Одна ошибка.

Ему снился страшный сон. О предательстве, ненависти, злобе. О том, как всю его семью убили, а весь оставшийся клан истребили. О том, как пошёл по неверной дорожке, став отступником, и о том, как убил родного брата… Саске подскакивает со стула, а тот, не выдержав напора, падает на пол. Он глубокого дышит, пытаясь хоть как-то прийти в норму. Перед глазами пелена, пот течёт по вискам. А люди смотрят. Смотрят.. — Учиха, с Вами всё в порядке? — профессор Миккербенг приспускает очки ближе к переносице, внимательно разглядывая студента. Одногруппники вокруг странно смотрели на него, перешептываясь между собой, но это не значило абсолютно ничего. Это не те презрительные, говорящие взгляды, что были там — в его сне, а так… Незначительные, пустые. Он привык получать много внимания, и не важно, в каких аспектах, и уж тем более не волновало осуждение. Не его заботы: кто там что подумает. Просто верность себе и своим принципам. Оглядевшись, Саске устремил взгляд в открытое окно, кивнул и приложил руку ко лбу: утро явно не задалось. Этот сон… Он уже и не помнил, когда в последний раз ему снились кошмары. Обычно такое происходило, когда он заболевал. А не болел он очень давно. В такие моменты не хватало брата. Помнил его нежные руки, и то, с какой заботой, с каким трепетом к нему прикасались, при этом рассказывая забавные истории. Вот только он уже давно не ребёнок, и сказок ему больше никто не расскажет. По головке не погладит, полотенца не поменяет и уж тем более — не тыкнет в лоб. С поступления в институт жизнь в корне поменялась: начиная с места жительства и заканчивая окружением. Смерть родителей поспособствовала тому. Непонятная авария, виновника которой за какие-то копейки оправдали. Помнится, в тот день Саске впервые напился. Ни капли не осталось от всего того, что они унесли с собой в могилу. Разве что.. Старший брат всегда был рядом. Даже во снах, за время ставшими такими ненавистными и редкими. И за это время чувства к нему становились сильнее, мощнее. Иногда Саске вспоминал совместные моменты из детства: первая рыбалка, обучение, сказки на ночь, рассказанные шёпотом и прерванные выдохом, жест в виде двух пальцев и улыбка. Эта улыбка.. За столько лет Итачи совсем не изменился, не считая, конечно, изменений в росте, области плеч, спины и.. Нет. Пора заканчивать. Только не сейчас. Прозвенел звонок, а это значит, что учебный день окончен. Это значит, что в пятничный вечер у Саске есть дела поважнее. Важнее, чем подготовка к сессиям. Важнее, чем в очередной раз динамить однокурсниц и их подруг. Важнее, чем думать о нём. Поспешно удалившись из учебного корпуса, парень направился в сторону общежития. Денег попусту тратить на аренду жилья не хотелось. Да и комната попалась ему неплохая. Сосед был лютым бабником, но вполне нормальный. Конечно, слушать каждый день стоны за стеной было не из приятных, но.. Кто Саске такой, чтобы осуждать? Сам ведь не лучше. Почему не лучше? Как минимум, делал он абсолютно то же самое. В свои годы этот умный и, казалось бы, скромный молодой человек повидал многих девиц, согласившихся скрасить его одиночество. Обычно дело длилось около двух недель — на большее его попросту не хватало. Вот только сейчас решил что-то поменять. Попробовать новое. Открыв шкаф, он достал оттуда свободную чёрную рубашку и такого же цвета джинсы, в дополнение к наряду — кеды. Официально, но не очень. Сдержанно и лаконично — разумеется. Самое то для очередного клуба. Лишь кратковременное удовольствие. Да.. В последние годы Саске частенько шлялся, выпивал, даже пробовал вещи посерьёзнее, но это не особо заинтересовало. Просто не хотелось. Не хотелось, чтобы он узнал? Парень тряхнул головой, стоя у зеркала и смотря на себя. Поправив непослушные волосы, достаёт телефон, оповещение которого сообщает о прибытии такси. Верно говорят, войдя во взрослую жизнь, многое меняется. И он сам сильно изменился. Ничего не осталось от маленького мальчика. Лишь воспоминания о былом. «Этого достаточно», — подумал Саске, спускаясь по лестнице. Дневной сон практически выветрился из памяти, и была надежда, что когда выпьет, то и вовсе забудет о нём. Каждый раз он пытается забыть, кто есть на самом деле. Так же как и о многих других вещах. Это привычно. Это уже давно.

