Rifts

      Вода с тихим всплеском сомкнулась над головой.       Лёгкое оглушение и ощущение мнимой невесомости смутно напоминали первые мгновения обретения новой формы. Сотни кубиков льда дребезжали вокруг, сталкиваясь друг с другом и моей кожей. Выпустив немного воздуха, я соскользнула чуть ниже по глянцу ванны и получше присмотрелась к дрейфующим прозрачным кристаллам.       Пожалуй, игра света на гранях была лучшим из всего, что дало мне пребывание на базе.       Она успокаивала, укачивая в морозной лёгкости.       Взмах руки — слабый водоворот зашёлся рябью прямо под поверхностью. Подталые кубики дёрнулись, повинуясь новому течению, и парочка врезалась в лоб. Я поморщилась, выпуская ещё пару пузырьков. Грудь начало сдавливать — воздух кончался.       Где-то сверху замаячил белый силуэт.       — П… та… не ныр…       Слова глушились. Я недовольно посмотрела наверх и почти недовольно вздохнула, однако под водой подобное было бы фатально.       Конец хрупкому покою.       Уперевшись ногами в дно ванны, выскользнула по спинке обратно.       Вдох обжёг лёгкие.       Откинув голову на выступ, я угрюмо посмотрела на веснушчатое личико. Рыженькая медсестра в белой хирургичке и шапочке с принтом кексиков — Мэдди — улыбалась, нависая надо мной и перекрывая лампу. Что, впрочем, было не так уж и плохо — их отвратительный холодный свет резал и без того пострадавшие глаза.       — Не ныряйте, пожалуйста. Если вы вдруг потеряете сознание, это обернётся против вас.       Какой человек по счёту говорил мне это за сегодня? Третий?       Я вальяжно закинула локти на бортики, будто лежала не в больничной ванне со льдом, а в огромном джакузи с дорогущей ароматной солью в воде, и подмигнула девушке.       — Ладно-ладно. Но только ради тебя, дорогая.       Мэдди зарделась. От смущения или от банального испуга, так как мои белки всё ещё оставались залитыми кровью, узнавать было лень. Во всяком случае, рыжик носилась со мной куда больше других работников, да и вела себя вполне мило. Поэтому я, хоть и шутливо подкалывала её периодически, в целом вела себя вполне прилежно и старалась не доставлять проблем.       Вот что хорошее отношение с людьми делает, да, О’Хара?       Сердито фыркнув, я замотала головой, пытаясь вытрясти остатки воды из ушей.       «Банные процедуры» начались около двух часов назад. Тушку мою, стремительно набиравшую в температуре, решено было поместить в ледяную воду в попытках сбить жар. И задуманное отчасти сработало: стало полегче, удалось сбить полградуса, а голова слегка прояснилась, несмотря на то, что первые ощущения были отвратительными.       В воду меня окунули с шипением раскалённой стали, опущенной в закалочное масло. Надолго это не помогло. Тело, словно в отместку за попытки успокоить, включило турбонагрев. Всем стало ясно, что мера не более чем временная.       Мэдди присела на табуретку рядом с ванной. В округлых зелёных глазах плескалась жалость.       — Как вы себя чувствуете?       — Круто.       — Шутите, — она улыбнулась, — значит, всё не так плохо.       Эх, моя милая Мэдди, даже на собственных похоронах я нашла бы возможность пошутить прямо из урны.       Её лицо было усыпано веснушками. Всего пигментных пятен — 247.       Ресниц — 514.              Молекул меланина в радужке — 47623.       Пришлось прикрыть веки, в пытках вытянуть себя из ловушки вечного анализа. Разложение всего на элементы давалось теперь с такой абсурдной лёгкостью, что в мозгу свербило от количества информации.       Мэдди легонько убрала спутавшиеся волосы с моего лба.       — Эм… — она на секунду задумалась, стоит ли вообще предлагать идею. — Может, принести каких-нибудь масел? Ароматерапия не слишком доказательна, однако это может немного поднять настроение.       Я хмыкнула.       Раньше ведь покойников натирали маслами, чтобы скрыть трупный запах.       — А так разве можно?       — Не думаю, что повредит. Во всяком случае, я уточню. Хотите что-нибудь конкретное?       — Хвою, — ответ вырвался быстрее мыслей, — пихту там, кедр.       — Хорошо, — она поднялась с табурета. — Только пообещайте мне не нырять опять.       — Ладно-ладно.       — Нет, пообещайте, — медсестра настойчиво свела брови к переносице, что в купе с милым личиком смотрелось крайне комично.       — Обещаю, что не буду нырять в твоё отсутствие, — я закатила глаза.       Мэдди упорхнула в другое помещение в поисках нужного. Подобная забота должна была помочь и подбодрить, но лишь оставила кислый привкус на языке.       Апатия холодной змеёй скрутилась на груди. Ни собственное положение, ни нагота, ни буквальное отсутствие будущего — ничего не могло заполнить образовавшуюся пустоту. Словно выжгло всё подчистую. Шутки и паясничество не ушли только благодаря тому, что были вшиты в сам факт моего существования.       Остатки тоски — обратной стороны юмора — тоже тлели углями на самых задворках сознания.       Пару часов. Ещё пару часов надо было выдержать. Главное, чтобы сократить это время никто не решил за меня.       Пространство загудело в движении — кто-то приближался. Я подобрала под себя ноги и переползла к другому краю ванны, обращённому к наблюдательному окну, и, навалившись на бортик грудью, стала ждать. Впрочем, ответ был заранее известен.       Щёлкнул переключатель — матовое стекло стало прозрачным.       Серо-голубой костюм с обновлёнными наноэлементами, свежий шрам на щеке, брешь на рёбрах, модифицированный Гизмо и посыпанная пеплом голова. Холодное пятно среди героев, чьим цветом всегда был красный. Таким стоял перед стеклом Человек-паук с Земли 1703.       Или — как я знала его много лет — Саша.       Лисицкий вцепился в левое предплечье второй рукой и потупил взгляд, лишь на мгновение иногда поглядывая в мою сторону. Из раны на боку, а разодрано там было немало (так, что даже хвалёная регенерация не поспевала), сочилась тонкими струйками кровь, и всё равно он стоял напротив меня, явно только вернувшийся с миссии.       Ясно, подумалось мне, они уже всё решили.       Попрощаться пришёл.       Не знаю, волновала ли его повисшая пологом тишина, мучили ли мысли о неотвратимости, болела ли его рана так же, как мои выворачивающиеся жилы, добивали ли его сны, обжигала ли язык ложь…       Я молчала, улегшись щекой на скрещенные на бортике руки. Гизмо давил на кожу в любом положении.       Кубики льда, кружившие вокруг спины, медленно таяли. Капля воды сбежала по волосам на плечо, проскользнула по локтю, устремилась к запястью и, сорвавшись с кончика пальца, разбилась об пол.       Ей вторила одинокая слеза, упавшая с его щеки.       «Прости,» — говорили его глаза.       «Поздно,» — отвечало моё безразличие.       Четвёртые сутки казались сороковым днём — уже отпетая и оплаканная не раз душонка моя летела на всех парах прямо к центру чёрной дыры, где ей среди бесконечно падающих масс времени и было место.       — Ничего из этого не должно было произойти.       — Нет, не должно было.       Нам всегда хотелось верить в лучшее будущее.

