье, что давно жило в его сердце, стало занимать передний план. Отвлекать его от воспоминаний, губительных и ядовитых, больше было некому. Он погружался в собственные прошлые ошибки и давился ими, не в силах заснуть. Стал раздражительным, огрызался на всех без разбора. На соседа, одногруппников, препирался с преподавателями. То что скрывалось годами искало выход, бурлило под кожей. Конечной точкой стало, когда он буркнул на Олю во время ежедневного “вечера слез”. — Оль, не надоело реветь? Конца и края не видно. — А тебе что? Все равно? — тут же вспылила она ядовито, сквозь сопли. — Ты ни разу не сказал, что по маме скучаешь! Ни разу! — Я хотя бы не плачу до икоты весь месяц. — сразу же ответил Антон, не стараясь скрыть эмоции. — Вечно скорбеть не выйдет, как ты не поймешь? — У меня хотя бы чувства есть! — зло ответила Оля и сбросила звонок. Гудки оглушили сознание. Словно по голове огрели. Родная сестра и вот так? Обида радостно заулюлюкала, питаясь всем происходящим. От нее пахло гнилью, слезами и желчью. Была преданным псом, что жила в Антоне всегда и питалась объедками редких, звонких ссор. Она копила силы, надеясь устроить цунами, потопить в себе. Заглушив в себе обиду на самого себя, он устало откинул трубку телефона. Тени плясали вокруг, словно озверевшие. Второй курс подходил к концу. Оставалось еще два экзамена. Долгожданная свобода сняла бы груз с плеч. Антон ходил темнее тучи, хмуро косился на любой шум и морщился. Мигрень пришла на замену всех его близких. Вчера снова повздорил с Олей. Она громко заявила о своем намерении перестать звонить брату, ведь тот отвратительный чурбан без капли чувств. Катя не появлялась в универе около месяца. Незаметно пропав из поля зрения. Антон подумывал, что она отчислилась, не выдержав нагрузки. Хотелось очутится в поселке посреди поля. Лечь на траву, смотреть в бескрайнее небо, слушать переговоры Ромы и Бяши, чувствовать запах полыни и сигаретного дыма, всегда приносивших покой. Но слышал он только настойчивый запах клубники, нарушавший грезы. Перед ним стояла Катя. Опустив голову, она выжидающе поднимала затравленный взгляд. Надеялась, что Антон начнет разговор. Но он никуда не спешил, лениво разглядывая ее. Вид вечной красотки стал тусклым. Волосы будто выцвели, патлами слиплись. Одежда была не по фигуре, бесформенный мешок, в который Смирнову невозможно было бы надеть раньше. Не выдержав молчаливого испытания, он выдавил тихое «ну?», поднимая в скепсисе бровь. Катя дернулась, словно забыла, где находится. — Антон, ты занят сегодня? Поговорить нужно… Сразу же хотелось отказать. Обида смеялась внутри, царапала, пищала в нетерпении. Он посмотрел ей в лицо с неприкрытым равнодушием. На лице Кати залегли тени. Возле шее красовался свежий синяк, рядом с ним уже пожелтевшие, похожие на отпечатки пальцев. Она нервно гнула пальцы, бегала взглядом, готовясь вот-вот расплакаться. Совесть заскрипела внутри. Шумно выдохнул, осознавая насколько он пожалеет о своем решении. — Если что-то серьезное, то приходи в девять. Смирнова просияла, словно в этом было спасение. Кинув полный благодарности взгляд, поспешила удалиться, прихрамывая на травмированную ногу. Антон сам не до конца понимал порыв пойти на встречу. Хоть они и встречались, были друзьями, многое прошли, громкие слова Кати эхом раздавались в ушах. Прошлое схватило за загривок, заставляя переживать зимний вечер вновь. «Пошел на хуй, Петров. Иди своими конспектами ублажай себя. А я найду нормального мужика» Некрасивая, злорадная, до омерзительного ироничная мысль мелькнула ярким знаменем: «Ну что? Нашла мужика нормального?» Время подходило к девяти. Все валилось из рук, предметы никак не задерживались в пальцах и все скользили к полу из-за внутренней нервозности. Особенно сильно их расшатывает Катя, стоящая за дверью. Пришла раньше, заходить или стучать не решалась. Набрав в лёгкие побольше воздуха, стараясь привести себя в более осознанное состояния, Антон