***

Вокруг было очень шумно. Казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут, но тут Саске быстро пришёл в чувство. Голова ощущалась тяжелее, чем обычно. Выяснять, данный эффект — дело рук бармена и его «отменного» виски или чего потяжелее, желания не было, как и отвечать взаимностью той даме, что уже битый час крутилась рядом. — Почему ты такой молчаливый? Я тебе не нравлюсь? Мне уйти? — допытывалась рыжеватая мадам, кажется, Зози, обидчиво выпячивая свои губки. «Да», — думал Саске, но ответил совсем другое: — Нет, просто устал. — Так я могу помочь тебе, — подмигнула та, кивая в сторону уборной клуба. И тут стало настолько скучно, что даже смешно. Но надо отдать должное: ненужные мысли начали забываться. Обыденность уже так наскучила. Пятый по счёту коктейль оказал воздействие на тело, но не на сознание. И намёки какие-то дешёвые. Обидно, разве нет?.. Подперев голову рукой, он погладил девушку по её шевелюре, едва улыбаясь и допивая содержимое своего бокала. Возникло желание покурить и подышать свежим воздухом. Тёплым, ночным майским воздухом вкупе с едким сигаретным дымом. Придумав глупую, на взгляд парня, отмазку, он ушёл, расплатившись за себя. Стало ещё обиднее и смешнее, когда его спутница (не будем же окончательно её расстраивать) поверила, мол, у друга Саске кошка рожает — надо помочь, и вообще ему завтра с тётушкой сидеть. По пути к выходу он проверял карманы и столкнулся с высоким мужчиной, смутно напомнившим одного очень знакомого человека. С самого детства. Уже на улице встретил приятный в лицо ветерок, сдувающий весь дурной запах, находящийся в том клубе. Саске, наконец найдя заветную пачку сигарет, встал неподалёку от выхода. Рука машинально открывает и достаёт одну. Зажав губами, он щёлкает зажигалкой, выпуская серый дым, и закрывает глаза. Доза никотина была как раз кстати. Хоть и курил он довольно редко, потребности в этом особой не было — так, снять стресс, не более. Ветер стих. Дым поднимался и пропадал в темноте ночи. Наручные часы показывали четыре ноль восемь. Вокруг ни души, машин на дороге нет. «Ух ты, как-то слишком рано. Даже для подъёма после пьянки. Нужно придумать, что теперь делать». Решая для себя: пойти в другое заведение или прилежно лечь спать, он выкинул сигарету и побрёл вообще в другое место. Его ещё называют «на все случаи жизни». Да, это круглосуточный магазин. Как правило, алкоголь после 12 не продают, но уже четыре (4!) часа утра, а это значит, что настал новый день. Новые сутки. Часовой пояс сменился. Солнце скоро встанет. И пока Саске объяснял это взрослому продавцу, казалось, повидавшему всё на свете, тот всё-таки продал ему жалкую бутылку. — Мда-а, — тянет тот. — А я всегда говорил, что все эти ваши университеты до добра не доведут! Помяни моё слово, малой. Они рушат жизни, эти университеты. — Аминь, — бурчит Саске и пьёт прямо с горла. Уже оказавшись в каком-то парке сидя на скамейке, парень слегка призадумался. «Наверное, стоит запомнить совет этого дедули». Телефон в кармане завибрировал. На экране высветился номер очередной пустышки. Смахнув палец влево, звонок сбросился, всплыл журнал вызовов. Как давно он ни с кем не общался. Ранее купленная бутылка и наполовину не была опустошена, однако прибило в голову прилично. Тёмноволосый откинулся на спинку скамьи, глядя наверх. Всё небо усыпали мириады звёзд. Прикрыв глаза, Саске расслабился и, видимо, задремал.

