Отражение сигарет и полыни

Если хотели забыть обо всем

То почему не забыли сразу мы?

Избежать нового неприятного разговора с Катей удалось чудом. Горящий свет вечером оказался забытым ночником. А с утра оставалось тихо, быстро собраться и уехать пораньше на работу. Беготня была детской, стыд красил уши, но поделать ничего Антон не мог. Он не находил слов оправдания. Даже не хотел их искать. Ставить под риск все возможное хорошее, которое уже маячило, сверкало на горизонте. Так и манило пойти с ним в это светлое будущее. Злополучное, слепящее, наивное. Признаться честно, у него не хватит духу. Говорить – это решать проблемы на корню. А этого он никогда не умел. Ему не у кого было учиться. Толкучка в автобусе прошла как-то мимо. Отец забрал машину и пришлось вновь привыкать к утреннему забитому транспорту. Схватившись за поручень, провожая взглядом незнакомцев, Антон ощущал гадкую радость. Вспомнилась Карина. Ярко и отчетливо, почти живая, вновь стояла перед ним и устало вздыхала, приговаривая: — Если бы твой отец умел говорить о проблемах, все было бы проще. Рассеянно оглянулся, будто она и правда могла стоять тут, но видел только выросшие за ночь сугробы. Думая про родителей он не испытывал ничего больше, чем беспомощность. Когда стали только изредка пререкаться. Когда еще не решались делать это при детях. Когда им стало плевать на все вокруг. Ни в какой из ситуаций Антон не мог ничего сделать, чтобы хоть как-то сохранить семью прежней — крепкой, заботливой, дружной и любящей. Он лишь смотрел, как все становится необратимо отвратительным, пропащим. Он учился врать и делать вид, что все хорошо, на четком, ежедневном примере. Беспомощно наблюдая, как это делают родители, как неловко подхватывает Оля, не осознавая, но чувствуя. Оставаться таким и сейчас было мерзко. Хотелось содрать кожу с лица, подобно грязной маске из папье маше, содрать всю ложь. Антон осознает одно, очень важное. Он не может быть рядом с Ромой таким же. Ради него хотелось поменяться. Перестать быть отвратительным самому себе. Рома же тоже скучал за ним. Тоже не отпустил, не смог забыть. Приятная нега растекалась по телу. Вспомнилось, как за сладостными мыслями его ловила Полина или Катя. Приходилось учиться выкручиваться, ибо рассказывать подругам, что не от нервов он искусал губы, не хотелось. Катя. Опухоль его сознания. Злокачественная. Гадкая. Которую он не может удалить семь лет. Она вросла в него отдельным органом. От нее нет лечения. «Это безнадежный случай» так бы сказали врачи и развели руками. Он сам виноват в ее появление. Сам ввел себе в вену, ставя подпись в ЗАГСе. Сам написал себе диагноз штампом в паспорте. Антон снова и снова вспоминал тот день, когда разъяренный Морозов пытался прибить его. От большой любви, наверное. Что с ним было после доколе неизвестно, но закралась дурацкая мысль, поднять архивы и найдя адрес, выслать жену туда. Пусть радуется и любит. У Антона есть кое-кто другой. А Катя же чувствовала: что-то не так. Что задерживается он не случайно. Что пытается уйти, убежать, скрыться. Чувствовала, пыталась узнать, кто же угроза ее счастью. Такому хрупкому, важному, за которое она была готова бороться. И гадко было от осознания, насколько он важен Кате. В нем она видела опору, того кто защитит и укроет, того кто не бросит. Правда была жестока, пыталась как можно скорее вырваться наружу. Оголить все свои ужасные черты, обезобразить чистоту, выстроенной Антоном лжи. Сейчас он не чувствовал себя актером. Его подделкой. И осознав, что все рамки нематериальны, почувствовав свободу, меньше всего хотелось продолжать играть. Самолично запирать себя в клетку. Он порывался напроситься к кому-то в дом, выбить внезапную командировку, молча уйти. Но так было нельзя. Попросту нечестно. Перед глазами была Катя. Уставшая, в кресле на кухне, читающая книгу. У нее снова разболелась нога и с работы пришлось отпроситься. Услышав щелчок замка, она почти подскакивает, сдерживая крик, ведь не рассчитала и неправильно поставила точку опоры. — Антоша, ты рано сегодня, — теплая, незаслуженная улыбка, — Я хотела испечь что-то, но даже подойти не могу. В тот вечер она снова плакала, осыпая ударами многострадальную конечность. Тихий, надломленный голос шептал слова ненависти. И в этом было скрыто большее, чем усталость. Катя ненавидела свое положение. Зависимость от протеза. Нужду в Антоне и свою любовь к нему, прекрасно