Rifts

"— Хочешь жить - умей вертеться.

— Как уж на сковородке?

— Хуже. Как коленвал."

Из задушевного разговора с батей.

      — Ха!       Козырная пятёрка треф перелетела через барьер и с тихим хлопком приземлилась на десятку червей, отбивая её.       Хоби хмыкнул, поправил блестящий в губе пирсинг, сделанный буквально за полчаса до того, как парень пришёл меня «проведать», и выкинул карты в «бито». То, что подкинуть ему нечего, мне было очевидно заранее. Мы взяли по карте из запаса.       — Читеришь.       — Разве правила не созданы для того, чтобы их нарушать? Не таков ли девиз анархии? — я пожала плечами, пытаясь скрыть так и лезшую на губы подлую улыбку.       К вечеру дня, как царская особа соизволила очнуться, меня перевели в «стационар» в другую часть здания. Впрочем, сильно виды от этого не поменялись — всё тот же безоконный сай-фай под наблюдательным соусом. Палата напоминала собой те, которые в своё время виделись в «Докторе Хаусе»: других медицинских сериалов к счастью или нет я до ухода из меда посмотреть не успела. В моём распоряжении пребывало три стены, а четвёртая заменялась уже знакомой красной неоновой клеткой. И не знаю, что огорчало больше: отсутствие окна в новый мир в палате или осточертевшая алая рябь в глазах. Очевидно радовало лишь одно — за неприметной дверью напротив кровати (вполне удобной, к слову) пряталась простенькая ванная метр на два с небольшой душевой и туалетом.       Как только инструктирующие нотации покинули меня вместе с вышедшей за пределы видимости Джесс, я сразу залезла намывать грешные душу и тело казённым гелем для душа с запахом всех отдушек мира, забыв прихватить из специальной тумбочки сменную одежду и полотенце. Потом, матерясь и исходясь ядом на мир будущего, в котором даже не предусмотрена автоматическая подача полотенец в купальни местного разлива, я прыжками хромой косули добралась до заветной тумбочки, оставляя мокрые лужи на всём пути спасительного манёвра.       Во всяком случае, ванная стала маленьким спасением и сразу была записана в любимое место. Два квадратных метра могли дать хоть и мнимую, но такую необходимую приватность. Иногда было просто приятно посидеть даже поверх крышки унитаза или на полу душевой, чтобы просто не чувствовать себя мартышкой за неоновым стеклом.       В сериальных палатах хоть жалюзи имелись, а местная «паллиативка» больше походила на вариацию тюрьмы для особо хилой категории злодейских граждан.       А ещё наличие душа очень спасало от нараставшей с каждым часом проблемы.       У меня медленно, но уверенно поднималась температура.       За три дня они успели провести кучу тестов, таская в палату прорву оборудования и обратно, заставляя пить разные лекарства и вводя контраст, от которого жгло сосуды и прочее, прочее, прочее. Я же притворялась паинькой и делала всё, что попросят. Всё же это одно из важнейших правил выживания в месте, где ты зависишь от воли кучи других людей.       Вот только результатов особо не было при всей кормёжке «завтраками» вечно печально улыбающейся Джессики.       Кожа на руке вокруг их чёртового Гизмо от перманентного зуда была расчёсана местами до крови, температура на вторые сутки пребывания поползла вверх и не сбивалась жаропонижающими. В голову как горячего киселя залили, и после отметки в тридцать девять градусов пришлось постепенно привыкать к существованию в состоянии супа.       Скорее всего шурпы.       Или борща.       Но точно не окрошки.       Потому что окрошку хотя бы едят холодной.       К тому же я не могла заснуть, при всей имеющейся и добавившейся усталости. Тревожность вперемешку с жаром поедали мозги, но позволить себе расслабиться не получалось. Когда кто-то проходил мимо или Джесс заглядывала снять показатели, я даже через сон чувствовала это и приоткрывала один глаз для разведывания обстановки (периодически пугая Дрю этим).       В основном развлекать себя приходилось изучением новых способностей.       Ну и Хоби иногда показывался.       На самом деле удивительно было увидеть кого-то, не входящего в состав исследователей. Крепло определённое ощущение, что большинству было просто запрещено приближаться, иначе объяснить тот факт, что переполненное любопытством паучье сообщество не заглядывало хотя бы посмотреть на «дружелюбную аномалию». С одной стороны, это было даже хорошо — ещё Каспером подрабатывать мне не хватало, с другой стороны…       Без новостей было тяжко. Телефон я отдала Сане для поддержания образа моего онлайна в сети (и душой надеялась, что он сделает всё нормально, но жопой чуяла ожидающий по возвращению пиздец), однако сам Лисицкий пропал с радаров, и видела я его мелькающую спину только в отдалении в конце блока.       Подозрения всё копились. Отсутствие связи с родным миром – с родными людьми— вымывало остатки благоразумия.       Одному только Брауну было принципиально начхать на условности, поэтому он автоматически был записан в топ-1 моих любимых паукообразных.       Опытным путём мы выяснили, что некоторые предметы проходят через барьер вполне свободно, в отличие от людей, у которых должен был быть вшитый в Гизмо допуск. В число пропускаемых вещиц входили карты и, как ни любопытно, деньги. В общем, мы начали резаться в первые на вторые. Конечно, стартовую пятёрку марок Браун любезно «подарил», чтобы мне не приходилось поначалу играть в минус.       Конечно, я понимала, что «большой брат» явно знал о наших посиделках и не очень вдупляла с какой стати он это позволяет, но не могла не воспользоваться появившейся возможностью.       И, конечно же, я читерила.       Ну… Кто бы не читерил, если бы мог видеть полностью структуру карт, включая масть и старшинство, не правда ли?       