-

Летнее солнце едва коснулось горизонта. За него оно так и не зайдёт в этот день — белая ночь опустилась как облако.

Мы сидим на скамейке у выезда из города после выпускного. Дешёвое придорожное кафе шумит песнями на школьную тематику, сорокалетняя тамада, очень старающаяся развлечь молодёжь, сильно затягивает со своим уходом, наоборот не давая никому нормально повеселиться. Бутылки с сорокаградусной циркулируют под столом из рук в руки, вино отчаянно маскируется под вишнёвый сок.

Саша вздыхает — у него в танцах умыкнули дорогой галстук для какого-то конкурса. Я лениво потягиваю игристое из прозрачного стаканчика.

— Хорошо-о, — тянет он, расстёгивая запонки, чтобы закатать рукава.

— Мгм, — соглашаюсь сквозь глоток.

Сидим плечом к плечу, как просидели семь лет подряд за партой.

— Мне дали бюджет в Питере.

— И не сомневалась. Поздравляю.

— Спасибо. Ты как? А то в этом крике и не поговорить нормально.

А мне тогда уже назначили дату операции, о которой говорить не хотелось, чтобы саму себя не пугать.

— Да потихоньку. Как чёртова биология придёт, так буду подаваться. Захрена они её так задержали, ц-ц-ц…

— Да ладно тебе.

— Не ладнойкай мне тут. Сам уже с аттестатом и медалью пофоткался где только можно.

— Ну не урчи.

Он смеётся и обнимает одной рукой. Сразу становится жарко: оба вспотевшие как черти. Даром что шею после надует.

— Ты же тоже в Питер?

— Ну а куда ещё. Полгорода там. Куда не плюнь — выходец из уездного городка Л.

— Это круто. Будем видеться.

— Да. Будем.

— Всё будет хорошо, — пьяно бубнит низко толерантный к алкоголю Саша и приваливается виском к моему.

— Да. Будет.

Белая ночь слепит слезами мои глаза.

-

Стоп. Хватит.

Хорошие воспоминания — как вязкое болото. Стоит застыть на мгновение, и ты начинаешь проваливаться в зыбучую трясину ностальгии.