осознавая то, что он не испытывает того же. Ей оставалось лишь разбито рыдать, стараясь не будить дочь. Она сама оказалась здесь, завела сюда всех близких и злилась, если они хотели уйти. Потому что оставаться одной было смертельно страшно. Когда они повздорили с Антоном первый раз, она твердо решила не прощать его. Пусть постарается, если хочет получить ее взгляд. Но Антон даже не собирался извиняться. Он смиренно принял произошедшее и продолжил жить. В последний раз, Катя пыталась пообещать себе не извиняться первой. Но все равно делала это. Из простого глупого страха. Сидя у кроватки дочери и слушая ее вопросы о том, где папа, она продолжала выдумывать истории о сражениях с драконами. Пусть хотя бы для нее Антон все еще будет рыцарем, способным остановить кошмары из леса. Давно также делала ее мама, но чаще просто стараясь перевести тему. Кате было больно осознавать, что она лишь повторяет судьбу матери, не в силах изменить что-то. Она не могла дать дочери больше, чем было у нее. Иногда она смотрела в спину Антону и представляла, что все сложилось не так. Возможно, он полюбил бы ее. Искренне хотел остаться рядом. Мечтательная улыбка долго держалась на лице, стоило вспоминать насколько Антон умел был романтичным, заботливым. Насколько повезло бы той, в кого он влюбится окончательно. Навсегда. Катя чувствовала, что все искусственно. Что когда-то ее прекрасной сказке наступит конец. И несправедливые слезы собирались в уголках глаз. Разве она не заслуживала счастья? Разве ей не хотелось быть любимой? Обессиленно откидывая протез куда подальше, она хотела найти виновного в своем горе. Главного злодея сказки. Но всегда выходила в расследовании на себя. Мать учила ее быть внимательной, осторожной и кроткой. Пыталась уберечь от своих же ошибок. Но теряя в очередной раз, настолько желанное будущее, она не могла оставаться спокойной. Ей была чужда чувственность Полины, способность спокойно говорить о том, что болит, не задевая в ответ. И зависть разъедала кожу каждый раз, видя непринужденный смех компании между собой. Она ощущала себя пятым колесом в телеге и каждый день уговаривала себя побыть другой. Более простой и понятной. Чтобы на нее обратили внимание. Захотели это сделать. Старания шли крахом. Стать другой не выходило и она смиренно наблюдала, как Антон наслаждается любой компанией, кроме ее. Пока в один день не заметила цветы на парте. Три василька. Но от них внутри все оттаяло, ожило. Катя позволила обманывать себя все это время, потому что больше всего на свете нуждалась в такой правде. Тревога окутывала их квартиру. Впиталась в обивку дивана, желтый свет лампочек, перину подушек, керамику посуды. Стала одним целым с бетонными панелями. От нее не уйти. Можно унести часть с собой на одежде, коже. Они привыкли к ней. Встречали, почти что родную. Ближе была лишь тоска, что стала костями, тканями, сухожилиями. Держалась крепко, намертво. Даже в гробу она будет ласкового обнимать, целовать в солнечное сплетение и разъедать нутро. Тоска боялась лишь хороших эмоций. Пряталась, почти визжала, растворялась. Но в доме Петровых такого не находилось. Поэтому и переживать тоске не нужно было. Ведь день мысли курсировали между рабочими задачами и Катей. Неизбежное, странно пугающее, становилось над Антоном. Даже зная, что после этого наступит спокойствие, он не мог решиться в один миг разрушить все на чем держался семь лет. Как бы не казалось, но и Антон не смог прожить все это время в одиночку. Кем бы он был, если бы не стал семьянином? Если бы не устроился на завод? Если бы был другим человеком? Саднящее отчаяние. Антон не понимал почему люди все же выбирают его. Взгляд вновь вернулся к кольцу. Аккуратно сняв с безымянного пальца он погладил поцарапанный в некоторых местах металл. Катя всегда бдительно следила, чтобы он не снимал его надолго. Словно в этом кольце, подобно жизни Кощея в игле, жила их любовь. Антон грустно хмыкнул и убрал кольцо во внутренний карман, разминая пальцы. Игла с жизнью все равно была сломана, как бы Кощей ее не прятал. Столько раз ошибался. Столько раз выбирал совершенно не то. Отвращение поднимается опасной волной, способной смести с ног не оставив и следа, но лишь ударяется о стенки сознания, которые и без того трещат. В уборной звенела лампочка. Совсем скоро заканчивался рабочий день. Антон смотрел в зеркало, высматривая в своем лице, нечто выдающее всю его гнилую