Отражение сигарет и полыни

Я не забыл твоих прикосновений Я не забыл ещё твоего запаха

— Вот и все, Лидия Леонидовна. Дел на пять минут было. Антон оглядел комнату, в которой всегда пахло розами, любимыми цветами старушки, которые ей часто дарил муж. Телевизор советских времён. Такой же стоял в поселке, Оля любила смотреть на нем свои кассеты с мультиками, которые папа привозил из города каждый месяц после получки. Накрыт тряпочкой, скорее всего сделанной лично хозяйкой. На стенах вышивок много, не сочетающихся между собой, но красивых, сделанных вручную — крестиком. На подоконнике, как всегда стояли цветы, за которыми он пару раз присматривал, пока Лидия Леонидовна лежала в санаториях, здоровье предательски уходило с возрастом. Антресоль ломилась от сервиза покрытого слоем пыли и возможных воспоминаний, что хранил в себе. Антон помнил, как «не выдержал» такого у них с Катей в доме — устроил ревизию. — Кать, я так больше не могу! — Антон нарочито громко крикнул, легкая улыбка сверкнула по лицу, но как только силуэт жены появился в проеме сделался серьезным и хмурым от «проблемы». — Что случилось, милый? Она зашла в гостиную и вопросительно уставилась на мужа, не понимая причин возмущения. Руки сложила на груди, перед этим машинально поправив фартук. — Ты посмотри на эту кипу, зачем нам столько? — Так память же, — Катя посмотрела на Антона, как на чистейшего дуралея, что не осознает очевидные вещи. — Память о родителях, нет? — О родителях тут три чеплашки, да вон то блюдо под рыбу. — И что ты предлагаешь делать с ними? Катя нахмурила брови, как любила это делать каждый раз, когда не понимала ситуацию — привычка тянулась из университета — и сверлила недовольным взглядом сервиз. Антону эта серьезность казалась в свое время обаятельной. — Романтический ужин? — Антон, ты сам начал разбираться с посудой. Чего на другое перескакивать? — Романтический ужин с этим сервизом. Проверим их стойкость, — он достал пыльные бокалы для вина и покрутил в руках. — Чета Петровых решила почивать в гостиной, оттого, что дочь их у матушки, — Антон озорно улыбнулся, а Катя залилась смехом. — Ну если так, — она подошла ближе и приложила палец к губам мужа и зашептала, — Передайте графу Петрову, что графиня Петрова ждёт. И велит отведать вкусных вареников с клубникой. — Будет сделано, миледи, — Антон подмигнул и, чмокнув жену в нос, ушёл делать ужин и отмывать бокалы. Остальной хрусталь, который давно потерял свой блеск и эффективность так и остался стоять на месте. Катя прикрыла дверцы антресоли и улыбнулась, понимая, что Антону не было никакого дела до посуды в шкафчиках, и три пыльные чеплашки были только нелепым предлогом. Новый спектакль был отыгран. Антон смог поднять взгляд на зеркало, поправляя волосы. Сейчас он хороший, внимательный муж Главное не растеряться. — Ой, Антошенька, что бы я без тебя делала? Он усмехнулся, отвлекаясь от воспоминаний. Соседка всегда перебарщивала с благодарностью за мелкую помощь. Отсутствие близких меняло отношение ко многому. Антон замялся, но спросил: — Лидия Леонидовна, а что с вашим мужем? — Дак, а что с ним? — не поняла старушка и отставив кружку горячего чая с ароматом роз, настолько любила эти цветы, что казалось состояла из них. Глянула на Антона таким взглядом, словно её муж только что прошёл мимо них на кухню за крепким кофе, который, по ее словам, очень любил и пил постоянно. — Я помню, что ваши дети погибли в автокатастрофе, — как можно более деликатно. — Авиакатастрофа, — тихо поправила Лидия Леонидовна, на что Антон кивнул. — А где ваш муж? Она замялась. Отвела свой затухающий, стеклянный, уже почти безжизненный взгляд на вышивки на стенах и заговорила: — Пропал, Антош. Понимаешь, раньше, при товарище Сталине, ну, крепче были семьи. Держались за них что ли. Это вы сейчас молодёжь сошлись-разбежались, а там по серьёзному жили. И не говорят, когда муж изменил, когда из семьи ушёл. Он пропадает, — уже полностью седая голова, скрывала в себе много произошедшего. Чего-то сильнее, чем то от чего мучается Антон. И он не знал, страшно ему становилось от мысли о предстоящих трудностях, или легче, что все сменяет друг друга. — В командировке возможно. Может в магазин отошел, вернется скоро. — Но в магазин на двадцать лет не ходят. — И позор измены двадцать лет не носят. Антон кивнул. Принял историю. Совесть укусила кадык. Подобралась ближе, царапая горло и выпуская когти сильнее. Совесть была противнее обиды, ее нельзя было контролировать. Она