      Общее прошлое теряет ценность в ту секунду, когда ребром ставится вопрос о выживании. Произошедшее не делало из нас врагов, ставя по разные стороны баррикад, ведь Лисицкий в некоторой степени также был заложником ситуации. Но от себя я его отрезала.       Сможет ли он сделать подобное — более не волновало.       Апатия холодной змеёй обвила сердце. Я привычно покрутила кольцо, пытаясь найти хоть какой-то смысл во всём этом ожидании.       Смысл не находился.       Зато по ту сторону стекла обнаружился третий член молчаливой сцены. Подошедший О’Хара смерил сначала Саню сердитым взглядом, потом, сделав подчинённому какое-то замечание (возможно, что-то по поводу раны), прошёлся мерцавшими красным глазами по мне.       Он что-то нажал, и громкий щелчок включения звуковой системы заставил зажмуриться.       — Через час мы начнём подготовку к вводу тебя в состояние медикаментозной комы, — без приветствий начал мужчина, скрестив руки на груди. — Затем будем поддерживать твою температуру путём контролируемого охлаждения во время экстракорпорального кровообращения.       — Хм, — я перекатила голову от одного локтя к другому, — мило. Бесполезно, конечно, но мило. Удивляет ваша твёрдая уверенность в том, что отсутствие у меня сознания решит проблему.       — Что?       — Экстракорпоральное кровообращение прекрасно работает без коматозного состояния. Вы же просто хотите отложить проблему.       Стало слышно, как скрипнули его зубы.       — Ты можешь достаточно просто исправить своё положение. Скажи, что тебе известно.       — Вы можете достаточно просто исправить моё молчание. Снять браслет, — я помахала рукой с высокотехнологичным наручником.       — Нет.       — Человека-Паука ответ.       Мы няпряжённо посмотрели друг на друга, однако гляделки наскучили мне достаточно быстро.       — Пытки сработали бы лучше, — выплюнула в пустоту, мерещащуюся по ту сторону стекла.       Свет от костюма О’Хары рассеивался так, будто единственное нормальное встреченное здесь окно вновь превратилось в неоновую клетку. Я цыкнула, утратив любой интерес к двоим за преградой, развернулась и одним движением скатилась обратно в теперь уже не такую холодную воду. Конечно, я пообещала Мэдди этого не делать, но жар, заполнивший голову от короткой перебранки с Мигелем, был почти невыносим.       Не надо было открывать глаза, чтобы понять — лёд стал таять гораздо быстрее. Воздух маленькими пузырьками вырвался из носа и зацепился где-то в волосах.       Мокро. Холодно.       По ту сторону глади что-то происходило: силуэты, улавливаемые «гиперчуйкой», перемещались по пространству, то тут, то там ткань рябила от звуковых волн, свет бликовал красным и синим. Воздух вновь начал заканчиваться, однако покидать водное убежище не было ни малейшего желания. Где-то там сотрясал чужие барабанные перепонки голос О’Хары, а мне сминала лёгкие гипоксия. Борьба с безусловным рефлексом доставляла странное мазохистическое удовольствие, однако вынырнуть рано или поздно всё равно пришлось бы.             Давай же.       Терпи.             Возвращайся.       Никаких обещаний, только абсолютно честный договор, состоящий из одного мелкого шрифта между строк.       Клятва на обрубленных мизинцах.             Сколько мне ещё ждать?       Ещё немного.       Секунды сложатся в минуты, минуты — в час, и гильотина с хрустом рассекаемого позвоночника пролетит свой единственный путь. Но что ещё оставалось кроме намертво сцепленных зубов и стремительно утекающего дыхания?       Сколько это — немного?       — Patientia omnia vincit, — прогрохотал голос прямо в ушах.       Терпение всё побеждает.       До того, как я успела опомниться, тяжёлая энергия накрыла подавляющей волной.

—

Взревел медный рог, зарокотали литавры, вступил авлос и, словно кости, ссыпаемые в жервенную чашу, тихо затрещали кроталы. Тяжёлый полог вздрогнул и с неохотой пополз вверх. Залитую вином и кровью главных героев сцену укрыл золотом свет с венца Родосского Колосса. Толпа, опьянённая внезапным поворотом событий, взорвалась аплодисментами и закричала, встречая новое лицо. Вздрогнул раб, подгоняемый кнутом, и продолжил толкать лопасть механизма, стирая ладони и ступни.

На канатах из человеческих жил с закулисных небес спускался он.

Deus ex machina.