***

Неясно, что это было, а главное — как это случилось. Ясно одно: Саске определённо точно в заднице. В самом её эпицентре. Потому что ничто не объяснит, почему в данную минуту он стоял у двери. У двери квартиры своего брата. Как вообще можно было просто взять — и оказаться в абсолютно другом месте? Точно ведь помнит, пускай и подшофе, что уснул на скамейке в парке Дзингу. Неужели автопилот, который всегда срабатывал верно, сбился с привычного пути?.. И вот, кажется, есть ещё время развернуться и уйти, потом стыдливо вспоминая всю ситуацию. Вернее, не случившуюся ситуацию.. Но всё круто переворачивается, когда массивная дверь впереди открывается и появляется тот человек, которого хотелось меньше всего знать в этой жизни. Больше всего видеть в своей беспорядочной, грязной, наполненной хаосом, жизни. — Здравствуй, Саске, — произносит Итачи, жестом приглашая войти. Вот же. Как вырос, так и не прекратил смущаться при звучании этого голоса. В груди сходит с ума компас, вертолётной лопастью раскручивая стрелку: так бывает, когда Север находит на Юг. Когда тектонический сдвиг — и планета всмятку. В крошево. — Это всё, что ты можешь сказать? — довольно резко прозвучал вопрос со стороны гостя, однако он всё же зашёл. Пройдя в коридор, не возникло мысли разуваться. Вот ещё, уберёт потом в своей шикарной квартирке. — Спасибо, что проведал, — Итачи принюхался, забавно сморщившись. — Видно, ты очень хорошо провёл время. Тебе стоит сходить в душ и поспать. А это, — он аккуратно вынул полупустую бутылку из его рук, — я, пожалуй, заберу. Неужели тебя не учили разуваться, когда заходишь в дом? В тот момент Саске уже разувался, остановился и повернулся, явно намереваясь что-то похлеще съязвить в ответ, но, видимо, передумал. — Сам научился. Конечно. Ну, конечно. Итачи никак не отреагировал на сказанное, лишь тихо про себя усмехнулся. С бутылкой в руках он пошёл куда-то в глубь своего дома. Следуя за старшим братом, Саске обнаружил того на кухне. Вернее, в огромной комнате, соединённой с гостиной. При взгляде на панорамные окна дар речи вовсе пропал. Почти целый город являлся видимым с этого ракурса. Даже Токийская башня видна, окружённая другими высотками, сияет красными, жёлтыми цветами, в итоге образуя подобие горения яркого пламени. Конструкция чем-то напоминает ту же Эйфелеву, но всё же чуть повыше. Безумно красиво. Безумно ярко. Безумно дорого, можно быть абсолютно уверенным. — И откуда такая квартира, господин Учиха? — завалившись на длинный и очень мягкий диван, спросил Саске. Определённо точно он хочет себе такой же. Итачи выкинул бутылку и возился с чем-то на кухне. Слышно его, конечно же, не было, но присутствие ощущалось острее, чем когда-либо. И дело не в особенном запахе по всей квартире. Даже не в идеальной чистоте и вещах на полках шкафа. Всё дело в частоте сердцебиения Саске, только и всего. На секунду он едва поддался искушению просто уснуть на гладком, прохладном диване — быть может, навечно. Никто не станет его здесь искать, разве что здравый смысл. Признаться, было уже всё равно. Набродившись по кварталам субботнего района Сибуя, пронизанным странной энергией влечения и алкоголя, он понимал, что собственная голова на плечах, видимо, не заслуживает особого уважения. Но вместо того пришлось окончательно проснуться, настороженно, словно тишина прочистила мозги. Воздух вибрировал, хоть и был недвижен, будто что-то вот-вот произойдёт. Падавший в окно лунный свет вытягивал тени предметов и очень бледно, словно разбавленной тушью, окрашивал и без того тёмные стены. Через некоторое время хозяин дома вернулся к гостю, поставил перед ним стакан с водой и таблетку — первая помощь при