натуру. — Изменщик, — клеймо, которое висит на нем. Но от признания этого вслух отчего-то стало легче. Он не заслуживал прощения или понимания, но точно знал, что всему приходит конец. И какой бы болезненный он не был, что-то прорастет вновь. “Возможно, мне нужно будет где-то переночевать” отправлено контакту “Рома” в 17:54. “И выпить” отправлено контакту “Рома” в 17:56. Путь до дома обвевал тягостным ожиданием. Антон замирал, обращая внимание на идущих мимо прохожих. Всматривался в лица, пытался найти зацепки чужого опыта. Спросить у него ответов. Но они молчаливо растворялись в толпе, пряча в себе, скрывая от чужих глаз личные переживания. Возможно, слишком эгоистично и жестоко таить надежду, что не он один испытывает подобные терзания. В квартиру он поднимался в неоднозначных чувствах. Где-то далеко он мог собрать остатки храбрости, но перед лицом Кати ощутил позорный страх. Заходя на кухню, обращал внимание, что все оставалось таким же. Пока внутри гремела революция, дом жил тем же ритмом. Висели рукавицы Карины, лежал забытый пирог, накрытый полотенцем, все еще капал кран. Катя среди этого была привычной. В своей тарелке. Но картина все равно казалось блеклой, безжизненной. Ожидание разбавлял стук ножа. Катя готовила салат, сосредоточенно нарезая овощи. Ее лицо было расслабленным, умиротворённым, и в пору было ощущать себя слоном в посудной лавке. Одно слово разрушит идиллию, настолько редкую гостью. Лживую по своей натуре. Похожую на лисицу. Идиллия надеялась, что сможет удержать разрушение. Обвести всех вокруг пальца, тем драгоценным мигом без склоков и ссор. Ведь все хорошо сейчас, зачем же торопить события? Все пережитое было ночным кошмаром, неудачным розыгрышем. После стольких проигрышей, сегодня Антон знал, что не стушуется. Сможет разжать челюсти, ощущая ломоту в костях. Сможет выковырить слова, вместе со своим сердцем. Израненным, загнанным. Оголить его, показывая, что желает оно совсем иного. — Нам нужно развестись. Он ждал, что после этого все остановится. Но Катя продолжила смешивать овощи с заправкой. — Как съездили в поселок? — кривая попытка сделать голос ровным. Скрыть сказанные слова. Поддержи мою игру снова. Вернись ко мне. — Вы же на кладбище ездили? Заросло все? — Ты слышала, что я сказал? Откладывая нож, Катя стискивает пальцами столешницу. Она не поднимает головы, вжимаясь в плечи. Защищаясь. — Дорога, наверное, совсем плохая? — рваный выдох, со свистом застревает поперек горла. Медленно оседая на полу, она притянула к себе колени, обнимая их. Возведя стеклянные глаза, пытаясь что-то сказать, выпуская лишь сиплый выдох, похожий на крик. Катя была уверена, что готова услышать это однажды. Что сможет справиться. Пережить достойно, сохраняя остатки собственной гордости. Но все оказалось не так. Больнее. Грудная клетка ходила ходуном от нарастающей истерии. Заметив движения Антона ближе, она сильнее вжалась в угол. Старалась отгородится. — Я не успела приготовить ничего на ужин. Прости пожалуйста. Между ними не было пережитых ссор. Осталась неловкость, колючая, как репейник. Антон осел рядом и расслабил плечи. Впервые за долгое время в этой квартире. Он не спешил коснуться Кати, стараясь успокоить. Чувствовал нить, протянувшуюся между ними. Разделившую их на чужих людей, отделенных друг от друга пеленой. — Вы можете остаться в этой квартире, — тихо предложил он, на что Катя лишь замычала, закрывая глаза. На языке вертелось Мне жаль, что так вышло. Очередное, приевшееся. То что ничего не даст. — Оставь меня, — тихо раздалась просьба, спустя долгое время. — Я не смогу отпустить тебя, если не уйдешь прямо сейчас. Воспротивиться желания не было. Антон медленно поднялся, задержав взгляд на Кате. Их конец вышел не таким романтичным и сказочным. Но в этом пробивалось благородство честности, наконец появившейся между ними. — Спасибо, — пригвоздило Катю к месту. Выдернуло занозу из сердца, открывая рану. И она знала, что все непременно затянется, наладится, но слезы текли без конца, смывая выдуманные сказки. Под щелчок закрывающейся двери, она проговаривала в слух одну из любимых историй дочери. Петляя между дворов, оставляя следы на свежем снегу, Антон все пытался найти хоть какой-то круглосуточный магазин. Район Ромы, хоть и был спальным, ощущался чуть ли не вымершим, с ужасным насыщением. Еще не рассказывая, что случилось, он крутил флер загадочности. Скорее всего Рома