просыпалась, когда считала нужным и чувство подавить не удавалось. — Простите, а вы еще надеетесь? — Да. И буду до самой смерти. — старушка говорила спокойно, но в интонации сверкала горечь, что никогда не найдет покоя. Помолчав недолго, она посмотрела на него серьезно, но по родительски нежно, — Помни, сынок, любовь настоящая живет. Даже когда ты об этом не знаешь. У тебя будет тысяча отговорок, что тот человек не твой, но не найдется ни одной весомой причины. Он поблагодарил за чай, за разговор, еще раз сказал, что ничего сложного не сделал и вышел из уютной квартиры. Непонятная тоска села ему на плечо, ласково улыбнулась и покачала ногой. Смятение присело рядышком и скромно поглядывало. Холодный воздух и сигареты нужны были, как кислород, чтобы просто функционировать, без них задохнется моментально. У подъезда, как всегда было тихо. Антон не спешил подниматься обратно. Знал, что Оля проследит за дочерью. Знал, что уложит спать, если тот задержится. Знал и мог рассчитывать на сестру тогда, когда сам на себя не полагался. Когда мысли жужжали роем пчёл, бились в голове, жалили больно, словно доходили до сердца. Руки охватил тремор, нервный, привычный, надоевший. Еле как зажёг сигарету и вдохнул едкого дыма. В памяти вспыхнула приписка к списку покупок: «Не покупай сигареты, пожалуйста.» А он купил. Пачка сигарет потяжелела в кармане. Словно она весила не восемнадцать грамм, а в десять раз больше. Давила на карман и на чувство вины. Кате никогда не нравился запах сигарет. Ещё в посёлке она постоянно высказывала это Пятифанову: — Рома, хватит паровоз изображать. Надымил, дышать нечем! — Катька, ну не нуди, — лениво огрызался Ромка, потому что слышал это сто раз на дню, и затягивался нарочно сильнее. А потом ехидно смотрел на Антона, потому что тот тоже курил, но в тайне, стыдясь своего решения. Было несомненно весело наблюдать, как он озирается, словно заяц, перед тем как поджечь сигарету и наконец закурить. — Не я один паровоз. — Да понятно, что вы с Бяшей нам всем лёгкие отравляете, — Катя никогда бы и не подумала на Антона. Тот был слишком белый и пушистый, чтобы таким заниматься. — Петров, твоя стойкость заслуживает уважения! В вашем трио ты один от табака отказываешься, молодец. В те моменты «трио» подозрительно одновременно начинало давиться дымом. Сейчас Антон тоже закашлялся. Но не от смеха или стыда. От какого-то странного горя, что подкатило к горлу. Это было не новое чувство. Привычное, обострялось лишь сильнее. Пальцы сами потянулись к телефону, к списку контактов. Он долго смотрел на панель набора, стараясь вспомнить номер, который и не знал. Позвонить в прошлое было нельзя, как бы Антону не хотелось. Одернув себя, он затушил сигарету, и вернулся к родному «Катя». На всем белом свете не было больше людей. Только она могла спасти его от кошмара одинокого города, теней и реальности, от которой Антон столь упорно сбегал. Нажав на кнопку вызова, чувствовал будто гудки запускали сердце заново. — Алло? Что-то случилось с Алисой? Антон невесело хмыкнул. Их последние разговоры сводились к Алисе. О себе они предпочитали молчать, возможно, надеялись, что, убегая от проблемы, они смогут ее решить. Но лишь все дальше убегали друг от друга. — Родная, а как у тебя дела? — Антон, ты что, пьян? — проскользнули нотки беспокойства, не притворного. Игра брала новый виток. Им снова по шестнадцать и влюбленность искрилась бенгальским огнем между ними. Сейчас он словно сдал сессию и ушел отмечать, в какой-то замызганный бар, ведь студент — денег не много, непонятно когда вернётся и что с ним происходит, а она сидит в общежитии и переживает, поглядывая на часы, заучивая билеты на последний экзамен. В ответ Катя услышала только смех, какой-то грустный, но отчего так же искренний. — Антон? — Все хорошо, Катюш. Просто что-то соскучился. — Но я только сегодня уехала и уже завтра вернусь. — Ты будто не со мной, даже когда рядом. Катя замолчала, в трубке послышались шумы на фоне. Внезапно хлопнула дверь. Антон тоже молчал, смотрел на свои краснеющие от холода пальцы, чувствовал, как ветер кусает щеки и слабо улыбался, сам не понимая почему. Он себя и в обычное время не особо понимал. — Давай у парка. Нашего парка… Алису только одень потеплее и сам тоже, холодно. — Она с Олей. Сама шарф не забыла, надеюсь? Тихий смех и гудки. Пустота вернулась в голову. Петров потоптался на месте, докурил вторую сигарету и кинув её под ноги, замял ботинком. Себя тоже хотел замять ботинком. Антон шёл