Отражение сигарет и полыни

Ты бы хотела сначала Но совсем по-другому А я бы ни дня не менял Ни тебя, ни меня

На языке таял горячий пирог со смородиной. Антон расслабленно мычит и поднимает руки в знаке проигрыша. Он не сможет пойти против, если на кону такое блаженство. — Как думаешь, ребятам понравится? — спрашивает Катя, гордо улыбаясь. Ей пришлось долго дорабатывать рецепт матери, чтобы прийти к такому вкусу. Завидев в ответ убедительные кивки, она смеется радостно. — Ешь еще, раз вкусно так. Сухость во рту сразу захотелось запить сладким горячим чаем. Антон потянулся к плите, зажигая конфорку с помощью спичек. Газ вспыхивает, синие языки пламени завораживают взгляд. — Там зажигалка была, — запоздало уточняет Рома, растирая лицо после сна. Мираж спадает, выкраденный сквозняком. Коробок в руке шершавый, словно язык кошки. — Привычка, — отмахивается Антон и заваривает им кофе. Растворимое, не самое гадкое в его жизни. Вместе с гущей смешалась странная воодушевленность. — Значит, разведенка, — в шутливой манере начинает, но после заминается. В профиль Рома выглядел еще более серьезным и взрослым. За всего года пока Антон проводил в самобичевании и разрухе жизни, не мог воспринимать себя, как самодостаточного человека. Потому что им попросту не был. Жалостливая оболочка, в которой пусто и глухо. — Звучит даже хорошо, — смешок теряется в кружке. — Я думал, что ты в Москве будешь. — Да кому там сдался. — А как же, великий художник? — Рома машет руками, показывая масштабы таланта. Пальцы закололо, а сердце как-то обиженно сжалось. — Не рисую я, Ром. Совсем. Антон даже не смог бы вспомнить, где лежит последний альбом. Возможно, в коробках под кроватью. Возможно, достался Алисе, если там еще остались свободные листы. Перед глазами мелькал калейдоскоп зарисовок, узоров и сюжетов, которые он выводил чаще всего по ночам. Центральным героем его акварельного мира был Рома. Яркий, улыбающийся в лучах солнца, с мелкими, незаметными веснушками, которые в лоб отрицал. Но Антон заметил. Не мог иначе. Возможно, альбом остался в поселке. Вместе с красками, кисточками и мечтами. Где-то в старой коробке, которую они выпрашивали в овощном магазине. Взгляд Ромы сузился, заглянул под кожу иголками. Стыд сам по себе занял грудную клетку вновь. Он был другим, не такой как раньше. В новом смешивалось досадное чувство упущенного. Антон провинился перед самим собой и не знал, что делать с этим. — А че так? — простой до одури вопрос. Даже идиотский. Но ответа на него не находилось. Просто карандаш в руке не лежал. Только ложь была это. Очередная и противная. Сам откинул все от себя. Запер под семью замками и наказал никогда больше не трогать. Он нормальный человек с правильными приоритетами. В правильной яме. Выбранной всеми, кто в самом деле даже не относится к Антоновой жизни. — Не до этого было, Катя забеременела еще на второй курсе. А там и забылось, наверное. Думать о прошлых ошибках было легче, чем проживать их вновь, проговаривая вслух. Он смотрел в спину себе же и видел все неправильные выборы, кричал, срывая голос, убеждая себя выбрать что-то другое. Но историю переписать невозможно. Оставалось лишь видеть крах дальше. — Столько прошло, а я будто мимо был все время. Но постарел сильно. Уже не уверен, что не седой от рождения, — Антон морщится в улыбке. Его вид подходил под описание среднестатистического отца. С отросшей щетиной, залегшими тенями и сведенными бровями. Образец несчастной жизни. — А у тебя как все пошло? Сюда занесло какими ветрами? — Вот ты в третьем году свалил вроде, — Рома задумчиво постучал печеньем по краю кружки, — и мы с Игорем в местную шарагу засели. Он то все столяром хотел быть, помнишь может, выжигал все деревяшки свои, — в его тоне пробилось тепло. “Деревяшки” Бяши и правда были чудесными и всегда были переполнены чем-то родным. Словно частица друга была в каждой из них, как напоминание, никто не одинок. — Долго мне так не пришлось, не мой инструмент паяльник. Восемнадцать стукнуло и меня к себе позвал друг отцовский. Мы на рыбалку еще вместе ездили. Всегда думал вон мужик нормальный, а потом оказалось мент. — Тихонов знает? Рома скривился, как от лимона. — Еще