крикнул: — Смирнова, заходи уже! Он успел подумать, что сошел с ума и ошибся, но дверь не спеша приоткрылась. Катя заходила осторожно, с опаской. Словно обязательно отхватит, если кто-то узнает, что она здесь. Прикрыла дверь и прижалась к ней спиной. Подняв взгляд на Антона, не выдержав и минуты расплакалась. Не так как было при их последней ссоре. Не злостно, без жгучей обиды, стекающей по щекам. Она плакала тихо, еле слышно, на одной дрожащей ноте, содрогаясь всем телом. Внутри Антона зашевелилась неприятная мысль, что проблема куда хуже, чем казалось. Он никогда не видел Катю такой. Даже после гаража. — Тоша… Его так называла только Оля, да уже как год перестала. В последних разговорах он был для нее безымянным мерзким червем, непонимающим ее. — Ты такой хороший, знаешь, я… Прости меня! — ее голос осип — Нет, ты не должен меня прощать, но, пожалуйста, не прогоняй только. Обида отошла на второй план. Антон подозвал ее ближе и заключил в мягкие, как заботливый кокон, объятия. Гладил по волосам, стараясь успокоить. — Здесь тебя никто не тронет. Ну же, Смирнова? Всяко более плохое переживали. Размеренный голос подействовал спусковым крючком — Катя зарыдала пуще прежнего, цепляясь за чужую жилетку, пропитывая накопившейся за полгода болью. Губы дрогнули в грустной улыбке. Злиться на нее было странным, противоестественным. Не он ли знал ее характер? Не он ли всегда подбадривал, вытаскивал из передряг, находил нужные слова? Внутренняя буря противоречий выбивало почву из под ног, но Антон не обращал внимание, начиная мычать нечто схожее колыбельной, которая всегда помогала успокоить Олю. Смирнова подняла неловкий взгляд, шмыгнув носом, начала рассказывать: — Не знаю, что на меня нашло. Ты ходил не свой и совсем про меня забыл. Антон чуть было не огрызнулся, что он себя забыл. Где-то на улицах поселка или в дебрях леса, и отыскать никак не мог. Что тогда ему нужно было почувствовать опору, а не осуждение. Осознание насколько их отношения были пустыми нервно повело плечо в сторону. Сколько бы он не притворялся — любви никогда и не было. Все простой спектакль разыгрываемый им. Тошнота подступила в горлу и хотелось поскорее распахнуть окна, впуская свежий воздух. — Я так кричала на тебя, но это не правда все , просто хотелось обидеть тебя так же, как и ты меня. — Что случилось то? — поторопил ее Антон, понимая, что мысли почти перебивают медленный рассказ. — Где-то через месяц, когда я тебе записку подбросила, за мной начал ухаживать парень с другого потока, — в ее голосе проскальзывало еле слышное удовлетворение, слишком любила внимание к своей персоне. — Хорошо ухаживал! А я недолго подумала и на зло тебе согласилась. Все сначала было хорошо. Знаешь, такой галантный, дарил подарки, комплиментами осыпал. Я себя такой желанной ощутила, — ее голос снова дрогнул. — Потом он как с цепи сорвался. Руку начал на меня поднимать, кричать постоянно. С такой злобой. Антоша, мне так страшно было…. Он меня в комнате запирал, не давал выходить, ревновал к каждому столбу. На тебя глядел, как на врага народа! Все же знали, что мы с тобой вместе. Антон сопоставлял ощущения и события. Понятно почему у него лопатки зудели, словно в них сверлят дыры. Это его ласково взглядом приголубить пытались. И тогда Катя начинала пропадать. Пропускала пары, семинары и даже зачеты. — Я сбежала, Антон. Он как узнал, что я с тобой говорила, сказал, что убьет если ещё раз к тебе подойду. — Никто тебя не убьет, успокойся. Я с ним разберусь. Громкое заявление, от которого самому смешно стало. Но Катя поверила, благодарно залепетала. Долго ждать гостя не пришлось. В комнату без стука ворвался парень, толкнув дверь с такой силой, что она хлопнула по стене. Смирнова вскрикнула и метнулась за спину Антону, цепляясь за его одежду трясущимися руками. — Я тебе что сказал?! Чтоб ты в комнате сидела и к нему даже не подходила! — Он был с третьего курса, редко мелькал во время пар, все время проводя в