медленно, осматриваясь по сторонам, будто первый раз здесь жил. Будто не видел вот уже как семь лет этот дом, знак парковки, площадку, на которой дети играли около восьми утра и шести вечера, наполняя все вокруг звонким, невинным смехом. Тяжесть шла рядом с ним и тоже осматривалась, тихо напевая свою мелодию, стараясь сделать хуже, обрушить на его душу еще один неподъемный груз. Он глушил ее очередной сигаретой, пытался задушить дымом. На глаза попался круглосуточный магазинчик, где точно было хорошее вино, Антон не один раз покупал его там. Теплый магазин обдал контрастом с погодой на улице. Под ногами хлюпала промокшая, грязная картонка, что стелили в каждом похожем продуктовом. В воздухе витал аромат соленой рыбы и подгнивших апельсинов, а еще стойких дешёвых приторных, прилипающих к небу, духов, какими обычно обливались миловидные бабули. — Вам чего? — сонная продавщица вышла из подсобки, слегка покачиваясь и зевая. В её синих глазах, на удивление ярких, плескалось привычное безразличие. — И вам добрый вечер. Две бутылки красного полусладкого. — Бурная ночь намечается? — хмыкнула женщина и достала алкоголь. Антон неопределённо покачал и протянул деньги. Продавщица забрала их, пожелала удачи и вновь скрылась в подсобке, словно её тут и не было. Ночью в магазины редко кто приходит, даже в ночи на субботу. Решив не ждать, Антон открыл первую бутылку, делая большой глоток из горла. Плавной походкой отправляясь до парка. Люди выбирали проводить время дома, смотря программы по телевизору, общаясь с семьей, вышивая или отсыпаясь после тяжелой недели. В такое время остро чувствовалась атмосфера спокойной жизни, что так редко навещала. Когда все вокруг не бурлит, как оставленная на плите кастрюля, мир выглядит иначе, до неузнаваемости другим. Хорошим. На улице ветер стих и к удивлению погода располагала к себе, хоть холод и был собачий, также опирался около ног и редко, почти неслышно завывал в подворотнях. Тишина улиц, лишь редко проезжающие машины. Памятник Ленину встречал свои хмурым видом. Революционер смотрел грозно, заранее осуждал, хмуря брови. Его же бюст стоял в кабинете трудов. Когда Антон проходил мимо, на него накатывала непонятная паника, которая исходила из глубин сердца, души, неизвестной, бесполезной виной, что испытывали перед «освободителем». Страх был непонятный и оттого непроходимый. Гипсовые глаза Ленина смотрели в затылок, прожигали его, обвиняли в чем-то своем. Сейчас памятник был все еще гневен, но безразличен ко всему. Пакет с содержимым брякнул о землю. Вблизи раздались шаги, стук каблуков. Антон держал начатую бутылку, вновь делая глоток, обжигая горло, и обернулся. Катя замедлилась и удивленно приподняла аккуратную, тонкую бровь: — В честь чего праздник? Антон не ответил, сам подошёл ближе и игриво поцеловал в губы, почти невесомо, дразня. Катя от неожиданности замерла на пару секунд, осознавая, что все происходит взаправду. Когда они только утром молчаливо, гневно ругались друг с другом, когда им требовался лишь взгляд, чтобы выразить негативные, гнилые чувства. Сейчас они проснулись от злостного сна, не принесшего отдыха, а наоборот утомил. Снова задышали кислородом, а не углекислым газом. Она заулыбалась и выхватила из рук вино, звонко рассмеялась, шепча тихое: — На первом курсе такое пили, а ты все еще помнишь. У них было много все еще. Все еще были вместе. Все еще улыбались друг другу по утрам. Все еще целовались на балконе. Все еще устраивались совместные ужины. Все еще отмечали годовщины. Все еще помнили привычки друг друга, такие незначительные, но по-своему важные. Все еще чувствовали что-то друг к другу, как могли, истошно, на грани, крепко и слабо. Одновременно с все еще у них всегда было несмотря на. Несмотря на ссоры. Несмотря на холодную постель. Несмотря на едкую обиду. Несмотря на иррациональную непонятную злость, временами вспыхивающую ярким пламенем. Пить вино из горла можно по двух случаях: когда наступает полное несчастье или обратное ему счастье. Они не понимали, что у них. Все смешалось в единую бурю эмоций, что несла обоих и оставляла пустоту, засуху, трещины на сердце, которые должны были разломить его, но оно держалось. Сидели у памятника, пили по очереди, целовались, как-то дико, словно от этого зависела жизнь и если не ещё один поцелуй, с крепким вкусом вина и отчаянья, то они растворятся, исчезнут навсегда. Шептали что-то друг другу. Может слишком важное для пьяных, может наоборот глупости. Слова метались от слов ненависти