как. Дыру мне протер на темечке, гад. Отношение с местным милиционером, несмотря на все склоки, походили больше на семейные. Журить, но по доброму. Ругать, но с заботой. Антон неосознанно сравнивал Тихонова с Ромкой и понял, что больно они похожи. Константин воспитал свою копию и была твердая уверенность, что увидев того в фуражке испытывал необъятную гордость. — Сюда направили, кадров не хватало. Вот, пригодился. И не зря. Фраза зацепилась внутри. По особому. Заземлила и успокоила шторм переживаний внутри. Антон ведь тоже пережил все произошедшее не зря. Можно было много времени сожалеть о том, как все сложилось бы иначе. Какие ошибки они бы не допустили, что наоборот не забыли сделать. Спустя то количество боли, которую каждый из них нес, след тех эмоций остывал. Чай приятно согревал и, обратив внимание на набирающую силу метель, Антон зацепился за всплывший отголосок посёлка, надеясь что тот будет последним. Кусты малины нещадно царапали кожу оголенных коленок. Упорство, с которым Рома тащил их через эти дебри, было бараньим. Болтаясь тряпичной куклой, крепко схваченной за руку, Антону стоило задуматься о цели путешествия. Уворачивался от веток и пилил взглядом спину впереди. Шли они уже достаточно долго и солнце успело напечь голову. — Может перерыв сделаем? Это отчего-то будто разозлило Рому и он только ускорил шаг, не обращая внимание даже на крапиву, полюбившую заброшенные местности. Решив не испытывать судьбу и терпение, оставалось смиренно плестись следом, стараясь не строить догадок. Через еще минут десять молчаливое шествие прекратилось. Антон осмотрелся, пытаясь прикинуть на каком отдалении от поселка они вообще находятся. Дальние поля раскинулись словно по всей планете. На холме паслось стадо овец и можно было рассмотреть крохотную фигуру пастуха. Свежий ветер обдул лицо, снимая всю усталость. — Здесь очень красиво, — с восторгом прошептал Антон, вертя головой из стороны в сторону. Рома радостным не выглядел. Губы замерли в изломе странной улыбки, которую никак нельзя было назвать хорошей. Обратив внимание на его смятение, Антон подошел ближе и потянулся к чужой ладони, ожидая, что после этого переживания улягутся, станут более выносимыми. Но Рома же руку выдернул, резко и почти зло, пряча ее за спину. Не поднимая взгляда, он говорил чужим голосом: — Хуйню эту прекращай. Ответить сразу не вышло. Слов просто не находилось. Антон пытался заглянуть в глаза, увидеть там то, что стояло за этой мерзостью высказанной только что. — Тебе голову напекло? — Это неправильно. — Только заметил? — вырвалось чистой яростью. Казалось, что солнце не просто пекло, а сжигало. И холм, и зелень, и несчастного пастуха с овцами. Следовало бы сдержаться, выяснить все спокойнее. — Кем мы будем, если продолжим? — вид у Ромы стал горестнее. Наполненный болью и переживаниями, которые нес в себе видимо долгое время. — Думаешь хвост отрастет? — сил остановиться уже не было. У Антона сорвали ручник и пустили по склону на огромной скорости. Все внутри клокотало от обиды. — Или может рога вырастут? Глаза вылетят? Кем мы будем? Людьми дальше? — Нас не примут. Кипящие слезы скопились в глазах. Видеть сквозь них было невозможно, все превращалось в смазанную кашу. Антону подумалось, что он в плохом сне. Этого разговора просто не существует. Сейчас комнату зальет рассвет и он проснется. Его Рома попросту не такой. Его Рома сказал ему еще давно: — Тоха, знаешь, вместе нам ваще ниче не страшно. Ты ж не поверил, что я еблан последний. Как после этого я могу тебя оставить хоть когда? Раздался задорный лай собаки. Пастух гнал стадо назад. В голове было тихо. Воспоминание потушило гнев, оставив тупую боль. Антон кивнул головой в сторону дороги, по которой они сюда пришли. — Ладно. Рома оглянулся растерянно, не ожидая что все закончится так быстро. — Можешь идти. Свободен, — голос обессиленно затих. Антон вперил взгляд в траву, думая только о горьком запахе полыни, стараясь не слышать удаляющиеся шаги. Когда он вернулся домой уже смеркалось. Усталость обнимала все тело. Хотелось лечь пластом в полной тишине. Мама на пороге была недовольной, встревоженной. Роптала о том, что переживала и ему не стоило так