Теперь ход был за мной — тройка треф легла на пол перед парнем. Меньших карт в руках больше не было.       — Девизы анархии — это ярлык. Будь умной девахой, не верь в херню.       Браун потянулся — пальцы у него были длинные, жилистые и в старых мозолях — к запасу, располагавшемуся прямо на границе барьера (чтобы карты были доступны и мне, и ему), поднял, вытащил случайную и положил под стопку новый козырь — семёрку пик.       — Вот так нужно нарушать правила, подруга. Открыто бить в основание, а не мухлевать в тени.       Пики — уже было не важно какого номинала — упали на мои трефы, и новый козырь победил предыдущий.       Король умер, да здравствует новый король.       Структура Хоби моргнула, сам он вновь сменил цвета и формат, перейдя к какой-то тёплой гамме. И это ещё мне вменяли суперпозицию, когда такой кадр прямо перед глазами.       Однако победная ухмылочка панка всё же бесила, но и на этот случай имелся «подвыверт».       Я потянулась к запасу, зеркаля его недавнее движение, и с важным видом поменяла козырь на вытянутые из истончавшей колоды черви. Положила обратно.       — Вот наша игра и потеряла смысл, — я развела руками в стороны. — Нет, можем, конечно, до бесконечности козырь менять, но тогда уже будет не понятно: мы в дурака играем или он — в нас.       Хоби усмехнулся, как-то так по-особенному, по-британски, с налётом сарказма и привкусом «графа Грея». Или палёного энергетика.       — Так в чём смысл нарушать правила, если от этого в самой игре ничего не поменяется, птичка?       Из всех «птичек» я более всего была похожа на птенца какапо, к тому же страшно опухла из-за третьей ночи с температурой и сопутствующими ей кошмарами.       — Зависит от цели игры, думаю. И ставок, определённо, — я качнулась из стороны в сторону, раздумывая. — Однако в корне всё равно лежит желание получить нужное любым способом. Даже не самым честным.       — И зачем тогда вообще влезать в эти игры? Если хочешь чего-то — проще всего добиться напрямую. Взять, что хочешь.       — Идти напролом, не задумываясь о последствиях? — брови непроизвольно взлетели вверх.       — Именно. Никакой мотни с игрищами. Желание равно результат, — Хоби щёлкнул пальцами, будто с такой скоростью всё и должно было исполняться.              Я хмыкнула.       — Инфантилизм в чистом виде.       Браун едва дёрнулся от этой фразы. Вспомнилось, что на обвинения в инфантилизме острее всего реагируют как раз в подростковом возрасте.       — Подобное допустимо только для тех, кому нечего терять. Все мы за что-то держимся и, прыгая в неизвестную зону за мнимым выигрышем, должны от чего-то оттолкнуться. Рванёшь не подумав — имеешь все шансы упустить землю из-под ног окончательно.       Панк-паук пожал плечами, мигнул серо-фиолетовым.       — Всё ещё не догоняю, почему игры в этом плане выгоднее. Рамки на рамках, нет конца ограничениям, а вы за них цепляетесь, будто по-другому жить не получится.       Кто «мы» уточнять не стала — чуяла, что в ответе обнаружу подвох.       — Игра, как концепт, даёт правила, базис, от которого можно плясать в любые стороны. Чем лучше его знаешь, тем хлеще сможешь использовать в свою пользу. Не устраивает порядок действий, понимаешь, что проигрываешь — тихо поменяй звенья под себя и всё равно получи награду.       — Не верю ни в концепты, ни в порядок.       — Порядок в тебя тоже не особо верит, и всё же вы существуете в рамках друг друга. Иначе бы тут не сидел.       Мы хихикнули каждый на свой манер. Хоби начал строить ассиметричный — насколько позволял материал — домик из карт, я же бросала последние силы на то, чтобы не отлететь окончательно от туманившей голову температуры. Может, именно благодаря ей меня потянуло на нравоучения анархиста (что показалось особо ироничным, и заставило лишний раз фыркнуть от смеха). Впрочем, иного времяпровождения не светило в обозримом будущем, так что в сердце даже теплилась некоторая благодарность парню, поддержавшему странные разговоры.       — Но это ведь только в случае выигрыша работает. А если проиграешь, птичка?       Я пожала плечами.       — А какая уже тогда разница будет. Проигрыш есть проигрыш, и в конечном итоге он одинаков вне зависимости от методов. А вот победа может стоить тебе всего, если бездумно ломануться вперёд, или не стоить ничего, если грамотно разыграть карты.       — Иллюзии. Мысль, что ты сможешь постоянно «переигрывать» саму игру — пустышка. Раз, два ты — победитель, а потом как собака в кандалах.       Хоби тряхнул головой, словно пытаясь высвободить её из невидимых пут воспоминаний. Я засмотрелась на синие шнурки в его высоких кедах.       — Все умники, думавшие, что смогут наебать систему, оказывались очередной её частью, и теряли всё к хренам. И даже больше, чем имели. Те, кто влезает в игры, становятся от них зависимы.       — Хм…       Слова царапнули что-то внутри сильнее, чем хотелось. Всё же на подкорке пульсировала идея о том, что панк в чём-то прав в своей незамысловатой философии. Однако меня она не смогла пронять до конца.       — Но и мысль о том, что игру получится однажды «свергнуть» — фальшивка. Скорее сдохнешь раньше, а все просто сделают вид, что положение действительно поменялось, однако Вселенная на то и построена на приведении всего к порядку — всё вернётся на круги своя, разве что теперь игра будет называться не «дурак», а… Не знаю… «Повешенный», к примеру.       — Я — не все.       — Надо запомнить, — я цыкнула, тасуя часть карт. — Напишу это на памятнике в твою честь.       — Никаких памятников, не хочу поддерживать очередную мотню с супергеройским клише.       — Поверь, людям будет поебать, каких идеалов ты на самом деле придерживался.       Наши взгляды встретились. Даже сквозь пелену алого неона в тёмных глазах Брауна, в рваной одежде, в бесконечно росшем числе пирсинга по всему телу, в гитаре, настроенной по одному ему известными правилам — во всём этом мерцали отражения осколков моей утерянной свободы. Вдруг почувствовала себя тем самым уязвлённым взрослым, который упорно пытается доказать подростку его неправоту.       Вот дела… И когда я постарела?       В день, когда пришлось жить одной и самой подавать показания счётчиков? В день, когда остатки — мизерные крупицы — подросткового бунта были истрачены на последний рывок из кольца вечной опеки? В день, когда пришла первая зарплата, а из неё мгновенно вычли недосдачу за украденную покупателем ткань?       Мне ли ему подобное говорить с моим детским по сравнению с его опытом жизни? Кто из нас двоих живёт на улице в период оккупации нацистским режимом?       Я посмотрела на Хоби, потемневшего и нахмурившегося.       Желчь обожгла корень языка. Меня затошнило от презрения к себе. Усилием остатков воли я проглотила ком, издравший горло изнутри, и выдавила жалкое:       — Прости.       — Да ничего, птичка, — он пожал плечами. — Не первая мне это говоришь.       Спазм стал только сильнее.       — Нет! Нет… — я судорожно пыталась поймать хвост стремительно таявшей дружбы, едва зародившейся между нами. — Правда прости. Стены давят на меня. Хуже бешеной собаки — от обиды кусаю туда, где сильнее кровоточит. Мне жаль, это не то, что я на самом деле о тебе думаю, взбесилась на пустом месте…       — Хватит-хватит, я тебя понял, — Браун улыбнулся. Пирсинг в губе качнулся из стороны в сторону. — Сам такой. В клетке кто угодно выть начнёт.       Я стыдливо улыбнулась.       — Прости…       — Ну всё, хорош. Всё норм, без обид.       Он прислонил к неоновой ограде кулак и я ответила тем же. Стена слегка жахнула обоих током, но это вызвало только смех.       — Предлагаю ничью в этой партии, — стала собирать карты со своей стороны.       — Согласен. А то ещё пару побед в твою пользу, и целого пони выиграешь, хитрая мэм.       Хоби подтолкнул остатки колоды через барьер, чтобы я могла их собрать. Между встречами она — колода — оставалась у меня, и периодически можно было побаловать страдальческую душу пасьянсом, если на то были силы.       — Ну вообще-то я мисс, если уж говорить об обращениях.       — Угу. Можешь тогда меня герцогом Сассекским звать сразу.       Я расхохоталась       — Монархический анархист, выходит?       — Анархический монархист, — передразнил мою манеру Хоби, вставая с пола.       — Аксиома Эскобара какая-то, — хмыкнула я.       — Ась?       — Шо то хуйня, шо это хуйня.       Браун гоготнул.       Парень поправил жилет и привычно перекинул ремень гитары через плечо.       — Пойду перетру с Мигелем по твоему вопросу. Может, хоть какой-то сдвиг тебе нашаманю. Не переставай хлопать крыльями, птичка.       Я хмыкнула.       — Пиздуй давай, чертила.       Мы попрощались отсалютовав друг другу.       Проводив паука взглядом до поворота, я свернулась калачиком прямо там, где сидела до этого. Кафель приятно холодил разгорающееся под кожей пекло. Словно временная петля заковала разлагающееся тело в круговорот второй стадии лихорадки. В присутствии Брауна какие-то силы на разговор оставались, тем более что общение веселило, а вот после я опять превратилась в медленно закипающий слайм.       Даже доползти до ванны и залезть под холодную воду не получилось.       Я шумно вздохнула, лениво почёсывая зудящую рану под Гизмо.       Шальная идея о том, что было бы неплохо, садани мне кто-нибудь по затылку втихую, дабы отмучалась, становилась с каждым часом всё привлекательнее.       На холодном полу думалось не очень хорошо, хотя он и приносил облегчение. Первичный бульон мыслей бултыхался десятком тем.       Притянув ноги посильнее и положив правую руку под голову, я прикрыла глаза и постаралась сосредоточиться. Мир метр за метром предстал перед новым восприятием во всей красе. Теперь отпала необходимость в физическом –примитивно физическом, как однажды едко высказался Наблюдатель, — зрении. В охвачиваемом поле радиусом двадцать пять метров сорок сантиметров не было ничего такого, что бы подетально не раскрылось мне. Каждая мелочь, каждая часть механизмов, каждая нить материала — словно кто-то предоставил возможность поразглядывать всё под хорошим микроскопом.       Разобрать.       Разорвать на части.       Изучить.       Прочесть.       Выдернуть.       И поставить на место.       Самое поразительное было в возможности следить за тем, как сокращаются и расслабляются мышцы, как скользят суставные поверхности…       …как течёт моя кровь по жилам.       Каждая частица теперь была во власти моего познания, каждый штрих, каждая дрейфующая схема в хоть и маленьком, но уже доступном кусочке мирового порядка.       Двадцать пять метров. Сорок сантиметров.       Двадцать пять метров.       Сорок сантиметров.       Сорок…       …один сантиметр.       Два.       Три.       Пятьдесят шесть.       Восемьдесят четыре.       Двадцать шесть метров один сантиметр.       По затылку и вискам градом покатился пот, смачивая и без того отяжелевшие волосы. Из носа потекло что-то горячее и, обдав губу солёным металлом, парой капель упало на пол.       Тело обмякло.       Где-то заскреблись крысы.       Хотелось расхохотаться навзрыд. Первые дни анализ давался куда легче — с непривычки я прыгнула сразу на радиус в десять метров, за что потом поплатилась ломотой во всём теле. Но с каждой попыткой расстояние снижалось, а затрачиваемые силы повышались.       