скором похмелье. — Для чего это? — Это пьётся, чтобы потом не было плохо, — смиренно, словно ребёнку, ответил Итачи. Он выглядел уставшим. Синяки в виде полумесяцев легли под глазами. Честно говоря, ему шёл этот образ заспанной невинности. Вопрос про сон ещё актуален: спал ли он за все те годы?.. Видимо, работа прокурора занимает слишком много времени и сил. Приняв таблетку, Саске обнаружил, что уже долгое время смотрит на собеседника, словно ожидая чего-то. Хотя бы какого-то знака, что ли. Однако ничего не происходит, и кажется, продолжительное молчание никого не смущает. Перед ним сидит его старший брат. Настоящий, не вымышленный его больным воображением. Он — не галлюцинация и не видение. Волосы собраны в длинный хвост. Глаза чёрные, как оникс, и глядят прямо внутрь. Слегка нахмуренный и с поджатыми губами. Видимо, не так он рассчитывал увидеть близкого человека спустя много времени. А близкий ли теперь? И сколько же они не виделись?.. — Как твои дела? Чем занимаешься? — внезапно прервал молчание Итачи, слегка склонив голову. Даже сейчас он выглядел до одури красивым. Как всегда. Ничего не изменилось. «И вправду», — подумал Саске, чем он занимается? Что он мог ответить? Правду? Что забавы ради напивается до состояния нестояния? Что меняет девушек, как перчатки, пытаясь забыться? Нет, даже не так. Забыть всё. Всё, что было. Что он учится, выжидая выходных, чтобы провести их в окружении таких же потерянных в жизни? И как давно это происходит? Год? Два? Может, чуть больше? Да, и виноват в этом только он сам. Он и его чувства, которые всё это время бережно скрывал, хранил внутри, обманывая самого себя. И чувства к кому? К родному брату? Ты жалок, как и смехотворен, Саске. Весь этот затянувшийся внутренний монолог продлился несколько минут, прежде чем последовал ответ. — Всё нормально, — и вот, казалось бы, (почти) разговор (почти) состоялся. Всё невысказанное сквозит между ними, но, увы и ах, в квартире Итачи априори не может быть никаких сквозняков, потому что ему нельзя болеть. У него с детства здоровье слабое. А вот Саске болен давно. Бесповоротно и безоговорочно. Считая, что уже нечего терять, он спрашивает: — А ты как? Нашёл себе кого-то? «Дебил». Осознание пришло позже, чем сказанное, как раз в ту минуту, когда раздался тихий смех. — Я в порядке, — смеётся он, улыбаясь глазами, — и никого у меня нет. Саске поднял бровь в недоумении и малом раздражении. — Понятно. Можешь вызвать такси? У меня телефон разряжен. Выражение лица Итачи меняется, однако сам ничего не говорит, лишь достаёт свой телефон из кармана, выполняя просьбу. — Сейчас начало шестого, машина прибудет в течение получаса. — Супер, — отвечает Саске и прикрывает глаза, откидывая голову назад, чтобы не видеть чужих глаз. Всего полчаса — и он уйдёт отсюда навсегда. Возможно, проходит некоторое время, но для Саске оно кажется вечным. Каждая секунда, не говоря уже о минутах, оседает напряжением на плечах и тяжестью на закрытые веки. Со стороны ни звука, будто там и вовсе никого нет. Это… некомфортно. Будто присутствие другого человека рядом обязывает разговаривать, а потому он молчит вдвойне. И, будто боится, открывает глаза, чтобы проверить. Он тут. Сидит, повернув голову, и меланхолично смотрит в окно. Его профиль напоминает мамин. Такой же изящный. Глаза неподвижно глядят в одну точку. Они кажутся слегка пустыми, хотя это уже давно. Саске и сам утратил какие-либо цвета в своих. — Ты ведь скучаешь по ним? — не меняя положения, тихо спрашивает Итачи, заставляя вздрогнуть, словно от касания. — Да, — так же тихо отвечает Саске, опуская голову. Итачи переводит взгляд на брата. Он не хотел причинить ему боль и напомнить