—

      Словно кто-то залил раскалённой плазмы прямо в затылок — в глазах вспыхнуло, будто мозг в отчаянной попытке переварить нахлынувшие ощущения дал обратный импульс от анализатора к рецепторам. Привычная пустота пространства, свойственная всем увиденным в этом мире комнатам, налилась тяжёлым сторонним присутствием, едва не выплёскивая новую энергию через края. От зашкаливавших чувств я чуть не вдохнула воду, под которой всё ещё пряталась, и, поняв опасность, рывком подняла голову над поверхностью.       Первый вдох принёс несравнимое ни с чем освобождение.       От блестящей глади исходил лёгкий пар.       Своего первого крещения я не помнила — мне было лишь полтора года на тот момент — но произошедшее определённо походило на таинство.       Чтобы вернуть под контроль зрение понадобилось не меньше полминуты, чтобы понять, что тело безостановочно трясёт — целая. Вокруг испуганной пташкой трепыхалась Мэдди, но высокий голосок не доходил до моих ушей. Наблюдатель сумел оглушить одной лишь фразой. Но несмотря на весь дискомфорт к лицу намертво припаялась блаженная улыбка.       Мир наконец вновь стал ярким и до боли понятным: пазл сложился, картина добрала последних мазков, пьеса закончилась на широком крещендо. Подавляющая сила, от которой едва не надломилась шея, наполнила негой ослабшее тело.       Лучше, чем оргазм.       Опасное ощущение наслаждения от разделения с кем-то его безграничного могущества.       Как хрупко физическое перед «божественным».       «Так вот зачем он пропадал.»       — И вот я здесь, как и было оговорено. Забавный образ из твоих воспоминаний: король спасает беглую принцессу, однако его расположение всегда доставляет девушке лишь больше проблем. Постараюсь не повторять подобного оборота, но повернуть время вспять, чтобы исправить главную помеху — сам факт твоего рождения — я не в силах. В остальном я вполне в силах помочь.       Я хмыкнула.       Вот уж ядовитый язык, да самомнение не в меру. О’Харе до подобного уровня ещё учиться и учиться.       — Пока гонора больше, чем помощи, — процедила и сразу же прикусила язык.       Послышался звон стекла о кафель. Мэдди, обескураженная неблагодарной фразой, выронила на пол одну из склянок с эфирным маслом, которые до боли сжимала всё время в ладони, пока пыталась до меня дозваться. Я мягко взяла её за руку, поглаживая красные следы от ребристой пластиковой крышки на светлой коже, и так же мягко отпустила.       — Прости, милая Мэдди, это я не тебе.       Наблюдатель явно ухахатывался с моего промаха. Звуком это не транслировал, однако довольное подрагивание пространства даже в лёгких (стоит ли говорить, насколько странно было ощущать его даже внутри себя?) выдавало крайне ехидное настроение метасущества.       «Нда, проёб вышел знатный.»       Как-то не учлось в голове сразу то, что его слышу только я, а вот меня слышат вообще все. Резко выявилась необходимость научиться самой посылать невербальные импульсы — или что эта язва там делает, — иначе вся конспирация имеет все шансы кануть в Лету.       А пока стоило просто выгнать лишние уши.       Я нарочито медленно развернулась в сторону Мигеля и застывшего Саши, у которого вновь открылась рана в боку.       Значит, его — Наблюдателя — мощь влияла не только на меня.       — Вы ещё долго будете тут стоять? — оскалилась, глядя прямо в глаза старшему пауку. Надо было выпроводить до того, как Мигель зацепится за несостыковки. — Что, нравится смотреть на мои мучения, да?! — гаркнула и, вцепившись в бортик, почти перекинула себя через край ванны, навалившись голым животом на акрил.       Плевать на наготу. Она сейчас — ещё один фактор для их замешательства.       — Что, приятно ощущать свою власть над моим положением? Знать, что можете это исправить простым действием, но не делать, да?!       Я чуть не засмеялась, едва не испортив всю браваду. Какая ирония — кричать об этом не только Мигелю, но и ему.       — Идите, блять, готовьте всё для ёбаной комы, раз уж так нравится каждый раз лично за всем следить! Или сразу шприц пропофола — или чем там собак усыпляют — и всё! Можете вообще без лидокаина, чтобы помучилась напоследок!       Клыки О’Хары с треском плоти разорвали закушенную верхнюю губу. Всю тираду он стоял как вкопанный, и всё же с каждым словом взгляд гневно темнел сильнее и сильнее. Брови съехались практически в одну точку, на щеках проступили желваки.       Мигель молчал.       Тишина отсчитывала время ударами пульса.       Я вижу, как в твоей крови течёт злоба.       Зачем ты постоянно ходишь ко мне, О’Хара? Почему не «делегировать полномочия»? Не отдать кроху контроля над одной из тысяч ситуаций? Столь невыносима мысль, что хоть одна мошка залетит не в твою паутину? Или же это последствия уязвлённой гордыни? Что ты во мне хочешь увидеть? Почему именно я из всех сотен «заключённых»?       Иди ты нахуй, О’Хара.       За несколько дней сам факт твоего существования меня уже клинически заебал.       Почти завалившись вперёд, я коротко рявкнула:       — Вон!       Что бы в его голове в тот момент ни происходило, мужчина нашёл силы сдержаться и развернулся, чтобы уйти. Лисицкий, посеревший настолько, что почти слился со своим костюмом, двинулся было за ним, однако из-за левого плеча мне убедительно нашептали подкинуть дров в костёр горящей дружбы.       — Саша.       Парень лишь слегка повернул голову.       Мне даже почти жаль.       Почти.       — Вот тебе моё последнее желание — найди вселенную, в которой мы с тобой никогда не были знакомы, и защити её от тлетворного влияния вашей конторки. Кто знает, может именно в таком мире наши местные версии смогут жить счастливо.       