Сраный Гизмо.       Не надо было быть великого ума, чтобы понять — он меня и сдерживает. Даже такой «примитивной» хватило на это остатков вскипающих мозгов.       Я тихо крякнула — звук, вырвавшийся из горла, даже смешком не назвать.       С помощью новых способностей я не могла даже настроиться на то, чтобы «разобрать» приспособу — словно что-то отталкивало и жгло светом метафорическую сетчатку. А ещё из-за него не получалось войти в состояние суперпозиции.       Чёртов наручник приковал меня к чёртовой камере.       Осознание того, что попытки вырвать из власти часов собственную силу подводят меня всё ближе к рубежу невозврата, после которого уже не откачивают, ощущалось кристаллически ясно. Однако бездействовать было нельзя.       Не когда меня, словно кусок не лучшего — определённо потерявшего товарный вид — мяса, оставили мариноваться.       Каждая сторона по своим причинам.       Пауки не подозревали — знали, что я чего-то недоговариваю. А лучший способ разговорить человека — сократить число альтернативных выборов до нуля. Одиночная камера в декорациях больничной палаты подходила для этого как нельзя лучше. Вынужденное одиночество, сокращённый допускаемый персонал…       Хитро.       Я была почти уверена в том, что О’Хара позволил заглядывать Хоби не просто так. Это считалось за небольшое допущение, милый знак дружелюбия…       Они ведь не изверги.       Они ведь лишь герои, что хотят поступить по чести.       Казалось, можно бы рассказать всё честно, получить необходимую помощь, подождать. Но вторая сторона конфликта мягко намекнула, что в случае раскрытия информации его лояльность будет полностью потеряна, что было чревато худшими последствиями.       Потому что «Наблюдатель» хоть и удобно исчез по делам на три дня, явно давая мне «переварить» себя и предложение о сотрудничестве, он всё же действительно помог мне прийти в нормальное состояние из пугающего мира суперпозиции и действительно обладал необходимой информацией.       «Подумай над тем, как необходимо себя вести.»       Пачка карт впивалась в бедро через тонкую ткань больничных штанов.       Ни одного козыря. Только чёрный Джокер режет руку.       И всё же веры ему не было точно так же, как и паукам. Самое главное — избавиться от Гизмо, а там можно будет решать что-то дальше. Дождаться пока Саня откроет портал в наш мир и проскользнуть за ним, например. Я со всей скрупулёзностью отмирающего сознания перебирала понахватанную за период витания по базе в виде частиц информацию: имена персонала, пару кодов безопасности, карту здания, данные с рабочих экранов О’Хары, несколько фотографий оттуда же…       …будто заглянула туда, куда смотреть не следовало, запустила пальцы в слишком личное.       Уныло вздохнула. И всё думала, если доведу себя до критического состояния, снимут они всё же эту приблуду?       Во рту было кисло и горько от сбившейся в пену слюны, но и отплеваться сил не было.       Я затосковала по дому.       Не по комнатам, приютившим в культурной столице, а по тому дому, где зимой мороз обжигает горло и кожу, где летом приторным дымом истлевают торфяники, где многие ещё забывчиво мнят меня студенткой медицинского.       Как они там?       Если изначальная забота о родителях была лишь напускным фарсом, призванным пощекотать совесть Лисицкого, подобно мне имевшего травмы на семейной почве, то сейчас она нещадно чесала уже мою душонку.       Надо вернуться до того, как начнутся поиски с подключением полиции, а значит времени у меня не больше пары дней хреновой лжи со стороны Сани. Потом мать обязательно догадается.       Она почему-то всегда знала, что я ввязалась в неприятности.       А значит, на самом деле счёт шёл на часы.       Я хохотнула, булькнув смесью вязкой слюны и крови.       Как прелестны были слабые проблески надежды на то, что удастся вернуться без особых последствий для нервов окружения и привычной картины мира.       Впрочем, всё ещё имелся шанс бесславно сдохнуть в горячке.       Мысль кольнула прямо в слёзные железы, но я постаралась откинуть всплывшую перед глазами картину собственного трупа, оплакиваемого пятью людьми, на самый дальний конец подсознания.       Нет, ещё слишком рано. Ещё слишком страшно.       Если и умирать, то в полном одиночестве, чтобы не утянуть никого за собой.       Вспомнилась любимая с детства книжка. А ведь Эдмон Дантес пробыл в замке Иф четырнадцать лет… И выжил. Выбрался. Не оставил веру в лучшее. А ведь был в ужасных условиях, ведь промозглая тюремная камера была гораздо страшнее моей палаты.       Это почти вдохновило меня.       «А ведь он потерял за эти годы практически всё, что любил.»       Почти.       «А есть ли у тебя свой аббат Фариа? Поверишь ли ему так же, как верил Дантес? А у твоего аббата Фариа есть чудесный остров с несметными богатствами, что помогут тебе после побега?» — проскрежетал скептически внутренний голос.       — Нахуй пошла, мрачная сука, — вслух хрипло ответила собственному разуму.       Никакого волшебного золота в наших реалиях.       Только собственное имя.       Использование способности дало о себе знать — зона вновь стала радиусом примерно в метр (совсем отключить её не получалось, словно новое «зрение» уже сжилось с телом), тушка потяжелела и потонула в новой волне жара. Остатками сосредоточенности уловила отчаянные писки Гизмо.       Голова совсем отяжелела, сильнее прошлого навалившись на согнутый локоть.       Сознание покинуло меня, каплями крови утекая куда-то на пол.       Густая жидкость медленным ручейком поползла по швам между плиток, пока её ток не коснулся самого края широкоплечей тени.

