Одна ошибка.

Возможно, я совершил вторую самую большую ошибку в своей жизни. Первой была та, когда оставил его, попросту уехав. Вторая — когда ответил ему. Сначала на звонок. Потом на поцелуй. Как мне теперь смотреть на себя в зеркало? И существую ли я вообще после этого? Материален ли, или всё существенное испарилось в тот момент, когда наши губы соприкоснулись? В любом случае для себя я ничто, как и был, после содеянного. Он меня ненавидел, а я этим воспользовался, так нагло и без зазрений какой-либо оставшейся совести. Просто поддался всему тому, что кипело внутри. Да и, как оказалось, не только у меня, но это сути не меняет. Мне никогда по-настоящему не было так жаль. Если бы всё произошедшее продолжилось.. Ты ведь этого желал, Саске?

***

Итачи выходит из комнаты, закрывая за собой дверь, и прислоняется спиной, крепко сжимая металлическую ручку. Что вообще только что произошло? И как до того дошло? События нескольких часов ранее начали всплывать в голове, по мере того как разум становился яснее. В этой квартире хоть кому-то надо быть трезвым, иначе совсем беда. Сначала был звонок с незнакомого номера, вспоминал Итачи. Где-то в пять. Он спал, а потом проснулся из-за звука. Сонно глянув в окно, на улице ни намёка на солнце не было, лишь тёмное небо. Кто же в такое время звонит-то? Тихо вздохнув, он поднёс телефон к уху, а затем услышал его. Своего отото. Сердце ушло куда-то вниз, а мозг оставался на месте. Пока что. — Спишь? — спросил пьяный голос, в то время как на фоне были какие-то помехи. Казалось, запах перегара ощущался даже через трубку. Итачи не мог выдавить ни слова. Так давно не слышал этот голос, такой взрослый теперь. Но он и не мог, собственно. Как минимум, потому что тот его заблокировал и сменил номер. Несколько лет назад попытки позвонить и банально узнать о делах и жизни увенчались успешным провалом. Постоянно твердивший голос одно и то же въелся в голову и тогда порядком надоедал. «Абонент временно недоступен» «Абонент не собирается отвечать» «Абоненту так-то похер на вас, как и вам в своё время на него» «И вообще, забудьте наконец» «Временно, — каждый раз повторял себе Итачи, — это сколько?» И вот, теперь настала его очередь звонить. Пусть так и неожиданно. Своевременно, верно? — Саске? — нет, собственный голос не дрожал, просто принадлежал другому. Тому, что давно находится внутри и бесконечно терзает. На заднем фоне происходило что-то непонятное, из динамика слышались шорохи, а в один момент и вовсе стукнуло так сильно и резко, заставив Итачи оторвать телефон от уха. — Ты где? — после нескольких секунд отборного ушного оркестра спрашивает Саске. — Дома, — приподнимаясь на кровати, сжимая корпус телефона, Итачи понимает, что сон ушёл, а дело пахнет чем-то нехорошим. — А где ты? Какая-то игра вопросами. — Дома — это где? — словно проигнорировав собеседника, Саске раздражённо спрашивает снова. Даже пьяным умудряется язвить. — Скажи адрес. Итачи вздохнул, проводя ладонью по лицу, окончательно проснувшись. И почему его постоянно затягивает в какие-то неразрешимые, безвыходные ситуации? В особенности с младшим братом. Он продиктовал адрес и поинтересовался, где тот находится, на что был запутанным языком послан на все четыре, затем — к чему Саске эта информация, но тот лишь что-то фыркнул, потом с кем-то на заднем плане заговорил и сбросил вызов. На попытки перезвонить никто не ответил — опять заговорила заветная фраза. Учиха так и оставался стоять у панорамного окна в своей спальне, прокручивая в голове их разговор. Разглядывать пока сонный Токио всегда было увлекательно. Куда ни глянь, всюду воздвигнутые новостройки, стеклянные фасады, деревья аккуратно подстрижены. Настолько идеально, что некоторые напоминали пластмассовые муляжи. Днём громадные сосны отбрасывали на землю широкие чёрные тени. Взаправду чудесные виды. Как-никак Минато, уже такой родной. Глазам открывались бескрайние просторы без малейших признаков человеческого присутствия. Очевидно, поселиться в таком месте способен лишь тот, кто не привык к общению. Бессознательно взгляд скользнул к часам на тумбе. Затем Итачи поднял голову, поглядел на пейзаж за окном и снова взглянул на часы. Время почти не двигалось. Время текло очень медленно, как ему и положено обычным субботним ранним утром. Почему же Саске спрашивал адрес? Неужели собирается приехать? Но думать о таком было сверх дозволенного, потому Итачи тихо вздохнул и пошёл заваривать утренний кофе.