Губы его сжались в тонкую полосу. Лисицкий опустил голову, скрывая лицо, и двинулся вперёд, быстро опередив начальника — за ним след в след шли красные отпечатки стоп от стекавшей по ногам крови. О’Хара остановился. Мышцы на спине мужчины напряглись, становясь почти каменными.       Волосы на широком затылке смочил пот.       О-оу.       Кажется, сама того не ожидая, я случайно посадила в авторитетные отношения этих двоих зерно раздора.       Хуже хорошего врага только сомневающийся союзник.       А Лисицкий теперь не сможет не сомневаться. Не после этого.       Мигель сжал кулак до хруста костяшек, сказал что-то, за чем сразу последовал писк отключения аудиосистемы, а после разделявшее нас стекло вновь стало матовым.       Несвойственная мне открытая улыбка до боли растянула губы.       Неужели всё-таки удалось вытянуть одну жилу из нерушимого каркаса О’Хары?       Я одёрнула себя, замотав головой в попытках вытрясти ненужное ликование. Ощущения были странными. Конечно, я, как натура периодически откровенно злобная, радовалась подобным маленьким выигрышам, но нынешнее удовольствие чувствовалось совсем уж неправильным. Чрезмерным. Полунаркотическим.       Позади кашлянули. Я резко развернулась, едва не плюхнувшись в воду с головой — как назло пятая точка решила проскользить дальше нужного. Похмуревшей Мэдди пришлось буквально отбиваться от полетевшей ей в лицо моей ноги. Пальцы вцепились в скользкий бортик в попытках удержаться на месте.       Мир затих на мгновение.       Мы откровенно захохотали, разбивая застывшую в воздухе тяжёлую атмосферу.       Поставив что-то на столик рядом, Мэдди помогла вернуться в удобное положение, буквально подтянув повыше.       — Я же просила вас не нырять больше, — девушка укоризненно покачала головой.       — Прости, моя хорошая. Чего стоят обещание висельника?       Веснушчатое лицо, обрамлённое золотым ореолом рыжих волос, нависало надо мной. Пальцы сами потянулись к мягкой девичьей щеке.       Так бы и сожрала.       Мэдди ойкнула отстраняясь — её укололо разрядом статики (как нам обеим тогда казалось) от моей руки.       — Т-ты с-самая к-красивая женщина на све-ете… Твои гла-аза-а! Брр-бл-блл… — протянула я и с тихим бульканьем опять ушла на дно.       Эйфорическое опьянение начинало на подкорке уже не просто раздражать, а пугать.       Присутствие Наблюдателя всё сгущалось.       Медсестра вновь под подмышки вытянула меня на свет безбожий. Она что-то беззлобно пробурчала, хлопоча вокруг, и в итоге просто плюхнулась на табуретку рядом с ванной.       — Вы бываете совершенно невыносимы.       — Ну-ну, дорогая Мэдди, я же не мусор, чтобы меня выносить.       Мы обменялись улыбками.       — И всё же, как вы столько тепла генерируете… Вроде по тестам генетически совершенно обычный человек…       Я скосила глаза на воду, над поверхностью которой клубился пар. Вот тебе и экзотермические процессы. Кипяток, так или иначе, особо не волновал. И без того плавились все нервные окончания, но вот по кубикам льда, покачивающимся в так движениям рук, я уже начинала скучать.       — Как вы себя чувствуете? — вырвал из размышлений тихий голос.       Как недожаренный уж на сковородке.       — В пределах трупной нормы.       — Да ладно вам. У нас так много хороших специалистов собирается, решение вашей проблемы рано или поздно найдётся.       — Оно уже найдено, не правда ли?       Голос, состоящий из тысячи других звуков, заставил вздрогнуть.       Взгляд Мэдди, уже было собиравшейся сказать ещё что-то подбадривающее, вдруг расфокусировался и потух, а голова начала заваливаться вперёд. Вытянув руку, я рванула вперёд — острый подбородок припечатал запястье в бортик.       Воздух со свистом втянулся сквозь сцепленные зубы. Что же, хотя бы спасла медсестру от неприятного ушиба.       Как мило.       Кое-как уложив буйную рыжую голову на сложенные руки, я заозиралась по сторонам, старательно изображая недоумение. Что бы ни хотел выразить Наблюдатель подобным «жестом», я отчётливо видела — храните древние боги новую способность — три камеры, всё ещё пишущие всё происходящее в комнате.       — Ты слишком тянешь время, которое и так взяла взаймы.       Легко тебе меня упрекать, хтонь.       Зубы скрипнули, однако ничего в ответ сказать я не смогла, побаиваясь, что буду услышана, а главное — записана.       Но тут пространство зарябило. Словно кто-то собрал пустоту, сжал её до состояния проволоки, свил кольчужное полотно и покрыл невыносимой тяжестью как вуалью мою голову.       — Можешь говорить свободно. Мы изолированы.       Не верить было бессмысленно, но на всякий случай я опустила руку с Гизмо под воду для проформы; так хоть звук будет искажённым.       — Ты долго.       — Твоё отсутствие в десять ваших эквивалентных месяцев почти заставило покинуть эту узловую вселенную. Пришлось возвращать все силы, которые я успел отвести в другие линии. В отличие от твоей персоны, у меня хотя бы была реальная причина отсутствовать.       — Эй-эй! — я вспыхнула. Но при этом по телу опять поползла эйфория. — Между прочим ситуация не казалась такой уж плохой… Кто же знал, что всё так обернётся?       — Ты, — отрезал голос. — Ты знала. Не могла перестать думать об этом. Постоянно возвращалась, мусолила, перебирала варианты развития. Но решила закрыть глаза, надеясь на проведение, в которое и сама не верила. Трусливое Примитивное.       — Тц. Будто у меня был шанс просто так сюда попасть. Лисицкий с его странным отношением, оказавшимся ложью, порталы эти…       — А что, вдруг отказал длинный язык, то сладко льстящий, то доводящий до пика кипения? Не верю, что твоя чрезмерная порой болтливость не открыла бы путь в другой мир ещё на этапе «перерождения» одного лишь кончика пальца. Но нет. Отложить всё до критической необходимости, прямо как пять лет назад. Дождаться разрушения, чтобы потом хвататься за ускользающие нити возможностей. Поставить на кон едва наладившееся существование лишь из желания не смотреть на проблему и ничего не делать.       — Я-       — Учись на собственных ошибках — теперь для тебя либо вовремя, либо никогда, запомни. Больше оправдания не работают.       Я виновато поджала губы. Кожа на лице горела изнутри.       То, что пришелец владел крупными кусками моих воспоминаний, стало понятно ещё на ранних этапах нашего знакомства, когда случилось первое столкновение в поле суперпозиции. Тушку мою тогда разбросало по всему близлежащему пространству массивом незащищённой информации (как выяснится позже, информация в этой системе координат шла и за плоть, и за валюту). Мир за пределами возможностей восприятия человеческими рецепторами оказался на удивление наполненным, живым и подвижным. А главное — населённым. И не всегда дружелюбными «субстанциями».       Именно Наблюдатель, так конкретным именем или даже термином не назвавшийся — а сама я узнать не имела возможности, так как свои данные тот защищал умело — смог за считанные часы собрать ошмётки состояний и слепить прежнее примитивно физическое тело. Стоит заметить, успел он это сделать вовремя — кусок моей преобразованной «памяти» чуть не приватизировал кто-то другой. Затем мы кое-как успели начать договариваться об условиях одной сделки, пока происходило ещё пару «выбросов», а потом О’Хара нацепил треклятый браслет и переговоры переросли в односторонние.       Характер метасущества поначалу показался относительно лёгким, чем-то даже походящим на собственный с этой чрезмерной любовью поплеваться ядом. Однако первое впечатление, хоть и не было в корне неверным, но хорошо преуменьшило его влиятельности и серьёзности. В первый раз я встретила лишь маленький отрывок его сущности.       Теперь, полноценная или же всё ещё нет, его энергия была настолько подавляющей, что голову буквально склоняло всё сильнее к груди.       — Ладно. Я постараюсь, честно. Если бы я тогда знала, что тебя подвожу, конечно бы поторопилась.       Нет, нихрена. Но правдивое отношение иногда перерубает гильотинную верёвку вперёд палача.       — Я приму это подобие извинений на первый раз.       Давление усилилось.       Чужеродное воздействие поползло под кожей корнями ядовитого дерева. Они заботливо овили каждую частицу и вторглись даже в кровоток. Пульс встал — всё текло отныне в соответствии с его волей. Тело бросило то в жар, то в холод. Меня сжало до искр в глазах, извратило и вознесло.       Пьяный морок расплылся по лобной доле. Стало слишком много красок, слишком много света, слишком много даже чёртовой пустоты между частицами. Всю мою структуру едва не расплавило, но при этом хотелось блаженно рассмеяться. Пальцы на ногах непроизвольно сжались, скребясь по дну.       Я захрипела в попытках хватнуть воздуха.       — Так ты подумала насчёт сделки?       — А-ага, — на это ушли остатки дыхания, но мне милостиво позволили вдохнуть. — Я так рада, что ты пришёл наконец…       Нет.       Нет.       Я не была ни рада, ни счастлива. Подсознание било в набат о неправильности происходящего.       Пришлось ухватиться за остатки медленно вытекающей рациональности, что стоило титанических усилий. Пригодились все часы изнуряющих тренировок по освоению новых сил, только теперь фокус перенаправился с внешнего мира на собственное тело. Серьёзная концентрация чужеродных частиц обнаружилась в железах, особенно в чёрной субстанции и надпочечниках.       Сосредоточившись, я «вытолкнула» всё ненужное за пределы собственной системы и выставила что-то вроде той преграды, которую вокруг нас поставил Наблюдатель, безбожно и криво скопировав её структуру.       Электрическая цепь наконец замкнулась, неоновая вывеска «Дурдом» засияла над новостройкой.       — С-собака. По гормонам ударил!       Сердце, оказавшееся вновь в моей власти, тяжело надорвалось и еле выровняло темп: бедолаге предстояло разобраться с бешеным выбросом адреналина и дофамина, оказавшимся в кровотоке по чужой воле. Кожу моментально обожгла вода — рецепторы он тоже всё это время блокировал.       Однако радовало, что постоянное внутреннее повышение температуры остановилось.       — Всего лишь небольшой эксперимент. Было любопытно посмотреть на границы возможностей сходного вида. Да и удостовериться в свойствах этой… вещицы, — он на пару мгновений замолчал. — Их попытки подчинить энтропию выглядят крайне забавно, но ничем хорошим для этого узла вселенных в итоге не кончится.       — Какая прелесть. Меня энергетически трахнули эксперимента ради.       Несмотря на поднявшуюся злость и недовольный бубнёж, я вцеплялась в каждое слово. «Сходный вид»? Первоначальная форма существа, возможно, подобна гуманоидной. «Вещица» — Гизмо. В отличие от меня способен преодолеть его влияние? Подчинение энтропии?       «Чем-чем, блять, О’Хара занимается?»       Мне нельзя упускать ни единой крупицы.       — И никакой благодарности за помощь.       Помощь?       Холодок пробежался по левой руке и глазам, будто кто-то их коснулся. Более расчёсанных в кровь ран вокруг часов не наблюдалось, а из отражения на водной глади мерцали совершенно чистые от кровавых подтёков белки глаз.       — Оу. Ладно. Спасибо.       