спортивном зале. Выше Антона на пол головы и очевидно намного сильнее. «Качок ебанный» Волосы рыжие, криво подстрижены. Глаза узкие карие, сияющие беспросветной злобой. На переносице виднелся пластырь. Сам он весь выглядел мято, избито, такой вид обычно бывает у тех, кто в драку лезет чаще чем дышит. Такой же вид был у Пятифанова. Воспоминания оглушили, Антон потерялся в пространстве, хватаясь за слабый образ в памяти. Запах полыни ударил в нос. В нос ударил и чужой кулак. — Тёма! Не трогай его! Кровь стекала по светлой коже, словно по снегу. Антон мигом протрезвел, откидывая лишние мысли. Драка намечалась настоящая. — Катя, выйди из комнаты, — потребовал Антон, даже не посмотрев на нее. — Но… — Смирнова, живо! Она с ужасом прижав ладонь ко рту, опрометью вылетела в коридор. «Тёма» уже было хотел погнаться за ней, но его остановил кулак Антона, попавший в скулу. Предохранители лопнули у обоих. Драки с Пятифановым и его последующие уроки «чтобы сделать из тебя, Тоха, ровного пацана» не прошли даром. И он мог ими гордиться, говоря Роме спасибо, хотя бы мысленно. Удары Антон наносил хорошо, в нужные точки с несвойственным остервенением, вымещая все пережитое за полгода. Но сам при этом не растерял способности налетать на такие же сильные кулаки, хоть и уворачиваться у него получалось лучше — телосложение играло роль. В один момент его откинуло в стену. Боль отозвалась по всему телу, а зубы громко клацнули. Кровь из носа полилась с новой силой, во рту стоял привкус металла. Артем прижал его к стене, ухватив за шею. Воздуха стало катастрофически мало, связки натянулись в напряжении. Антон смотрел злостно, словно мог наслать проклятье. Отвечали ему тем же ненавистным взглядом и руки все сильнее сжимались. От напряжения на чужом виске вздулась вена. Антон выдохнул сквозь зубы и собрал все оставшиеся силы — пнул с дури куда попадет. В колено. Точный удар на везение. Артем взвыл и на секунду разжал руки. Этого хватило, чтобы успеть отпрыгнуть в сторону. Они стояли по углам разгромленной комнаты, как загнанные звери. Взъерошенные, в следах побоев, мятые. Следы от ударов болезненно ныли, тело тянуло вниз. Голова кружилась, картинка перед глазами становилась нечеткой. Очки соскальзывали с переносицы, оправу придется менять. Каждый из были на пределе своих сил и своей злобы, когда в комнату влетела коменда. — Вы что тут устроили?! Совсем сдурели?! Морозов! Тебе говорили, что то предупреждение было последним? Петров, а ты?! Чего в драчки заделался? Она шипела змеей, чье гнездо потревожили. Стучала ногой, как хвостом. Артем заметно сник, остудил пыл, понимая, что в этот раз с рук не сойдёт. Антон провел рукой по лицу, размазывая кровь. Морозов. Точно звук скрипки на подсознании. Нежный, всегда успокаивающий. Силуэт Полины почти материализовался перед ним. Те же длинные темные волосы, тот же запах ежевики и та же мягкая улыбка. Первая скрипка в поселке. Девушка с мечтой убежать в город. Первые чувства за которые он получил в нос. Эти были уже третьи. Коменда вывела Артема восвояси и кинула Антону, чтобы сходил в медпункт, «помятый весь», и как можно скорее убрался в комнате. Он лишь рассеянно кивнул, осев у стены. Снял очки и больно надавил на переносицу. Пытался прийти в чувства. Из носа перестала капать кровь, запеклась под ним, притаилась. Дыхание восстанавливалось. Только голова шла кругом. В комнату вбежала перепуганная насмерть Катя. — Антон! Давай я за медсестрой схожу? Давай? Или аптечку принесу и сама все сделаю? Потерпи немного, сейчас перестанет болеть! — Кать, — голос уставший, сиплый. — Иди отдыхай. Он больше тебя не тронет. — Я правда переживаю. И все еще люблю тебя! — оскорбленно заметила она. Признание, словно первое, повисло в воздухе. Антон криво улыбнулся. Хотелось язвить, но в голове было пусто. Его словно выжали полностью, оставив лишь ощущение драки, неуловимо знакомой, почти родной. Возможно, Антон был бы рад пережить все нападки Ромы снова. Все