задерживаться. Язык еле ворочался и Антон сослался на солнечный удар, мол, перегрелся на речке, стараясь как можно скорее уйти. Не запомнил, как уснул. Лишь сны беспокойные, обрывочные, со звучащей флейтой. Утро встретило залегшим тихим гневом. Мрачном и скользким. От него хотелось сделать что-то на зло. Доказать. В ванной было душно, после недавно вышедшей оттуда Оли. Запотевшее зеркало скрывало гримасу Антона. В ней таилось страшное, то чего он сам будет боятся спустя много лет. Вытерев рукавом стекло, он сполоснул лицо и заглянул себе в глаза. — Теперь мы нормальные. Правильные. Издевательская улыбка растянулась на лице. Точка невозврата пройдена и обида радостно впилась лисьими клыками в его сердце. — Мам, вернусь поздно, — спешно раздалось в коридоре, перед тем как хлопнула дверь. Сегодня их компания должна собираться на поляне. Прощальный костер. Лисица внутри урчала от удовольствия и предвкушения. Антон взвинченной походкой быстро шагал в сторону дома Кати. — Антон? — удивленно выдохнула, а после смущенно поправила волосы. Видимо встала недавно. — Что-то случилось? Не сказав ничего в ответ, он увлек Катю в поцелуй. Приятно было не от него, а от самого факта кривой правильности, которую захотел Рома. Гадкая радость заполнила голову, вскружила. Было мерзко пользоваться влюбленностью подруги, но не семью же им строить вместе? Жалкий урок, который закончится, когда прозвенит последний звонок. Зубы ударились о керамику и отдались неприятной болью. Прошлое разжало тиски и Антон наткнулся на встревоженный взгляд. — Все нормально? Ты подвис, — мягко пояснил он. — Почему ты тогда так сказал? Рома не попытался сделать вид, что не понял. Отставил кружку и вздохнул тяжело, надрывно. Он сделался враз блеклым, впитавшим в себя то время. — Я знал другого тебя. — Видимо ошибался, — резко ответил Рома, тут же поправляя тон. — Прости. Сложно это все. Снова гадкое молчание. Нужное, почти необходимое, но каждая его секунда отравляла все сильнее. — Тогда я про отца вспоминал очень. А он ж с Афгана вернулся, как не свой. Говорил постоянно про то, что мужиков больше нет. Ругался сильно, от этого и помер. Все так навалилось, и маме хуже стало, — он потер переносицу, переживая все заново. — Говорили вечером, по душам. Она спросила за девочку, мол, кто нравится то. Я сдуру сказал, что на девочку ты не похож. В ушах зазвенело от осознания ужаса, что случилось дальше. Желанного понимания Рома точно не увидел. — Она побледнела на глазах, как снег за окном. Я испугался очень. Оправдываться начал. Шутка все, сглупил от стресса. Тох, понимаешь, тогда единственное, что я осознавал, это вред нас. Многое вставало на места, но легче от этого не становилось. Более душно и тесно в маленькой кухне. Резкие перемены, его взгляд на прощальной костре, подавленный, запрещающий себе злиться. И радость при встрече. — Сейчас то что поменялось? — Антон старался выровнять голос, но получалось плохо. — Вырос, наверное. Мама, когда умирала, принялась извиняться. Говорила, что многим мне жизнь попортила. Тогда не понял о чем она. Но потом нашел фотографию, их с отцом свадебная. Сзади ее почерком выведено аккуратно. “С любимыми не расставайтесь. Пожалуйста, держи меня за руку, когда страшно” — Мы передадим дело в суд и вам будет направлена повестка, так как у вас есть общий несовершеннолетний ребенок, — пояснила сотрудница ЗАГСа, поправляя сползающие очки. — Дело проведут где-то через месяц, раньше навряд ли. Дают время передумать и отозвать заявку. Поблагодарив, Антон поспешил к выходу, придерживая для Кати дверь. Под ногами была неприятная слякоть от снега. Холод усиливался и ехать за вещами катастрофически не хотелось. — Квартиру я в любом случае оставлю вам с Алисой. — Спасибо. Невесомое прикосновение к плечу. Катя смотрела на него, как в последний раз. Словно город разведет их навсегда. — Можешь, пожалуйста, с ней иногда видится? Она скучать сильно будет. И я тоже. Очень сильно. Сердце билось дрожащей капелью. Невысказанные слова застряли в горле. В них смешалась благодарность, обвинение, просьбы прощения. — Я постараюсь. — Мы пока у мамы, ты спокойно в квартире собирайся. — Хорошо, спасибо. — Поцелуй меня на прощание. Как