Еле дотянувшись, я придвинула немного поближе столик, на котором Мэдди оставила масла. Подцепив колпачок ногтем, достала пихтовое и щедро натёрла плечи и шею. Как рыжик говорила? «Ароматерапия не слишком доказательна»? И всё же знакомый запах буквально разбудил что-то в мозгах.       — Уже лучше. Что насчёт усл-       — Ай-яй, — в висках заколотила боль. — Почему твой… твои голос… а? Их же много? Почему они такие громкие?       — Голос? Посылаемый мной сигнал не является звуковыми волнами, если ты об этом. А то, каким образом твоя система воспринимает его, для меня несущественно.       — А я-то думаю, откуда ты русский знаешь… А это у меня в башке дешифратор пашет.       Что же, это объяснило, почему другие не слышали его, да и специфику сонма голосов в голове, самой же головой и проецируемых. Однако вопрос, каким образом удаётся сохранять всю эмоциональную окраску, всё ещё оставался открытым. Сверхсущества научились шифровать сарказм на квантовом уровне?       Хотя уж кому, как не мне, понимать, что метаморфизируется вообще всё?       Метафизика, мать её.              Бессознательная голова Мэдди качнулась, едва не свалившись с рук, стоило только любопытствующе потыкать её пальцем.       — Так что насчёт сделки? Ты подумала над условиями?       Я хмыкнула, прочёсывая короткие рыжие пряди и сильно вымазывая их в оставшемся на ладонях эфирном масле.       — Мы и дальше будем играть в иллюзию выбора?       — Хо?— картинно — картонно — удивился Наблюдатель.       — Это было очень мило, что ты дал время на «подумать», «принять решение», «удостовериться», — я активно показывала кавычки пальцами. — И для проформы действительно было интересно погонять плюсы и минусы союза с паучками… Но будем честны: не согласись я или просто расскажи О’Харе о самом факте твоего существования, ты бы меня просто так отпустил?       Пространство замерцало сотнями новых связей — существо ярко эмоционировало.       Нет, конечно, убил бы. Уравнение с множеством переменных и лишь одним верным решением.       — Не столь глупа, как поначалу казалось. Неплохо. Возможно, ты действительно стоишь внимания.       — Пфф, естественно. Такой ценный кадр по всем мирам поищи — не найдёшь.       — И ты, значит, осознаешь все последствия происходящего? Сможешь предвидеть любой исход?       Многоходовые стратегии никогда не были моей сильной стороной. Ситуативная импровизация да наглость. Так что оставалось лишь уклончиво протянуть:       — Трудно оценить величину пожара из комнаты, в которой нет окон.       — И не страшно падать в неизвестность?       Страшно, конечно. Но ответить пришлось по-другому.       — Это что, проявление заботы?       — Заботы о собственной выгоде.       — О как.       — После более тщательного изучения тебя, у меня закрались подозрения насчёт целесообразности соглашения с целью сотрудничества. Есть вариант, что выгоднее будет тебя просто поглотить и не тратить время и ресурсы.       Под ложечкой засосало, однако глубинного ужаса, которого собеседник добивался, не вызвало. Подобный приём — набивание цены контракту — мне был вполне знаком. Сомневался бы на самом деле — не стал бы тратить дни на переброс своей туши в этот мир. И всё же стоило немного поддержать этот фарс, чтобы потом иметь опору в дальнейших столкновениях.       То, с какой лёгкостью тот сумел проникнуть в мою структуру и понажимать по нужным кнопкам, настораживало.       И мне крайне нужны контрмеры.       — И что же во мне не прошло критерии отбора?       — В тебе нет идеи. Ни чего-либо стоящего прошлого, ни перспектив будущего. Ни мотивации, ни побуждения. В тебе не за что зацепиться. Ради чего ты будешь пытаться совершенствоваться?       — А тебе разве важна моя идеологическая составляющая или всё же те функции, которые я могу предложить?       — Примитивные. Вы так устроены, что страх тормозит ваше развитие, и только следование высшей цели помогает его отринуть и двигаться вперёд. А без прогресса для меня нет в сотрудничестве смысла. В твоём существовании нет смысла.       Драматично расцыкавшись, я закачала головой.       — Ц-ц-ц. Какое клише. Идеи… Высшие цели… Оставь это героическому типу вроде О’Хары. Мне нет необходимости так лицемерить, мои мотивы куда проще.       — И что же это? Месть?       — Месть бесполезна и по логике жанра в конечном итоге не приносит сатисфакции. Я же сказала — проще. Выживание и свобода действий. Вот моя цель.       — Разве есть в этом интерес?       — Для тебя — да, — я довольно хохотнула.       Насколько бы не был пугающим Наблюдатель, насколько бы хтоническим не было его происхождение, в сотрудничестве с ним нашлась неоспоримая выгода, перебивавшая все минусы. В отличие от Мигеля, распылявшегося то на свою организацию из сотни пауков, то на лелеяние своих боли и принципов, и не дававшего чёткого выхода из ситуации, Наблюдатель преследовал только личную цель.       О’Хара со своей разбросанностью по задачам дождался наступления точки невозврата, Наблюдатель же десять месяцев и ждал, когда она наступит.       И хотя он любил поиграть со мной лапой, как кошка с мышкой, очевидно ощущая превосходство…       …для него я оставалась единственным вариантом.       И это ограничение работало в обе стороны.       В клетке заперты и кошка, и мышка. Кошка может съесть мышку и в конце концов вновь остаться голодной, а может подсказать маленькому существу где лежит ключ, до которого не достают её большие лапы.       — Может во мне и нет нужных сюжету идей… Но впервые за мою жалкую жизнь была назначена цена. А значит теперь хотя бы есть на что играть, и каждый обол из этой суммы я отобью. Чтобы выжить на собственных условиях нужны силы и знания. Дай мне их. И я отплачу тем, чего ты захочешь.