дни в поселке, еще раз. — Я справлюсь. Поговорим обо всем чуть позже. Для меня сегодня хватит. Смирнова окинула его обеспокоенным взглядом и коротко чмокнула в губы на прощание, быстро удалилась. Медленно встал со скрипом, постепенно обработал раны. Голова гудела, во рту было сухо, со вкусом крови, противной и гнилой. Он словно снова был в темном таёжном лесу в сугробе. Но он все еще был на лестничной клетке. — Антон! Что же такое? Может скорую вызвать? — Простите, Лидия Леонидовна. Задумался слишком. День тяжелый с самого утра. — Ох понимаю, — старушка закивала, — Милок, зайдешь ко мне вечером, как сможешь? Там что-то телевизор не работает, а я старенькая, тем себя и развлекаю, что новости слушаю. — Да, конечно. Я пойду, в магазин сходить надо, Катя ждёт. — Беги, беги! Осторожнее! «Всего доброго» кануло в очередном пролете. Холодный декабрьский воздух отрезвил. Антон и правда загнался в воспоминания ещё сильнее, чем прежде. Но сердце ныло. Часть его осталась там, в поселке. Дождь моросил по улице. Капли иногда попадали на очки. Лишь вздыхал, не пытаясь их убрать. Вытрет одну, на ее место придет другая. На улице многолюдно. Люди спешат под крышу, на работу, к детям, к любимым, к семьям или в тепло квартир. Может, туда где ждут или туда, где будут ждать они сами. Антон всегда печалился наблюдая за другими. У них все казалось проще. Будто бы если не с ним — значит легче, значит не так тяжело на душе. Толчок в плечо. Резкий, внезапный. Запахом полыни и сигаретного дыма, что то и дело появлялся в его жизни, как напоминание, как красный свет светофора. — Простите, молодой человек. Спешу помогать людям. Мужчина ушел вперед. Была видна только его спина, обтянутая милицейской формой. Было в этой фигуре нечто знакомое, манящее. И что-то заставившее сердце заткнуть тоску по поселку. Но список в руках напомнил, что он всё ещё муж и отец, а не сыщик воспоминаний. Ему нужно продолжать надевать маску на лицо и говорить по сценарию. Непонятный страж закона был поглощен толпой, словно его и не было. Запах полыни тоже пропал, а руки сами потянулись к сигаретам. Курил он тонкие — от других задыхался. Начал еще в поселке и никак не смог расстаться с вредной привычкой, держа ее как последнюю ниточку. В четырнадцать лет первая сигарета. Ромка протягивает из своей пачки: — Ну! Не робей давай, от одной ещё никто не умирал. Антон посмотрел на него со всей выразительностью скепсиса и приподнял брови. Но сигарету взял, осторожно, словно ядовитую змею. Смотрел на нее не моргая и не двигаясь. — Ой, не могу, на! Тоха, чего ты как девица на выданье? Злобно посмотрев на Бяшу, все таки отмер. Антон медленно взял фильтр в рот, предварительно проверив какой стороной, оглядывая друзей. Зажимая между пальцев и держа губами, а не зубами, как перед этим объяснил Ромка. — Даже смотришься лучше. А ну-ка, наклонись. Подпалю, — Антон послушно выполнил, сигарета зажглась, в нос ударил крепкий запах. — Ты только сразу не затягивай полностью, а то задохнешься ещё, Тошик. Но задохнуться Антон был готов от этого Тошик. Умереть под прицелом светлых глаз. Дотлеть с концами. Бяша на фоне загоготал: — Тоха, ты если помрешь от сигареты, я ж со смеху рядом слягу. Бля буду, на! Рома пихнул товарища в бок, а тот засмеялся пуще прежнего, вновь возвращаясь к застывшему Антону и усмехнулся: — Когда я говорил не затягивай полностью, я не имел в виду не затягивай вообще. Тошик, ну стоять с горящий сигаретой во рту и ничего не делать так долго только ты можешь. Антон, разозлившись на себя, сразу затянулся. Вернее, сделал самый обычный вдох. Поперхнулся и смущенно закашлялся под веселье друзей. Сигаретный дым обжег гортань, засвербело в носу, но на сердце от чего-то стало спокойно. За это ощущение он и хватался последующие года. Дом встретил странной тишиной. Антон поставил пакеты с продуктами на пол, рассеянно осматривая кухню. Каждый раз когда он смотрел на кресло у окна, его пробирала тоска. Это была