до признаний в любви, от благодарности до слезливых просьб прощения. В сердцах плескалось непонятное чувство неизбежности. Что-то обязательно произойдёт, а что они не знали и признаться честно, не хотели знать. Вместо этого вспоминали все дискотеки во время студенческой жизни, все неловкие моменты с преподавателями и однокурсниками, все романтические сюрпризы и свидания, все что делало их живыми, существующими. Телефон жужжал в кармане пальто, но Антону было не до него, пока он пытался не засмеяться в голос. Катя тихо шипела на него и держала полупустую бутылку вина, сдерживаясь, чтобы не отхлебнуть оттуда ещё. Впереди мелькал фонарик милиционера. — Антон, хватит ржать. — Катя посмотрела на мужа и закусила губу. Тот стоял на носочках, стараясь не наступить в кучу дерьма сзади, оставленную после недавних прогулок собачников. Задорное, серьезное «так все» напрягало, после него обязательно последует что-то не особо адекватное. Антон, перехватив вино, отхлебнул еще, хотя и так был вусмерть пьяный. Подхватил Катю под руку, резко вышел из кустов. Перед глазами плыло, словно на рисунок пролили воду. Видны силуэты, но не детали. Милиционер подошёл ближе и хотел уже было что-то сказать. Обвинение за шум и пьянство в общественном месте, но Антон отпустив в себе все рамки благодаря алкоголю, взял стража порядка удивлением: — Товарищ милиционер! Как вы удачно тут ходите. Случайно нет пластыря? У моей жены туфли ноги натерли, ну вы представьте! Продавец так долго говорил про их удобство, а тут раз и такой конфуз, — Антон потряс рукой воздухе так, что его самого замутило. — И пластыря нет, как на зло. А у вас есть, товарищ милиционер? Мы, если что, поймем. По сути откуда же ему у вас быть? Но может быть, знаете, в жизни всякое бывает. Вот, например, однажды я гулял с соседской собакой Жулькой, хорошая была такая, веселая, резвая, правда шумная! Так вот… Катя сзади хрипела от сдерживаемого в груди смеха и всячески старалась успокоить Антона, который нашёл в этом бесконечном монологе странную отдушину. Милиционер растерянно погасил фонарик и смотрел на Антона так, словно перед ним не человек вовсе. Его странный взгляд прикован был к белым, как первый снег, волосам, ресницам и бледному лицу, к обкусанным губам, что из-за вина теперь заметно потемнели, точно накрашены помадой сливового цвета. Антон взгляд почувствовал, несмотря на опьянение и отсутствие очков, не видя ничего кроме размытых пятен и ярких вспышек уличных фонарей. “Окуляры” невесомо покоились в кармане, рядом с пачкой сигарет. Приблизился к милиционеру, слабо пытаясь что-то разглядеть. Тот напрягся, стал дышать реже, чего-то выжидая. Резкий, игривый рывок и Антон прижался своими губами к чужим. Милиционер опешил на долю секунды, теряясь в пространстве и шокировано смотря вперед, где виднелась давно уже отошедшая подальше Катя, рассматривая звезды. В нос ударил запах полыни, а на поцелуй был получен ответ. Мягкость и сухость губ. Тишина вокруг. Антон улыбался в поцелуй, углублял его проходил языком по ряду зубов, чувствуя явно выраженные клыки. У Кати таких не было и он это знал, помнил, осознавал, но поцелуй не прервал, словно не нашёл в этом ничего странного, лишь глаза зажмурил от удовольствия. Алкоголь весело плескался в крови, бурлил, поднимал настроение. Импульсивность, как в шестнадцать, в молодость, что канула в холодном океане с появлением семьи, обязанностей хуже чем домашка по алгебре или курсовая, которую сдавать на следующей неделе. Антон потянул руку к шее, прошелся холодными пальцами, чувствуя под ними ответные мурашки. Поднимался выше, почти дотрагиваясь до волос, не разорвал поцелуй, хотя воздух в легких кончался с отвратительно быстрой скоростью, этого делать просто не хотелось. Хотелось все целовать и целовать, кусать, оттягивать губы, чувствовать чужой язык у себя во рту, спуститься ниже и поцеловать шею, ключицы. И все чувствовать, чувствовать вкус сигарет, запах полыни, что сводила с ума, заводила сердце до бешеного ритма, отсылала в прошлое до головокружения. Катя ощущалась всегда как клубника, сладкая, приятная, но совершенно другая. Резко от Антона отпрянули и послышались тяжёлые вздохи. Он разочарованно разлепил глаза и попытался сфокусироваться на происходящем вокруг. В горле было сухо, сердце слабо гоняло кровь, словно не могло отойти от эмоций. Бутылка вина, что все же была в левой руке была очень кстати. Антон оглянулся вокруг, отпил два больших глотка, а после сказал в пустоту, потому что