о том, что не даёт покоя обоим. — Что с тобой? — снова вопрос. — Знаешь, — зачем-то начинает Саске, — раньше я думал, что смерть родителей это лишь этап жизни: нужно долго терпеть, жить, а со временем станет легче. Насколько же я был наивен, — смеётся. Итачи смотрит, и выражение его лица не выражает абсолютно ничего. — Почему между нами пропасть? — и опять. Саске некоторое время действительно думает, а затем что-то внутри щёлкает, дёргается рычаг, и поток слов рвётся наружу вперемешку с накопившейся обидой за столькие годы. За те годы, что провёл один, ведя распутную жизнь, пока старший брат пытался забыться, погрузившись с головой в учёбу. Пока и сам не мог смириться. — Наверное, потому что так сложилось. Ты оставил меня, я — тебя. Вернее, ты попросту забил на меня сразу после их смерти. Уехал учиться в свой колледж, всё оставил позади, но ничего не исчезает просто так. По щелчку пальца. По щелчку застёжки чемодана в аэропорту, — каждое новое слово вырывается из горла Саске. Каждое слово отзывается болью в груди. Он смотрит на свои ноги, не желая видеть другого лица. Кажется, вот-вот, и первые горькие слёзы обиды начнут падать на пол, вызывая острое жжение раны. Там, в груди. — Мне не нужна твоя поддержка, твои слова и твоё присутствие в моей жизни. Мне это не нужно. Ты мне не нужен. Какой же ты подонок, Итачи. Думаешь только о себе. Ты эгоист. Ты.. — Прости меня, — под конец виновато произносит Итачи. От услышанного у Саске перехватило дыхание, он фыркнул. — «Прости меня»? Ты серьёзно? Ты хоть знаешь, каково мне было всё это время? Каково просыпаться каждое утро, сожалея, что оно вообще началось? Каково стоять перед зеркалом каждый день и думать: упиться ли, убиться ли? Каково просто двигаться по течению? Нет, не знаешь, потому что, повторю, ты — эгоист, последний на этой планете. Ты не знаешь того чувства, с которым я живу каждый день. Ты не знаешь меня! — Саске поднимается и говорит последние слова прямо перед лицом Итачи. Их разделяют какие-то пару сантиметров. В глазах читается смесь давней обиды, вины, горечи, и чего-то ещё. Нельзя сказать, чего именно, потому что неясно, так ли это. — Никогда не знал, — гневным шёпотом произносит, глядя в глаза старшему брату. — Прости, — снова повторяет Итачи, хмурясь, словно от боли. Сейчас он находится на очень близком расстоянии — можно вот прядь заправить за ухо, провести пальцами по бледной коже, синякам под глазами от бессонных ночей. И сколько же их было? Очертить линию челюсти, погладить щеку, ткнуть носом, как новорождённый котёнок, ещё слегка подслеповатый. Взглянуть в те глаза, что так напоминают о былом. — Да пошёл ты. Иногда это происходит случайно. После долгих лет — правильного порядка планет, судьбоносной встречи, внезапного порыва, сказал бы тот мудрый продавец, — нужные обстоятельства возникают сами собой, украдкой, без предупреждения. Кто-то полагает это судьбой. Кто-то волшебством. Но иногда это лишь томление, нечто в воздухе, одно движение — и то, что годами лежало мёртвым грузом, меняется внезапно и необратимо. Саске смотрит в глаза напротив и снова вспоминает всё. Всё, что было раньше. Он плюёт на всё, притягивает Итачи за шею к себе и целует. Он целует его — и это тоже воспоминание, радостно-печальное, с зашкаливающим спидометром в груди, с зависимостью и ломкой, если хоть на секунду завязать. Он целует его — и это тяжкий грех, это нарушение всех правил, это мир за окном, смазавшийся в чёрное пятно. Он целует его — и это авария, это лобовое столкновение, это конец. Он целует его, целует и не знает, как выжить, если остановиться. На мгновение чужая рука резко прижалась, почти что столкнулась с грудью, мягко