***

      — Я тебя услышал, Браун. А теперь выметайся.       За спиной раздался хмык, а затем привычно загудел портал. Давать задание панку было бесполезно — он брался лишь за те, которые выцеплял сам у других или сбегал на чужие. В любом случае, это тоже был неплохой вклад в их общее дело.       Мигель устало потёр глаза. Что-то блеснуло на периферии. Серебряное кольцо — в виде змеи с выступающими изогнутыми хвостом и головой — качнулось от вибрации на столе, переливаясь бликами гравированной чешуи. Джесс случайно спихнула вещицу ему в тот беспокойный миг, когда они пытались удержать дёргающуюся в бреду девушку после того, как та вновь «материализовалась». Всё, что могло навредить было снято и тщательно изучено позже.       Однако кольцо было непреднамеренно отдано ему.       То, что он сжал его в кулаке до боли и кошмарно повредил, смяв нечеловечкой силой до состояния кривой проволоки, Мигель заметил часом позже, когда наконец разомкнул пальцы. Кольцо, как и все остальные вещи, проверили на наличие аномалий (к удивлению не найдя ничего) и восстановили по чертежу, сделанному Лайлой. И вот в его отсутствие кто-то оставил украшение на рабочем столе О’Хары.       Мужчина взял «змейку» в руку и покатал по кругу на ладони.       «Почему я?»       Мысль оборвал звук системы. Буквально перед глазами выскочило окно с предупреждением: Гизмо объекта «Надежда» передал данные о критическом повышении температуры — 105 °F.       — Как всегда всё вовремя.       Подобное обязано было случиться именно в тот момент, когда он собирался наконец пойти поспать пару часов. Мужчина неосознанно продел мизинец в кольцо, чтобы не забыть его в этот раз.       Портал мгновенно перенёс в нужную часть корпуса, а барьер палаты пропустил, покалывая кожу.       Мигель чертыхнулся.       Оторвать тело девушки от пола вышло легко — впрочем, что вообще не было лёгким суперчеловека, — но было что-то особо тяжёлое в том, как её голова безвольно качнулась, очертив дугу, и повисла в неудобном положении; в том, как громко в тишине разбилась о кафель слетевшая с её кончинка носа капля крови; в том, каким жаром отдавало взмокшее тело.       Он должен передать эту ответственность кому-то другому.       Хотя бы эту.       И всё же О’Хара молча переложил её на койку, отрегулировал высоту спины и достал из тумбы охлаждающее одеяло. Вкалывать ей жаропонижающее уже было нельзя — они и без того ненамного превысили норму.       Система циркуляции загудела, одеяло, подключённое к ней, потяжелело.       Девчонка дёрнулась, когда на голову приземлился ледяной компресс прямо из холодильника, но пучина бреда не хотела отпускать. Она захрипела что-то нечленораздельное.       Мигель вспомнил, как сам однажды был в таком же состоянии. На краю такой же пропасти.       В день, когда из человека его перекроили в чудовище.       Что он: ещё человек или уже паук?       Рука девушки вокруг Гизмо была исцарапана, искалечена, и каждая полоса будто шипела, когда он проводил по изодранной коже салфеткой с антисептиком.       На пальце, где она обычно носила кольцо, был маленький шрам, явно оставленный острым змеиным хвостом.       Мигель злился.       Будь она сговорчивее, всё могло бы закончиться гораздо раньше.       Для них, не для неё, — поправил внутренний голос.       Отпустил бы он землянку «1703», если бы она рассказала всю правду, объяснила каждую деталь, выдала сообщников? Нет, конечно. Она аномалия, из-за которой алгоритм больше не может просчитать будущего её родной вселенной. Из-за которой О’Хара теперь не может контролировать их безопасность.       Надя вздрогнула — паучьи когти впились в кожу предплечья — и раскрыла веки.       Глаза, розовые от выступивших сосудов, лихорадочно забегали по пространству. По широким во всю величину радужки зрачкам и по отсутствию осмысленности мужчина понял, что сознание к ней ещё не вернулось окончательно.       Матовый взгляд проскользнул мимо его фигуры.       Когти медленно втянулись обратно.       Острый запах антисептика, смешавшегося с металлом крови, колол в носу. Сверхчувствительность, сводившая с ума бывшую когда-то обычную человеческую нервную систему, чтоб её. Мужчина отшвырнул пропитанную салфетку и достал из пачки чистую.       Он должен передать хотя бы эту ответственность кому-то.       Вот только именно подобное и привело к нынешней ситуации. Почему у каждого его подчинённого не могло быть такого же ума, такого же уровня ответственности и такого же… Чего такого же?       Количества вины, уже переполнившей сосуд?       Так Лисицкий уже вполне подходил под этот пункт, особенно после того, как в «1703» начал постепенно расти уровень аномальной активности. Не связать это с изъятием Нади из родного мира было невозможно. И всё же риски теперь стали практически непредугадываемыми, поэтому и вернуть её он пока не мог. Стоило перестать алгоритму по поиску ключевых событий дать осечку на их случае, как Мигель почувствовал постепенно уходящую из-под ног землю — вся идеологическая опора его деятельности осыпалась по песчинке в секунду.       Исключение подтверждает правило — успокаивал он себя.       О’Хара вовремя остановил себя, случайно чуть не вложив в руки слишком много силы. Аккуратно, насколько мог, приподнял за подбородок лицо иномирянки и стёр запёкшуюся корку над верхней губой. Под бурым пятном оказалась родинка, которыми девушка была усыпана почти полностью.       Откуда он это помнит?       Тишину прорезал хмык. Мигель поднял взгляд и встретился с наглым прищуром.       — Кажется, я вам предложения ещё не делала.