не угадал с местоположением: — Товарищ милиционер, будете? Тот просипел согласие и забрал вино, пытаясь успокоиться. Ему было плевать, что он на службе, при исполнении. Через пару минут к ним подошла Катя: — Такие звезды были красивые! — она мечтательно улыбнулась и выкинула пустую бутылку в ближайшую мусорку. — Пошли домой, я замерзла. Антон кивнул, как ни в чем не бывало, полез в карман за очками, но достал пачку сигарет. Катя на пьяную голову, даже не обратила внимание и медленно поплелась в сторону дома. Антон обернулся на милиционера, в этот раз глянул своей зеленью глаз точно в него, словно внезапно стал видеть намного лучше и ему совершенно не были нужны очки, пригвоздил к месту. Улыбнулся, так искренне, чисто, светло, невинно, словно не он только что с ним целовался взасос, до этого бегая по кустам, не было семьи и противной роли нормального человека. Махнул рукой на прощание совершенно забыв о страхе получить штраф или того похуже, закурил и пошел следом за женой. Да и страж закона теперь лишь растерянно смотрел в след, вспоминая вкус губ и ещё раз делая глоток вина. Ночь останется в памяти надолго. Антон давно не чувствовал себя школьником, которого поймали с поличным за чем-то непристойным. Под строгим взглядом Оли ощущения усиливались в стократном объеме. Она смотрела гневно, осуждающе, насквозь. Научилась такому взгляду у Карины, которая его использовала, особенно в годы жизни в поселке. Катя дремала у него на плече, не выдержала долгой прогулки и, видимо, решила не краснеть лишний раз. — Я жду объяснений. Ты вышел помочь Лидии Леонидовне около одиннадцати вечера. Сказал: «на пять минут» и пропал на три часа. Антон, на три часа! Я тебе звонила сколько раз? Ответь, давай! Алкоголь медленно разжижался в крови, холодный воздух и закончившееся вино этому способствовали. Румянец слабо поцеловал щеки, его ещё можно было сослать на вечерний мороз, но на самом деле это был стыд. — А потом вы приходите не пойми откуда пьянющие! Так ещё и притом, что Катя была у Лилии Павловны до завтра, как ты сам рассказывал, — продолжала свою тираду Оля, как если бы им было по четырнадцать лет и они — влюблённые глупые подростки, а она единственная взрослая. Антон, быть честным, так себя и ощущал. Он снова был в посёлке, ему было как раз таки четырнадцать, на часах была полночь, а в комнате Ромы очень тепло несмотря на мороз и плохое отопление. Полина и Катя разливали шампанское и собирались выйти на улицу. Был Новый год, только что прозвучали куранты. Бяша доставал петарды и фейерверк. — Такая красота на небе будет, на! Поселок двести лет не видал. — И не увидит больше ничего. — саркастически отозвался Ромка и полез в верхние шкафчики. Антон следил за всем, чувствуя легкое напряжение. Первый Новый год, семейный праздник, не в кругу кровной семьи, без Оли. Чувство вины слегка щекотало нёбо, приглушаясь музыкой на фоне. — Тошик, ты че закис? Щас нальем веселья в наши бокалы. — Вот это ты поэт, Ромыч. Бля буду, на! — Тащи, давай, свои петарды на улицу. Девки, наверное, уже всю бутылку шампанского выжрали. С веселым свистом, две бутылки неизвестной марки, приземлились на комод. — Портвейн? — задумчиво спросил Антон и подошел ближе. — Обижаешь, Тох, — Рома хитро заглянул в глаза, гордо задирая нос, и расплылся в улыбке. — Вискарь остался от бати, да и водка само собой. Ещё пиво в холодильнике, достанем потом. — Уверен, что выживем? — Дак это ж ты городской, — он закатил глаза и посмотрел с каким-то озорным блеском. От этого блеска становилось по хорошему дурно. — Мы такое с пяти лет, за место молочка, — закашлялся под внимательным взглядом зеленых глаз, ждущих чего-то. — И тебя сейчас, Тошик, пить научим, хоть не стыдно будет в люди выпускать. Антон закатил глаза, точно как сделал только что Рома, но кивнул. Забрал одну из бутылок и открыв, понюхал убойный запах, машинально скривившись. Глаза уже готовы были вылететь из орбит. Хриплый прокуренный смех разогревал воздух. — Пошли, алкоголик. Все только нас и ждут. Нас. Нас. Нас. Как же Антон хотел этого нас, ощутить полностью не только в мечтах, но и в реальности. Почувствовать всей кожей, ощутить на вкус, запах. Рома не двинулся вперед к двери, несмотря на слова, смотрел внимательно и наклонился ближе. Антон замер, чувствовал узел внутри и боялся дышать, не собираясь отходить даже на полшага, а наоборот подвинулся ближе, сокращая расстояния до неприличного минимума. Губы пересохли, он был в пустыне без капли воды. Рома хмыкнул и