подумает о скандале, семейном разладе. Возможно, сошлется, что их неловкие, краткие встречи раскрыли. Но вряд ли догадается о настоящем исходе. И было в этом что-то забавное до щекотки в носу. Наконец отыскав ларек и купив нужное, на несвойственном для себя энтузиазме, Антон спешил к выученному адресу. Хотелось назвать его новым домом, но внутри все стянулось от мысли, что он слишком торопится. Отогнав мысли подальше, он проскользнул в приоткрытую дверь подъезда, скрываясь от холода. Щеки покраснели от мороза и приятно покалывали в контрастной температуре. Топча около дерматиновой двери, он успел сосчитать количество, свисавших с соседнего здания, сосулек. Рома, открывая дверь, выглядел больше заинтересованным, чем обеспокоенным. — Умеешь ты интриги нагнать, — с иронией подметил он, пропуская Антона внутрь. — Не без повода! — уклончиво подметил и снял теплое пальто, предпочитая прижаться к теплому Роме. Тот поспешно прикрыл дверь на замок, расслабленно выдыхая в чужую шею. — Я развожусь. Антон почувствовал, как спину стискивают в крепких объятиях. Захотелось смеяться, искреннее, наполняя каждый звук тем счастьем облегчения, что бурлили в нем. Он старался не думать, насколько плохо Кате, отпуская ту нервную, параноидальную мысль вечной заботы. — И получается, ты свободный теперь? — тихо спрашивает Рома, ощущая как собственный голос пробирает непередаваемая гордость. И облегчение. — Кажется, все таки занят, — ехидно тянет Антон, оставляя поцелуй за ухом. — Одним хранителем правопорядка. Было приятно чувствовать чужие мурашки под пальцами. Приятно касаться и получать желанные прикосновения в ответ. Изучать, пробовать друг друга заново. Каждый из них стал другим, новым. Им предстояло долгое знакомство. Антон подумал, что хотел бы сейчас нарисовать, хотя бы на обрывке салфетки очертания профиля Ромы. Зацепить изменившийся черты, впитать то, что осталось. Пальцы сводило в предвкушении, что он возможно снова возьмет карандаш в руки. Вечер расцветал по новому. Слабый, уютный свет настольной лампы. Закуски на быструю руку, чайные кружки с алкоголем. Это растекалось по крови, заводило свой ритм, расслабляло. Знакомые слуху песни, игравшие из старого радио, словно помогали опьянеть быстрее. Антон плавился от ощущения собственной целостности. Волна поймала знакомую, чуть ли не до боли, Аллегрову. Первая же строчка попадала слишком точно. Поднявшись со стула, он плавно подошел к Роме ближе, наклоняясь прямо к уху, подпевая в такт: — Младший лейтенант, мальчик молодой. Тянул слоги протяжно, издевательски. Голос на удивление был четким, осознанным. Рома встрепенулся от неожиданности и посмотрел с укоризной, но не переставал по доброму, снисходительно улыбаться. — Все-е хотят потанцева-а-ать с тобой… Продолжал завывания над ухом, ни капли не стыдясь. Так близко, горячо и желанно. — Даже ты? — Что я? Антон потупил куда-то сквозь, потом снова сфокусировался, поймав зрительный контакт, и расплылся в глупой, счастливой улыбке, пытаясь скрыть через пару секунд. Рома отпил из кружки еще коньяка, прочищая горло: — Ты тоже со мной потанцевать хочешь? Он сидел в полной уверенности, что Антон покраснеет, спелым помидором на грядке соседей в поселке, и замычит что-то неразборчивое в качестве отмазки. Но тот все так же смотрел в глаза, лыбился, шепча одними губами: — Хочу. Рдеть пришлось Роме. Жар обнял тело, следовал за изучающим хитрым взглядом. Зеленые глаза сверкали, так опасно притягивали к себе. Совершенно бесстыдные. Он смеется и хватает за руки, утягивая в танец. — Если бы ты знал всю мою тоску по твоему плечу… С удивлением и внутренним удовольствием, Рома вслушивался в то, как несмотря на опьянение, строчки менялись под нужный лад. Покачивался, чувствуя крепкие объятия. Точно небольшой кораблик в море, а вокруг никого. Остаться под палящим солнцем, расплавленным от взгляда, слов, прикосновений. Никогда не пытаться собрать себя заново. — Только твоей любви я все хочу. Прямо в губы, без малейшего зазрения совести, оставляя ее выть позади. Антон ощущал всю ту ненасытность, которой обладал. Желая почти что срастись с Ромой костями, впитать и ощутить его везде. Расторопные, пылкие поцелуи, словно старались наверстать все прошедшее время. Извинялись, благодарили, признавались в своем личном и сокровенном. Прикусывая шею, Антон мог думать лишь о том, как приятно ощущаются Ромины руки на собственных бедрах. Правильно.