*

      Я издевательски подмигнула.       Смесь непонимания, смущения и отвращения на лице паука того определённо стоили, хотя у меня на это движение век ушли остатки сил.       — Я имею в виду кольцо, — дополнила, увидев, что он всё ещё ждёт разъяснения.       О’Хара резко развернул к себе руку, в которой держал спиртяжную салфетку. На мизинце поблёскивала мой серебряный ужик.       Кольцо было моментально снято и отдано в моё распоряжение. Я слегка вылезла из-под тяжёлого одеяла, холодного настолько, что от соприкосновения горячая кожа буквально болела, и покрутила вещицу перед глазами.       Что-то с ним было не так. Структура была слишком новой, в металле всё ещё виднелись остатки воздействия, хотя внешне это смотрелось как точная копия.       — Переплавляли?       — Откуда ты…?       — Чешуя немного не та, — откровенно соврала.       Главный по делам членистоногих нахмурился (будто иного выражения не существовало) и едва не цыкнул — я видела, как характерно сжались группы мышц. Какая же интересная скуловая кость у него всё же… Про себя отметила несколько трещин. Часто в драках получал по лицу? И нос пару раз сломан, но очень хорошо сросся…       Почувствовав, что мысли утекают не туда, я мягко тряхнула головой. Мозг до сих пор плавал в дурном бреду как в бочке с рассолом, но стоило собраться. Раз уж само начальство пожаловало, надо брать шанс за хвост.

*

      — Снимете? — она помахала предплечьем с Гизмо.       — Даже никаких вежливых просьб сначала? Убеждающих прелюдий?       Мигелю всё это не нравилось. Быстрые смены её самочувствия, быстрые смены тона, быстрые смены целей.       Сублимация, будь она человеком.       Впрочем, именно цель вряд ли менялась. Менялись пути воздействия.       Она фыркнула — Мигель сжал зубы до скрипа.       — У меня чертовски мало времени.       — Зато у меня его достаточно. Мы проводим исследования в необходимом темпе, поэтому не рыпайся и дай нам делать свою работу. Мы сможем добиться результатов рано или поздно.       – Хуёво делаете, — плюнула она на русском. — Вы ничего не находите. И не найдёте. А часики тикают.       — Ты этого не можешь знать. Наши технологии-       — Только я это могу знать, — на секунду в её позе промелькнула какая-то судорога, словно случайно всплыло чуть больше, чем планировалось. Но девушка схватила новую мысль и придавила. — Полтора выше по цельсию — и я труп. Вот, блять, ваша хвалёная результативность.       Мигель почувствовал, как едва ли не скалится. Нет, ему определённо нужно было выспаться перед тем, как идти сюда, пусть бы она пролежала на полу все эти часы.       Тихой она определённо нравилась ему больше.       Он знал, что не собирается менять свою точку зрения. Разговор изначально провальный. Тем более иномирянка больна и загнана в ловушку обстоятельств. Мигель прекрасно понимал раздражающую реальность того положения, когда ты не можешь распоряжаться собственной жизнью.       Кто, как не он, превращённый в нынешнюю форму без согласия на то, понимал это.       Однако разделённый схожий опыт не обязывал давать подобному поведению скидку.       О’Хара качнул головой, разочарованный потраченным временем и сделал несколько шагов по направлению к выходу, пока хриплый голос не остановил у самого края барьера. От острого взгляда зачесался затылок.       — В вашей этой геройской организации ведётся бухучёт?