мимолетно, стараясь не остаться на них навсегда мазнул по губам Антона, но от этого через тела обоих пропустили разряд тока. Невесомо, дразняще, нереально, распаляют. Затем последовало ещё одно, совершенно не робкое касание губами. Изучающее, любопытное и жаждущее. От этого в голове становилось дурнее, чем от алкоголя. Губы сминались друг о друга, взгляды путались, прикрывались ресницами. Запретный плод сладок, но запретный он не только на словах. Об этом напомнил голос Бяши с улицы. — Пошли, алкоголик. Катю уложить надо. И не шуми! Алиса еле уснула, все хотела хоть кого-то из родителей услышать. А вы оба не отвечаете, — в голосе Оли сквозило презрение. Она знала, что такое когда родители не реагируют. Знала, что такое пьяный человек, пьяный отец. Знала и боялась, что это повторится с кем-то. И Антон в этот момент снова стыдливо посмотрел на сестру. Стыд не за поступок, а за то что не подумал. Решил все за неё. Решил, что она может нести за него ответственность. Что она словно была старше него. Что он мог снова стать подростком. — Прости, Оль, — тихо проговорил Антон, поднимая на руки Катю. — Думал только о себе. Трезвый чаще испытывает стыд за свои поступки и думает о других. Пьяный становиться честен в этом ощущении и начинает думать только о себе, приняв стыд. И Антон никогда не знал: хорошо это или плохо? Возможно никогда и не узнает. Оля на его извинения махнула рукой. И помявшись в прихожей сказала: — Достань постельное и иди спи. — Точно все нормально? Неуверенный кивок, очевидное молчаливое «нет», но Антон не мог ничего поделать. Сам виноват. Сам забыл, что он несет ответственность не только за себя, но и за свою сестру. Сам поручился и сам провалился. В спальне было свежо. Забыл закрыть дверь на балкон. Катя тихо сопела куда-то в шею, щекотала кожу. Антон уложил её на кровать, накрыл пледом и вышел на балкон. Смертельно сильно снова хотелось курить, скатывать горечь на языке, чувствовать терпкость в носу. Вместо пачки сигарет достал очки и чуть было не рассмеялся в голос, почти отчаянно. Губы обдало жаром поцелуя, в горле застрял запах полыни, разрывал глотку. Антон поскорее достал из рамы окна, запрятанную на крайний случай, пачку, и зажег сигарету, заглушая, спасаясь, не осознавая, что давно уже утонул. Давно уже лежит на песчаном дне в кромешной тьме, где нет выхода. Прижат толстым слоем воды, давление которой расплющило голову. Огни города казались далекими, ослепляющими. Их не должно было быть. Сердце билось, чтобы снова посмотреть в ночное окно и увидеть кромешную тьму поселка, снова подняться на второй этаж и зайти в свою комнату, снова услышать мелодию флейты и зимы, снова уловить запах фейерверков, посмотреть мультфильм «Русалочка» в тысячный раз, съесть хлеба со сгущёнкой и горячим чаем, у которого не было названия. Просто чай, что заваривала мама. Комочек пепла упал с сигареты и полетел вниз, развеянный ветром. Антон вернулся в город, в дом, в реальность. Холодную, как зима. Хитрую, как плутовка из посёлка. Беспощадную, как сама жизнь. Для Оли нужно достать постельное белье. Голова была мутной, перед глазами, не смотря на надетые очки, все было смазано, как краски на холсте. Как давно он не рисовал? Кажется семь лет не брал в руки кисть, карандаш. Не смотрел на лист бумаги на что-то большее чем он есть. Все творчество умерло на заводе. От красок осталась лишь технология для маляров. Тошнота неприятно схватила цепкими руками. Замутило. Антон сунул сестре простынь, плед, наволочки, все что нужно, с неким пренебрежением, словно его подменили очередной раз за день. Усталость окольцевала голову болью, Антон поспешил лечь в кровать, рядом с женой, на холодные простыни и утонуть в беспокойном сне. Спокойствие наступает с рассветом в поле, с запахом полыни и сигаретного дыма. Здесь такого не было. И, пожалуй, никогда не будет. На следующий день Антон смотрел на отца невыносимо тяжело. Сам не понимая отчего именно. С целью осудить или ему просто было тяжело смотреть из-за чересчур сильного похмелья. Вчерашний вечер был скрыт пеленой тумана. Помнил, что позвонил Кате. Что напился, смеялся слишком часто и громко — голос немного охрип. Или это все еще была болезнь. Слабо и мутно вспоминал стыд перед Олей. Остальное память спрятала за занавеской, скрыла в кладовой. — Перестань на меня так смотреть, — Борис напряженно выдохнул, смотрел на сына не лучше. Косо, зло, словно медведь, чье логово растормошили во время зимней спячки. Антон покачал головой, поморщился от