—

Герой протягивает руки к божеству, и свет разливается по блаженному выражению лица как расплавленный металл. Но он Богу не интересен. Канаты рассыпаются мановением головы. Толпа замирает в ожидании: люд алчет развития сценария.

Бог смотрит на ютящегося подле сцены бедняка, прячущегося в лахмотьях. Бедняк — на Бога.

Бедняк боязливо прижимает к себе тряпицу, в которую кропотливо замотан венец золотого лавра.

И Бог протягивает ему руку.

—

      Существо смеётся так, что дрожит теперь пространство даже за пределами доступной мне зоны осмотра. Как только не завизжала система безопасности — большой вопрос.       — Хороший ответ. Принято.       Ставки сделаны. Ставок больше нет.       Ни одного козыря. Только чёрный Джокер режет руку.       Сыграю ли я в дурака, или дурак — в меня, покажет время.       Я ополоснула лицо горячей водой. Капли пихтового масла осели мерцающей плёнкой на поверхности. Осталось провернуть последний финт ушами.       — Раз уж пришли к соглашению, могу я позволить себе одну наглость?       — Говори. Я подумаю.       — Могу ли я, — прищурилась, ожидая не лучшей реакции, — одолжить хотя бы часть твоего могущества на небольшой срок?       — Хочешь силы, не заплатив за неё ничем? И правда — наглость.       — Не более, чем на пару часов. К тому же предоставление первой бесплатной попытки использования или хотя бы скидки в не менее чем пятьдесят процентов только привяжет меня ещё больше к твоим возможностям, от которых трудно будет отказаться.       На лице растянулась обезоруживающая улыбка, которую обычно дарила поставщикам, когда у нас не хватало денег, чтобы выкупить нужную ткань. Долги такие долги.       — Торгашка.       — Чего не отрицаю.       Четыре года работы в продажах мимо не проходят.       — Есть конкретный план?       — Да. Добуду себе возможность пользоваться этим проходным миром. Паучья сетка будет полезной, чтобы не тратить для перемещений ни мои, ни твои ресурсы, — пожала плечами.       — Меня устраивает. Договорились.       Последний раз потрепав медсестру по макушке, я задумалась.       — Можем выдвигаться, в принципе. Надо только Гизмо снять. Знаешь как?       — Сорви с руки. Я достаточно помог.       — Но у меня кисть не пролазит, сколько уже пыталась…       — Там, где не пройдут пятеро, проскользнут четверо.       Взгляд упал на ладонь с дрожащими от предвкушения пальцами.       — Блять. Ладно. Хорошо. Фух.       Будет больно.       Но если я хочу выжить, то готова вариться в кипятке, ломать кости и сдирать с себя кожу раз за разом.       За секунду до столкновения основания большого пальца с бортиком раздались громкие хлопки ладоней, словно тысяча голосов рукоплескала с трибуны.       — Поздравляю с прохождением этапа «Нигредо». Первая стадия пройдена.

—

Бедняк смотрит на Бога. Бог — на Бедняка.

Под лохмотьями в правой до крови сжат венец, в костистой левой — зазубренный кинжал.

— Отдай мне венец, и я вознесу тебя, — говорит Бог.

Бедняк прячет лицо от лучей солнца, сходящих с чела божества, и лишь крепче сжимает кинжал. Бедняк знает:

Взошедшие на Олимп спускаются с него либо богами, либо мертвецами.

Он там уже был.