*

      Он развернулся. По лицу медленно поползла улыбка, пока я надевала кольцо на законное место — правый безымянный. Ужиный хвост лёг точно на своё место в центр белого шрама.       — Что?       — Бухгалтерский учёт, говорю. Просто интересно, сколько расходов на похороны объектов исследования у вас стоит как вариативность нормы? О, — я щёлкнула пальцами, — или вы нас не хороните? Удобно, даже бы сказала экономично. Стереть и всё тут, никаких поминок, никаких скорбных писем родственникам.       — Прекрати, — голос клокотал у него в горле. — Не надо было лезть туда, куда не просили, и нам бы не пришлось сейчас разбираться с последствиями необдуманных решений.       Я застыла. Это он сейчас про моё первое попадание в этот мир? Я же не ошибаюсь в том, на что он отсылает? Серьёзно?       Меня разобрал хохот.       – Так вы перекладываете ответственность? Не надо было создавать суперпорталы, если не готовы разбираться с последствиями межмировых контактов.       Мигель отчего-то дёрнулся, но заканчивать здесь было рано.       — И к вашему сведению, если бы не моё «необдуманное решение», — я карикатурно показала кавычки пальцами, — то Саня бы рыдал над моей пробитой арматурой тушкой. Уж прошу прощения, но между жизнью и смертью я выбираю первое, потому что вообще всё кроме неё исправимо.       Мужчина хмыкнул и скрестил руки на груди. Глядите, кто-то встал в оборонительную позицию.       — Твой случай — лишь исключение, допущенное тем или иным образом.       Ага… Значит не только я теперь виновата в его мыслях.       — Исключение, которое подтверждает правило. А поэтому я не собираюсь менять протоколы безопасности и подвергать неоправданным рискам базу, собственную вселенную и твой собственный мир.       Терпение заканчивалось у обеих сторон. Я застонала, хлопая по одеялу. Гизмо клацнул, ударив по нервам.       — Это не исключение. Это прецедент, поймите же вы, который рано или поздно повторится. Сколько раз трагедия должна повториться до того, как гордость отступит? — не выдержала, переходя на русский. — Я, чёрт побери, жить хочу.       Материал скрипнул под ногтями от того, с какой силой пальцы впились в него. Пришлось посмотреть пару мгновений на потолок, загоняя влагу из глаз обратно. Разговор тянул жилы, ядовитые и не очень, но и остановиться я не могла, будто лавиной несясь всё ниже и быстрее.       Кажется, Мигель сделал пару шагов ближе.       — Тебе что-то известно, — утверждение. — Дело бы пошло быстрее, если бы ты не замалчивала информацию.       Я отчаянно мотнула головой из стороны в сторону.       Ваша лояльность не так дорога на этом рынке, чтобы терять вторую сторону. Но можно хотя бы немного притвориться?       — Даже если бы и было известно, вам бы это ничего не дало.       — Ты так уверена в нашей некомпетентности?       Абсолютно.       — Вы даже не видите в чём проблема. Ваши тесты постоянно показывают вариант нормы. Никаких изменений. Вы не просто смотрите не туда, вы просто физически не способны посмотреть в нужном направлении.       Примитивные.       — А ты можешь?       Вот он — шанс.       — Возможно, — уклончиво протянула. — Но для этого нужно снять Гизмо. Он мне мешает. От него… больно.       О’Хара цыкнул, качнув головой из стороны в сторону.       — Нет. Не обсуждается. Ты не можешь просто хотя бы примерно указать, куда нам смотреть?       — Пхех. Это будет равносильно тому, чтобы слепому показывать пальцем и кричать «Туда!».       Смешок ухнул куда-то в желудок, скрутив тот до боли. Пауза затянулась, превращаясь в тяжёлую тишину. Тело затрясло в очередной раз — оно было на пределе своих сил.       — Если… — неуверенно начала, запнувшись о собственные тяжёлые мысли.       — Что?       Какой же холодный тон голоса.       — Если температура ещё сильнее повысится, у меня просто свернётся кровь.       — Прошло только три дня, прояви терпение, и мы найдём выход из ситуации.       — Терпение? Я умираю!       Я уставилась куда-то в сторону О’Хары полуслепыми от слёз глазами. Да, я знала где искать помощь. Да, у меня имелся запасной план действий. Но это не значило, что мне не страшно.       — Был неправ, — честно, хотя и с тяжёлым вздохом, признал Мигель. Как ценно.— Но я обещаю, что мы введём тебя в состояние искусственной комы или поместим в криокамеру до того, как ситуация станет критической.       Сердце встало.       Вместо него в груди взорвалась бомба с адреналином.