квартира Карины, мамы. Она завещала ее детям, но Оля отказалась жить здесь, сказав, что постоянно будет видеть ее в отражении зеркал, в углах квартиры. Катя же была и рада переехать ближе к центру из общежития. Так и основались тут. Квартира была очень кстати. К тем новостям, что накрыли жизнь Антона пластом ужаса, на том же проклятом втором курсе. Всего-то два месяца прошло с драки. Артем лишь изредка попадался на глаза, а как замечал белую голову в толпе старался уйти подальше. От Кати шарахался как от огня, впрочем, та от него тоже отходила на добрый метр и сразу начинала искать Антона глазами. Был спокойный вечер в общежитии. Сосед снова куда-то свалил. Антон собирал вещи, вспоминая, что нужно докупить. Катя помогала, складывала одежду и, играя в тетрис, аккуратно укладывала ее в сумке. — Как себя чувствуешь? В последнее время ты слишком бледная. Может к врачу стоит сходить? — Я знаю причину, незачем по больницам шастать, — буднично отозвалась Катя, продолжая заниматься своим делом. — И что же за причина интересно? — Антон выглянул из-за небольшой ширмы, за которой стоял комод с вещами. — Я беременна. Мир треснул, как очки в пылу драки. Больно, стеклами внутрь. — Что? — голос дрогнул. — Ты шутишь? Несмешно. Паника вздымалась пургой. Его нагнали звери, страхи. И он сам оказался в пылающем кольце сцены. Доврался. — Чего сразу шучу? — аккуратные брови нахмурились, между ними появилась складка. — Я думала, что ты будешь рад. — Кать, ты издеваешься? — вспылил Петров, полностью выходя из-за ширмы. — Ты осознаешь наше положение? Ты понимаешь, что это не от меня ребенок? А его предполагаемый отец — образец ужасного, аморального и нездорового поведения. Предательское «наши отношения трещат по швам, так к слову» снова осталось в горле. — А может от тебя? — зацепилась за эту часть Катя. — Не пытайся обмануть себя же. — Так важно от кого ребенок? — тут же перешла в нападение она. — Отец может быть и не родной, а любимый. Ты же меня любишь? Так воспитай как своего. Или все? Баба с прицепом не нужна? Сложности не любишь, Антон? Дышать стало тяжелее, несмотря на открытое окно. Огонь подбирался все ближе, прожигая внутри все надежды на безоблачное будущее. — Как ты давно об этом знала? — Три месяца. Сердце встало. Противно. Тошно. Тошно. Тошно. — Почему раньше не сказала? — хрипло выдавил из себя Антон. Катя не ответила. Только смотрела враждебно, явно не ожидая такой реакции. А у него все под ногами тряслось. Все летело в настоящую бездну из которой не выбраться. Ему не оставили выбора, просто поставили перед фактом. В очередной раз. Катя не отвечала и сейчас, только потому что спала, рядом с дочкой, заботливо положив на нее руку, стараясь защитить от всех бед. — Просыпайся. Иди поешь. Жена. Его любимая, драгоценная жена. Медленно открыла глаза и тут же шикнула на него. Алиса недовольно замычала, но не проснулась. Ее рыжие волосы, подарок от Артема или же одной единственной в своем роде плутовки, были раскиданы по подушке. Она засопела заложенным от очередной болезни носом. — Ты все купил? — Катя встала с кровати, затягивая халат потуже и вышла из комнаты, меряя коридор тихими шагами. Антон вышел следом. — Она снова стала хуже спать. Может ты ей сегодня сказку почитаешь? Она у тебя, как со снотворным засыпает. Антон кивнул. Через силу. Снова растворяясь в ненавистном “так надо”. Потому что ему не семнадцать, он не импульсивный ребенок. Ему двадцать три. Он работает на заводе технологом. У него семья. Такая, какую он боялся. Несчастливая. Но про себя он прокручивает эту мысль с трудом, а вслух никогда не скажет. Язык не повернется, таких слов нет в его тексте. Катя обняла его, ласково, редко когда так делала. Уложила голову на грудь и прикрыла глаза. — Ты снова такой потерянный. Не с нами. Антон готов был взвыть. Он ненавидел нас. Он никогда не был с ними и, наверное, никогда не будет. Он шарахается от дочери, как от огня. А она все тянется, как подсолнух к