головной боли и отпил чая, стараясь сделать вид, что сам не пил вчера и не соображает сейчас еле-еле. Лицемерное собрание. — Послушай меня хоть раз. Оля боится тебя. — Ты знаешь где она и молчишь? — отец дернулся вперед, хмурившийся все сильнее. Антон сцепил руки в замок и пытался восстановить спокойствие, что выстраивалось до этого. Но как только в разговоре мелькнула Оля все вдребезги разбилось. — Толку сейчас об этом говорить? Твое состояние не располагает к этому. — А что с моим состоянием не так? Антон чуть было не брякнул, что оно не лучше чем у него. Но он как минимум изображает совершенно не пьющего человека. А как максимум... отец выглядел не особо хорошо. Недельная щетина. Волосы отросшие. Под глазами залегли тени от недостатка сна. Стойкий запах спирта и крепких сигар, что только он и курил. — Мне стоит упоминать амбре с которым ты меня встретил? — Я просто расслабляюсь, ты не можешь меня обвинять. Если бы Антону было шесть, то он бы все простил и спросил как папе помочь, он же послушный и хороший ребенок. Если бы Антону было двенадцать, то он бы поджал губы, пряча озлобленный взгляд, но помощь все равно предложил, он ведь всё ещё хороший ребёнок. Если бы Антону было шестнадцать, то он возможно бы обрадовался. Это значило бы что переезды остаются позади, пока отец не придет в норму, а значит он все еще в поселке, с близкими друзьями. Подлая радость, но Антону было бы можно, он уже не был хорошим ребенком, за него уже стыдно. Если бы Антону было восемнадцать, то он бы присел рядом с отцом и попросил налить. Он сам бы недавно познал бремя отцовства и скорее всего понял бы тяжесть. Но Антону двадцать три и за его спиной, в этом неравном бою, стоит не только собственная гордость, какие-то чувства к родителю, но еще и Оля. Сестра была важна настолько, что Антон был готов перед отцом бычки сигаретные сожрать, уже по-настоящему, как тогда, когда спалили за курением, в четырнадцать. — Ешь, — Борис указывает на пепельницу в которой осталось пять бычков, давно выкуренных. — Пап, ты шутишь? — голос Антона дрогнул, он глянул отцу в глаза и не увидел там ничего, кроме смутного, но очевидного разочарования. — Ешь, — повторил Борис и встал с кресла подходя к двери кухни. — Пока все не съешь отсюда не выйдешь. Дверь громко хлопнула, щелкнул затвор, Антон остался один. И совесть со стыдом не трогали его. Лишь обида на родителей зрела внутри. Взгляд метнулся к окну, Ромка с Бяшей наверняка уже давно должны были уйти. Но стук в стекло заставил улыбку расплыться на лице. Через минуту появилось красное лицо Ромы: — Тошик, к тебе еле доберешься. У вас первый этаж, как десятый. Антон еле сдержал звонкий смех и лишь тихо прыснул в кулак. — Чем кормили, Тоха? Ругательства, домашний арест, на? — Бычками, — ехидно ответил Антон и подошёл ближе, чтобы открыть окно полностью. — Будете? Тут еще осталось. — Че серьезно, на? — Бяша ворчал откуда-то снизу, явно поддерживал Ромку в его попытках удержаться у подоконника. — Херово, Тошик. Погнали с нами, нечего хуйню жрать. Ты у нас городской, отравишься еще, и мы тебя больше не увидим. Он кивнул, забирая с собой бычки. На вопросительный взгляд пояснил: — Мне прямо сказали, что пока не съем не уйду. Но как он поймет то? — улыбка блистала на бледном лице. — Выкинем по дороге, у меня будет аргумент, что я не просто так ушел. — Тоха, в твоей ситуацией любые подвижки опасны, на. — Значит можно делать что угодно, — буднично отозвался Антон и дождавшись пока окно освободится, вылез сам, все еще сжимая в руках бычки. — Справедливо. — отозвался Рома и хлопнул по плечу. — Все гоним, а то шум этими шпионскими подвигами подняли. Не хватало, чтобы тебя, как котенка за шкирку схватили. Смех тогда звенел и отскакивал от домов в поселке, от деревьев в лесу. Руки пахли табаком не только из-за бычков, что было наказано съесть. Антона тогда не волновало, как он докатился до этой пагубной привычки, до ослушания родителей и побега через окно. Антона волновало пьянство отца. — Ты взрослый человек, а катишься к алкоголизму! — огрызнулся Антон. Голова затрещала от собственного крика. Весь разговор походил на странную ломаную комедию с ролями, поменянными местами. — Не дорос еще, голос на меня повышать! — А когда дорасту? Давай, говори все. Что еще сделать? У меня жена, ребенок, квартира, работа на заводе. Да я образец, с которого пример брать надо! Таких советский союз воспитать хотел? Внутренний голос разразился хохотом. «Самому то не смешно от своих слов?» — говорил