на первом курсе. И это казалось честным. За всю оставленную боль и ложь. В последний раз притвориться о прошлом. Антон мягко коснулся Катиных губ. Вложил в это все сожалении о прожитых в обмане семи годах. О том, что никогда не был мужем и отцом. О том, что использовал ее, как меч своей мести, разрушая и себя самого. Делал он это не из-за чувства вины. Теперь оно полностью покинуло грудную клетку. Прощальная любовь, только она осталась. Сидела белой голубкой, таких обычно на свадьбы молодожены запускают в небо. И теперь взгляд у голубки был осознанный, несчастливый от свадьбы и ожидания семейного быта, а печальный, тоскливый. Такой взгляд был и у Антона. И Кате хватало секунды, чтобы зарыдать с новой силой от этого. Тоска пробирала их сердца, словно любовь когда-то, перед дверьми ЗАГСа, того же самого, где они заключали брак и вроде были счастливы. Сейчас они тоже вроде должны быть счастливы. — Я не могу понять, что ты чувствуешь. Знаешь, я перестала это понимать очень давно. — Чувствую скорбь. Такую сильную, что даже не ожидал, — Антон криво улыбнулся. — Когда я лежал в нашей кровати и представлял этот день, думал, что буду счастлив, словно получу долгожданную свободу. — Идиот, я думала обо мне мечтаешь, отпуске семейном, — засмеялась Катя сквозь слезы и шутливо стукнула по лбу. — А он на развод слюни пускал! — Хоть не на другую женщину. Про другого мужчину он решил тактично умолчать. Свое счастье стоит держать под замком. — Да я бы тебе! Нос оторвала, твой болезненный, ровный, родной… Раздался еще один всхлип. — Кать, ну не плакать же из-за моего носа! — До слез бедную меня доводишь, — она шмыгнула носом. — Приеду к маме, скажу все! Бросил меня, как последнюю собаку. Варвар и гад! Устрою полную трагедию. — Она на меня порчу доведет и нос, из-за которого ты ревешь, отвалится. — А хрен тебе! Пришлешь мне, в рамку поставлю и будет напоминанием о том какие были отношения и с каким трофеем я вышла из них. Они расхохотались. Как было очень давно. У них все было очень давно. — Не знаю, за что любить тебя можно, — шепчет Катя. — Но люблю. И буду, наверное. Глупо, да? Очень глупо, Тошенька, даже не отвечай. Но ничего с собой поделать не смогу. Гляну на наши фотографии и заплачу. В завещании напишу, что оставляю своему любимому бывшему мужу свое разбитое сердце. Антон сначала хотел посмеяться, а потом весь воздух будто убрали. Оставили только вакуум. — Прости, что не смог любить тебя так же. — Это ты прости, что люблю тебя так. То что прокляло его на алтаре подарило освобождение. От Кати все так же пахло клубникой. Она не спешила утирать слезы, улыбаясь по особому. Когда больно и радостно. — Чего ты, Смирнова? — через силу выдавил он, возвращая спокойствие. Сожалением здесь было не место. — Утри всем нос, как умеешь лучше всего. Чтоб через год была такой же наглой, как и всегда! Приглушенный смех раздался по улице, подхваченный ветром. — Петров, ты свои окуляры сначала протирай! А я обязательно буду в порядке! Сказала такой интонацией, как общалась с ним в школе, одиннадцать лет назад. И слезы как-то сами собрались у глаз Антона, но он даже не стал их пытаться спрятать, постыдится их. У него не было сил и духу сказать что-то еще. Катя подарила воздушный поцелуй и взгляд полный нежности, неизменной на этот вечер скорби. И ушла. Словно и не было в его жизни. Словно семи лет не было. Детские ошибки давали почву взрослым травмам, которые приходилось пожинать. Антон чувствовал пустоту, ушедшего груза. Осознал, что смог исправить то, что наворотил. Начинался снегопад. Большие хлопья медленно падали с неба. Сопровождали в его пути до квартиры матери. Помогали собрать вещи для переезда. Желали хорошего пути в новой жизни. Впереди точно будет еще сотня сожалений и тоски. Но это лишь означало, что будущее будет. Он не сгнил со своими кошмарами в нелюбимом доме. Выбрался из собственной клетки. — Че ж мула не нанял? — поддел его Рома на пороге, помогая пройти. Затащив сумки и закрыв дверь, Антон не ответил, а лишь утянул его в поцелуй. Сердце грели ответные прикосновения, подписанное заявление на увольнение и купленные краски. Каждый заслуживал шанса все исправить и они своим воспользовались.