солнцу. Любит искренне, только дети так и умеют — невинно, чисто. Он не может оттолкнуть ребенка, который не виноват в том, что порой вместо ее тени видел силуэт лисицы, зовущей за собой. И почти падал, не выдерживая, боялся. Не мог попросту дышать рядом с Алисой. — Я поеду сейчас к маме, останусь с ней до завтра. Она позвонила, ей вновь плохо. В больницу ложиться не хочет. Антон гладит ее по волосам, шепчет «все будет хорошо» и сам не верит в это. Не может даже заставить себя попытаться. Вечером тихо шумела за окном жизнь. Машины, люди, листва, птицы. В другой комнате сидел личный кошмар, перевернувший его жизнь. Заставил грызть объедки, принимать подачки отца, чужую помощь, жениться в конце концов. Он же не моральный урод, он же хороший человек, любящий? Он не бросит свою девушку, жену, не оставит ее с ребенком на руках? Он умеет нести ответственность за свои поступки, за свой обман. Алиса смотрела мультики и тихо играла в куклы. Ей не нужно было много внимания, лишь изредка она заглядывала на кухню, где Антон готовил, чтобы проверить, не ушел ли, не оставил ли одну? Водолазка колола больное горло. Как успел подхватить простуды сам не понимал. Хотя бы ничего серьезного: ни температуры, ни озноба ни кашля. Насморк, горло першит слегка. — Ужинать! — имя дочери из его уст редкость. Но ей этого не нужно, она едва услышав голос отца, летела опрометью на кухню с радостным возгласом. Поставив перед ней тарелку с рисом и овощами, Антон сам присел в кресло. Пил теплый чай с лимоном. Голова немного гудела, напоминала, что ещё на месте. Внезапно в дверь позвонили. На кухне возникло напряжение. — Пап? — Тише, сиди ешь. Я проверю кто там. Тяжело выдохнул сквозь зубы. Прошел по коридору тихо, не показывал, что спешит открыть. «Кого сила нелёгкая принесла?» Помня страшные заповеди преступности, в глазок не заглядывал. Глупости, конечно, но не рисковал. Помнил года, когда к отцу приходили и грозно стучали в дверь, источая опасность даже сквозь стены дома. — Кто там? — голос старался делать строже, увереннее. Словно он может нанести ущерб немногим больше чем разбитый нос. Будто перед дверью стоял не Антон Петров, худощавый заложник воспоминаний, с частым тремором рук и головными болями. Не погорелый актер. — Открывай сова, медведь пришел. — женский голос прозвенел в голове знакомой трелью. Оля. Дверь распахнулась резко. Перед Антоном стояла родная сестра. Семнадцатилетняя его копия. Волосы как и всегда растрепаны, неровно обрублены, в бунтарском протесте. Понятным и примитивным, он ведь сам недавно был подростком. Такие же зелёные глаза смотрели с подсознательным вызовом всему миру. На красивом, светлом лице сияла улыбка. — Оль, ты чего так поздно шляешься по городу? Приключений мало? — Не начинай! — она задрала нос повыше и прошла в прихожую. Петров хмыкнул, закрывая дверь на замок. Следующая фраза сестры была сказана победно: — Я из дома ушла! — Вот это молодец! — сказал с сарказмом Антон. Из кухни робко выглянула Алиса. Оля ее увидела, моргнула странно, снимая наваждение, но быстро пришла в норму и радостно помахала рукой. Алиса смущенно улыбнулась и кивнув в ответ, скрылась на кухне, перед этим одарив отца оценивающим взглядом. «Не собирается ли он куда-то?» Антон проводил дочь взглядом и вернул внимание к сестре. Строгое братское внимание. — Я жду объяснений, Ольга. — Попросила же не начинать, — она закатила глаза и разулась. В глаза брату не смотрела, не хотела чтобы правда так быстро вскрылась. За много лет Антон выучился способности абсолютно всегда чувствовать ее ложь. Рыбак рыбака — издевательски отозвало все внутри. Против лома не было приема, и несмотря на это попытки обмануть внимательного брата все равно предпринимались. Самая частая схема: уйти от темы разговора. — Ты это потому что в квартире мамы живёшь! Она нудила и ты нудишь. Знаешь, помнишь, она как скажет «Оль, это плохо на тебя влияет» и начнет мозги промывать, знаешь как было неприятно, а