он и Антон отвечал: «Смешно» Пытался убедить в том, что на самом деле пустая картонка. Тронь пальцем и она упадёт. За ней ничего нет и не было никогда. Антон знал это и ходил по грани с такими предъявлениями. Пользовался незнанием насколько все разрушено, насколько сильны трещины. — Ты сам понимаешь, что делаешь? Чем все это закончится? — с нажимом повторил он, теряя какое-либо терпение. Антон смотрел на отца с непередаваемой тоской. Помнил его еще влюблённым в Карину, счастливым, желавшим жить, работать и радовать свою семью. Но сейчас не было ничего из этого. — Понимаю, — Борис был хмур, казалось, что он будет метать молнии с еще одним словом сына, словно тот его злейший враг. — Что-то не видно. Разберись с этим, иначе Оля останется со мной. — Ты не родитель ей! — С таким родителем врагов не надо. Ответь честно, когда тебе последний раз было правда не плевать? Он говорил то, что повторял себе перед зеркалом каждое утро. Говорил, смотря в отражение своих глаз, желая разбить зеркало, а вместе с ним и свое лицо. Говорил и все так же душил раздражение на оклик дочери. Сейчас он спорил со своим отражением, в противном, кривом зеркале реальности. — Ей не нужно много. Оля хочет простого внимания и понимания. Ты единственный родитель, что у неё остался, — голос надорвался, сорвался с единой линии. Антон и сам полетел вниз, хоть минуту назад идеально балансировал над пропастью. — Старший брат никогда не заменит родителей. Хотя что я тут распинаюсь? Ты же просто расслабляешься. Антон развернулся, забрав две бутылки водки с намерением выкинуть. Обулся, вышел и когда почти закрыл дверь услышал обиженное: — Не потакай мной, — а после еле слышное, — Я постараюсь. Скажи ей, чтобы возвращалась. Нечего шляться где попало. Антон не ответил, вышел из квартиры, из подъезда. Выкинул бутылки и протяжно выдохнул, закуривая. Тошнота не проходила. Сигаретный дым радостно забивался в лёгкие, клубился в гортани. Антон словно состоял из него и был доволен. — Легко, наверное, быть просто облаком. Легко, наверное, кем-то быть. Не разыгрывая кого-то. Леденящий ветер задувал под тёмное пальто, трепал белые волосы, путая и слегка приподнимая челку. Сигарета дотлела до фильтра. Антон тоже дотлел. Сгорел. Сил делать хоть что-то не было. Достав пузырек с таблетками. Горечь растекалась по языку. Позднее субботнее утро. Тихое, неспешное, более теплое, чем ночь, но хмурое от облаков, что нависали над головами людей. Неприятный ком в горле с каждым шагом растворялся, сминался, словно его и не было. Дыхание восстанавливалось, голова перестала разрываться от боли. Ветер дул в лицо игриво, напоминания, что он все еще тут. — Зима… — завороженно прошептал Антон и вспомнил, как однажды пришёл в единственную в поселке школу. Ноги тогда еле передвигались то ли из-за звериного, таежного холода, что забирался под куртку и старался заморозить насмерть, то ли из-за нечеловеческого страха перед одноклассниками, школой и огромными соснами, которые что-то прятали под своими колючими ветками. И единственным проводником в утренней тьме был одинокий фонарь. Нет. Это была Алиса. Губы непроизвольно сжались в одну бледную линию. Плечи напряженно выпрямились, словно Алиса стояла за его спиной, хихикала сквозь маску и смотрела прямо на него своими желтыми, звериными глазами. Паника заклубилась в груди по новой. Антону потребовалось огромное усилие повернуть голову, чтобы убедится — за ним никого нет. За его спиной никто не стоит и никогда не стоял. Сзади него, около подъезда отцовского дома, и правда никого не было. Ветер лишь подбрасывал брошенную кем-то пачку чипсов и раздувал уже гниющую листву. Прохожие были где-то далеко, в этом закутке им нечего делать. И здесь не было леса, для того чтобы плутовка спряталась вблизи, выглядывая через широкие стволы сосен, пробегая в тени деревьев. Почувствовал себя невротиком, Антон потрогал и своё лицо. Убедился, что на нем нет ужасной, отвратительной, старой, местами потертой, заячьей маски. Под пальцами, что покалывало от мороза, было только его явно замученное, худощавое и с тенями под глазами, лицо. И определить от похмелья ли это или он всегда так выглядел — Антон не спешил. Ни к чему лишний раз заморачиваться. Думать о том, что сменил зайца на лживого семьянина, тоже не хотелось. Пока он вне стен квартиры ему позволено побыть никем. Тревога растворилась с очередным дуновением ветра, словно её и не было. Антон ускорил шаг, чтобы быстрее уйти из закутка, чтобы уйти из лап лисы.