*

      — Криокамеру?!       Девушка завопила так, что паук рефлекторно поморщился. Ткань пространства зарябила. Одеяло с отлетело с пинка. Она вскочила с койки и подлетела вплотную.       Мигель даже не отшатнулся, хотя что-то тревожащее в подобном было.       — Искусственную кому? — вновь повторила его слова. — И до какого времени вы собираетесь откладывать решение? Неделя? Месяц? Годы? Может сразу в формалин и на выставку другим паукам на изучение?       Её пальцы впились Мигелю чуть повыше локтей. Наноткань электрически затрещала под воздействием и едва не пошла искрами.       — Не зарывайся, — он рыкнул. — Ты — не единственная наша забота. Есть достаточно других более важных проблем.       Ещё раз, зачем он вообще сюда пришёл?       — Так мой вопрос решается очень быстро, мы оба это знаем. Просто разомкните браслет и я больше не буду доставлять неприятностей.       — Я не сделаю этого до того, как убежусь в безопасности.       — Но у меня нет времени! Меня ждёт семья, друзья, моя жизнь…       Надя схватилась сильнее. На очень короткое мгновение выражение её лица дрогнуло, однако это не смогло укрыться от внимательного взгляда, хоть у О’Хары и не было пресловутого паучьего инстинкта, чтобы вычислить несостыковку. Девушка словно что-то обнаружила, ухватилась за мысль и подняла её на поверхность. Брови из нахмуренных стали расслабленными, глаза округлились и наполнились слезами.       — Мои родители… Они же не смогут так долго ждать… Они же не выдержат… — Надя всхлипнула, уткнувшись мужчине в грудь. — Я единственная, кто остался, как они смогут пережить моё исчезновение? Смогу ли я их застать по возвращению? Скажите, — голос сорвался, — вот если бы у вас была единственная дочь…       Подло.       — …если бы она пропала…       Больно.       — …а вы были бессильны перед обстоятельствами…       Как когтями по живой плоти.       — …как бы вы себя чувствовали?       Мигель не мог понять, искренне она это говорила или намеренно вдавливала руку прямо в хоть и уже давнюю, но всё ещё кровоточащую рану.       Её слёзы казались правдивыми.       — Пожалуйста, — девичий голос почти сорвался на скулёж. — Я помогу вам добыть те знания, что пока недоступны вашему прогрессу, я постараюсь найти нужные связи. Я помогу вам в исследованиях, только дайте мне возможность это сделать. Можете хоть круглосуточное наблюдение устроить, хоть Лисицкого на постоянку под бок подселить.       Она подняла полные надежд глаза, из которых сыпались крупные слёзы. Руки на его плечах стали почти нежными в тонких прикосновениях подушечек пальцев.       — Только, пожалуйста, снимите Гизмо. И дайте возможность хотя бы возвращаться домой.       Предложение было привлекательным. Она вызвала сочувствие, а затем тронула нужную струну — задела алчную любовь к новым знаниям, свойственную увлечённым людям науки. Обнаружить наконец скрытый мир суперпозиции, наладить общение с цивилизациями, которые просто не хотят выходить на связь, разобраться с ошибкой в их алгоритме причин и следствий…       Он почти поверил, особенно когда она так цеплялась за жизнь. Когда родинки на лице и шее складывались в смутно знакомый узор.       Почти.       — Нет, — одёрнул и себя и девушку.       В конце концов всё это могло быть лишь фарсом ради побега. Правоту подобных мыслей скрыто подтвердила искра раздражения, скатившаяся с очередной солёной каплей.       — Н-но…       — Нет, — Мигель мягко отодвинул от себя Надю. — Я скорее рискну твоей жизнью, чем жизнями миллиардов.       Брови её хмуро упали на глаза, а зрачки опасно сузились до считанных миллиметров. Словно змея, застигнутая врасплох солнцем.       — Какая прелесть. Меньшее зло привлекательно, не так ли? Иллюзия правильности выбора сладка на вкус, как нектар. Буквально два зайца за одну пулю.       Слёзы скатились и мгновенно высохли от жара. Барьер мигнул. Паучий костюм пошёл глючащей рябью. Надя приложила тыльную сторону ладони к векам, болезненно шипя, — сосуды в белках лопнули, окрашивая склеру в ярко-красный.       — Ш-ш… Вот только, — продолжила несмотря ни на что, — где та невидимая граница, когда зло перестаёт быть малым? Один человек в обмен за миллиард — это честно. А сто тысяч? А миллиард за триллион? Какой процент жертвы от выигрыша должен быть? Насколько расплывчата грань, за которой кончается ответственность? Или же дело не в количестве… а в качестве?       Развернувшись на пятках, она пошатываясь пошла обратно к койке, периодически поочерёдно прижимая кисть к глазам.       — Может ли один человек стоить миллиардов? Ах да…       Нет. Не трогай эту тему опять.       — …вам же уже доводилось делать подобный выбор.       — Откуда ты-       — Аккуратнее, О’Хара, — в который раз перебила. — Молния, вопреки всем предрассудкам, бьёт в одно место дважды.       Мигель перенёсся сразу в спальню — ему срочно требовалась доза сыворотки и немного тишины, только бы не протянуть дрожащие от гнева руки к усыпанной родинками шее. Запах соли и металла преследовал даже в коротком, беспокойном сне.