отталкивая. Итачи замер, всё его тело напряглось — с Саске та же история, лишь персонажи другие. Тот неосознанно перехватывает руку и ведёт к локтю в безнадёжной попытке удержать хоть на чуть-чуть. На пару лет так, может, будет достаточно, кто знает. Первым открывает глаза Итачи и отстраняется, не находя слов, которых, впрочем, и не требуется. Саске дёргается, закусывая щёку. Его позвоночник извивается раскалённой цепью, а лицо горит от жара. Так хочется провалиться под землю, просто стереть этот момент из памяти, причём не только своей. Итачи сидит, замерев, глядя на брата. Чуть хмурится еле уловимым микрожестом. Всё, что у него сквозное, у Саске — сквозящее. И удивляет не столько сам вывод, сколько то, что он вообще о подобном задумался. — Давай забудем, — тихо говорит младший Учиха, опустив голову, точно провинившийся ребёнок. Слышен шорох, внезапно к подбородку прикасается рука, приподнимая. Перед ним оказывается лицо аники, снова слишком близко. Он касается привычным жестом в виде двух пальцев лба, прямо как в детстве, когда в очередной раз извинялся. И что это значит? Саске смотрит, и в глазах того мелькает что-то, чему не может дать название. Он не уверен, что знает такие слова. Да и вряд ли когда-либо знал. До того момента, пока Итачи не взял его лицо в руки и не поцеловал. Всё же вторая авария подряд случается редко, по крайней мере, так нам говорят специалисты. Однако Саске имел это в виду во всех смыслах, потому что ничерта они в этом не разбираются, в этих авариях. Они случаются редко, но метко. Случайно, но будто бы преднамеренно. Сильно, и, о боже, насколько же травмирующе. — Никогда, — шепчет Итачи и улыбается. Улыбается, пока его взгляд не раскаляется углями. И тогда он вздёргивает брата вверх, заставляя болезненно выдохнуть — так, что воздух выбивает из лёгких, и внутри становится так пусто, так чисто, так стерильно. Можно проводить операцию, препарировать сердце. Или то, что от него осталось. Саске на пробу проводит языком по его нижней губе, будто спрашивая разрешения, и ему разрешают. Ему в детстве вообще всё разрешали, но это не было особо интересно, а сейчас.. Сейчас всё, что ему нужно, это находиться в сознании, иначе как узнать, что произойдёт дальше? С его языком встретился другой, и они сплелись, и это чувство.. О, это чувство. Его тело, его предательское, отравленное болезнью, расшатанное тело больше ему не принадлежит — а значит, больше не его проблема. Его мир больше не рушится, не разваливается на части, потому что Итачи взял его в свои руки, и его руки сильны. Он не боится шторма, потому что передал штурвал. Он не боится хаоса, потому что Итачи опасней, чем хаос. Он не боится боли, потому что она желанна, он сам отдал власть над ней — это его решение, его последнее решение, и больше не придётся ничего решать. Не в этот раз. Давай как-нибудь в другой, а? Саске больше не уносит в открытый космос — он заземлён. Итачи удержит его, как держит сейчас, играясь в его рту ритмично и слаженно. Саске, не разрывая поцелуя, тянется одной рукой к майке аники, снова спрашивая: можно ли? Чужая ладонь накрывает собственную, таким образом отвечая: можно. Всегда было можно. Длится мгновение, когда домашняя майка летит куда-то на диван, в то время как её владелец остаётся с обнажённым торсом. Саске внимательно изучает каждую частицу излюбленного тела брата, что так часто являлось во снах, хоть и таких неправильных. Но сейчас.. Сейчас абсолютно всё, что происходит, кажется правильным, будто так и было задумано изначально. В крайнем случае, он на это надеется, иначе.. Из размышлений вырвал первый и тихий стон, сорвавшийся с уст партнёра, и тот тут же прикрыл рот