я ведь… План давал сбой. Голос сестры утих, она обхватила себя за плечи. Так и не оправившись от потери и перемен. Тихие всхлипы били гораздо больнее. Антон притянул к ее к себе, заботливо убирая пряди от лица. — Дыши глубже. Что случилось дома? Оля потупила взгляд. Отодвигаясь от надежной, родной фигуры брата. — Отец стал странным. Сам не свой, пьет постоянно. Я боюсь, Антон. С каждым днем все становится хуже. Антон выдохнул, снова чувствуя недостаток кислорода. Впору задуматься о наличии астмы. И все по новому кругу, шло по цепи обившейся вокруг него постепенно приближаясь. Медленно и тихо трещало по швам. Он выдавил хриплое, уверенное: — Я поговорю с ним. Пока поспишь в гостиной. Она замялась. Хотела сказать ещё что-то, но не решалась. Шаркала ногой и Антон прекрасно помнил этот жест. — Я буду сидеть рядом, не переживай. Тихое, едва слышимое «спасибо» застряло в стенах прихожей. Антон скрылся на кухне, оставляя сестре свободу действий. Этот жест был давним. Оля часто неловко шаркала ногой, отводила взгляд и передергивала плечами, чтобы показать свое смущение в просьбе. Будто она стеснялась своего страха. Чаще это стало проявляться после смерти матери. Переехать сразу не получилось. Оля часто сидела в квартире одна, чувствовала фантомный запах мертвого тела матери, корицы и свежей весенней зелени. Отец не мог, скорее даже не хотел, приезжать на другой конец города, чтобы просто успокоить трясущуюся в ужасе Олю своим присутствием. Тогда это начал делать Антон. Приезжал после пар. Делал задания, готовил еду, дремал в кресле рядом с сестрой и снова уходил на пары. Оля звала во сне мать, вскакивала посреди ночи и проверяла не осталась ли она одна. Все это было недолго, около недели. Потом перешло в бесконечные звонки, обвинения в бесчувственности и нескончаемые слезы. — Пап! А можно печенье? Оля покосилась на Алису. Она не могла принять своего брата, как отца. Постоянно сопоставляла себя с Алисой и Антона с Борисом. Но несмотря на это, девочку любила и часто с ней нянчилась по просьбе. — Да, бери. Только не слишком много. Напряжение так и не ушло с кухни. Скрутилось узлом в груди, сдавливало, протыкало иголками. Оля тихо прошла через кухню — любимое место Карины — и направилась в гостиную. — А где Катя? — оглянулась она на полпути, сжимая лямку рюкзака крепче, словно жена брата прямо сейчас тут появится. Антон уже было хотел ответить, но Алиса его опередила, залепетала заинтересованно, с долей огорчения — ей было грустно без мамы: — А мама пошла к бабуле! А бабуле плохо стало. А папа со мной остался. А мы с ним играть будем, да, пап? «А» вечное начало предложения у Алисы. Мысли бежали быстрее некуда и вспоминая что-то новое она пыталась обозначить это предлогом. Катя умилялась каждый раз. Антон же, в особо неудачные дни стискивал зубы, медленно пропуская через них воздух. Ему казалось, что все раздражение было в Алисе, словно это она натягивала нервы и играла на них песню леса. — Расскажешь мне про своих кукол, Лис? Задорное «конечно» убежало в детскую. Нож из рук Антона выпал от слов Оли. Лис — Лиса Алиса — Плутовка. Он тряхнул головой, в попытке прогнать панику, неосознанный ужас, что засел в желудке и отравлял желчью. Не крикнул вдогонку, чтобы девочка сначала все доела, как сделал бы образцовый отец. Он не такой. Он не образцовый отец. Он не хороший семьянин. И никогда им не был. Боялся заглянуть в отражение зеркала и увидеть там собственного отца. Он бросил свою семью. Ему надоело. Антон так не сделает. «Сам-то веришь, семьянин года?» Поднял нож, не постучав им по полу, как всегда наставляла бабушка, вбивая эту привычку на подкормку мозга. — Постучи, тебе не сложно, а неожиданные гости от твоего дома отойдут. Карина цокала на это языком, но против говорила лишь короткое: — А если хороший гость? — Хорошие неожиданно не приходят. — чеканила бабуля. И Антон всегда определял слова бабушки, как правду. Как заповедь. И поводов сомневаться не находил.