рукой. Горячий ком внизу отозвался таким же протяжённым мучением. Итачи выглядел смущённым. Неужели ему это неприятно? Даже сама мысль заставляет его отвратиться? Саске отстраняется и тут же ощущает, как на тело воздействуют и валят обратно на диван. Видимо, догадки были неверны, и прямо сейчас их разнесут в пух и прах. Оказавшись снизу, он чувствует прикосновение к губам. Такой мягкости и невесомости. Может, он и впрямь не так всё понял? Однако одного взгляда в глаза напротив было достаточно. Та чернота не схожа с той, что присутствовала до этого у Саске, нет. Это желание большего, только и всего. Но что значит «большее»? Наверное, это когда твоей разгорячённой кожи касается такой же температуры язык, оставляя влажные следы. Наверное, это когда сильные руки подхватывают тебя и несут куда-то, что вроде называется спальня или кровать. Плевать. Наверное, это когда тебя целуют. Целуют нежно, как в самый первый раз, а потому искренне. Целуют горячо, потому что ты вызываешь такие эмоции, что не передать словами — как принято у людей — через рот. Целуют бережно, будто ты — самое хрупкое создание в этом мире. Целуют с любовью, ибо весь мир и есть ты. И, наверное, Саске думает, весь мир сейчас находится здесь, хотя по-нечестному раньше не был. Спина опускается на прохладную, а потому приятную постель. Поцелуи по-прежнему не прекращаются, лишь медленно спускаются к шее и ключицам. Саске судорожно вздыхает: неужели сон? Прикосновения говорят об обратном, хоть их напор слегка поугас. Итачи навис сверху, его чёлка спадает и почти касается лица Саске, в то время как оба пытаются прийти в себя. Они смотрят друг на друга помутневшими глазами, и это страшно. Страшно, потому что не знают, к чему всё приведёт. Но Саске готов. Он столько раз рефлексировал на тему их отношений и пришёл к неизбежному выводу: он любит. По-настоящему. Любит, но не как брата. За годы одиночества, как бы прискорбно не звучало, себе же врал, кормясь навязчивой мыслью о безразличии. И надеется, что Итачи тоже тщательно обдумал все события, возможный исход, и уверен, что тот.. — Прости, Саске. ..не готов. Будучи сказанные шёпотом, слова ещё некоторое время резонировали в сознании, ударяясь о стены самым что ни на есть настоящим грохотом. На лбу запечатался долгий поцелуй. Он не был похож на те, сотворённые в порыве страсти пару мгновений назад. Нет, здесь было что-то другое.. Что-то сакральное, вероятно. Итачи приподнялся и вышел из комнаты, оставив Саске наедине со своим разбитым сердцем, недовольным лицом и каменным стояком. Последнее, кстати говоря, очень некстати. Итачи возвращается через минуту, однако снова одетый в чёрную домашнюю майку и со стаканом воды в руках. — Ложись спать, скоро рассвет, — говорит он, ставя стакан на тумбу. И опять этот беспечный тон. Как же раздражает. Треснуть бы сейчас по этой милой мордашке, чтобы хоть немного эмоций стал проявлять. Безразличный говнюк. Саске вздыхает и выполняет его просьбу, залезая под одеяло. Он наблюдает за братом из-под полуприкрытых ресниц. Наблюдает даже тогда, когда тот подходит и целует его. Но не в губы — снова лоб. Да что за напасть! Пользуясь моментом, самый хитрый, ощутив прилив смелости, привстаёт и ловит губы Итачи своими. Чувствуется, как на мгновение напряглись чужие мышцы. И ему отвечают, правда, не с таким азартом как ранее, хотя и это не мешает ощущать, насколько сильно внизу живота заныло. Ладно, на этот раз сам себя довёл. — Ложись спать, — немного вымученно, но с таким же отстранённым лицом, как и всегда, говорит Итачи, разбивая вдребезги ожидания и настрой. — Но я.. — Пожалуйста, — ещё тише добавляет аники. После чего выходит и закрывает за собой дверь.