***

В пять часов снова позвонил Саске, по-прежнему пьяный — а чего можно было ожидать?.. Он спросил номер домофона и квартиры, и тут же пришла растерянность. Внезапно, словно снег в июне вместо привычных «сливовых дождей». Итачи аж поперхнулся, едва услышав вопрос. Оставалось лишь принять неизбежное. Через десяток минут (почему он так долго поднимался?) раздался стук в дверь. Надо заметить, постучать Саске не забыл! Итачи поколебался с минуту, прежде чем крепко зажмурил глаза и открыл злосчастную дверь, в которую только что постучал самый важный человек. И он здесь. Руку протяни — и почувствуешь знакомое тепло, или уже нет? Смотрит, слегка румяный с бутылкой в руке. Оно и видно: время проводит с пользой, замечательно. Забрав у него полупустую бутылку и перебросившись парой фраз, взгляд невольно начинает осматривать его. Стоило титанических усилий сохранить выражение лица нейтральным. А Саске просто стоит, чуть шатаясь, оперевшись рукой о стену, — видимо, чтобы не упасть, — и разувается. Вежливый мальчик, не зря воспитывали! Но мысль эта как-то погасает, когда приходится услышать в свой адрес очередную словесную пощёчину. Ай, больно же! Уже в другой комнате Итачи понимает, что нахлюпался отото по самое не балуй. Хоть старший и пытался наставлениями взрастить с детства ответственность в Саске, всё же не мог отказать его восторженному взгляду и безграничному любопытству ко всему на свете. Видимо, то рвение к новому взросло в геометрической прогрессии. Только не совсем в верную сторону. Но оно и ясно — младший брат всегда отличался особым упорством. Полуторалитровая бутылка беззвучно летит в мусорку, в то время как Саске устраивается на длинном кожаном диване, рассматривая всё вокруг. Итачи улавливает его восхищённый взгляд при виде из окна, что занимает всю стену, и про себя усмехается.

***

Дальше мы говорили, он на меня разозлился, но это ясное дело: после всего только так и надо. Первой мыслью в тот момент было то, что система дала сбой. Столько лет выстраивания железобетонного барьера от окружающего мира, людей, даже эмоций. И всё это исчезло в одно мгновение. Просто испарилось, не говоря уже о самообладании человека с железобетонной психикой, самоконтролем которого восхищались многие люди. В который раз его стабильно направленный мыслительный поток споткнулся, грубо разрывая связь с реальным миром. Да и реальность уже находилась под сомнением. Все слова, сказанные младшим братом, были горькой правдой. Я и не отрицал того, просто уже свыкся с предназначенной по жизни ролью. Не хочу давать ему надежду, потому что надежда — это всегда обещание. Но почему-то я не хочу вырывать с корнем то, что проросло на выжженной земле. Возможно, это просто сорняки. Тогда я замер, пытаясь найти слова. Он ведь давно уже всё понял… Говорит правду. Повзрослел так. Я не понимаю, почему он здесь, не хочу его видеть, и это вовсе не оттого, что хочу от него отвязаться… Так что я снова молчу. Думаю, в этом году Нобелевская премия мира достанется именно мне и именно за это молчание: неоценимый вклад в предотвращение конфликтов и кризисов. Как бы я его не любил, мне всё равно никогда не удастся просто развернуться и уйти. Не хочу разрывать эту связь, несмотря на то, как она медленно, но верно разрушает меня. Как и раньше, я вновь подсел на эту иглу. Потом мы.. поцеловались. Сначала он меня, потом — я его. И.. В их отношениях слишком много этого недосказанного «и».

***

Пользуясь его состоянием, Итачи подходит совсем близко, но ему не сопротивляются и не убегают. Уже нечему удивляться… Он ведь и сам сильно облажался, когда позволил всё это. Да что, чёрт возьми, происходит? Довольно редко случается, что его сбивают с мыслей. Зачастую происходит совсем наоборот, когда ему сложно отключиться от выверенного мыслительного потока, а хочется просто дать голове остыть. За несколько часов такая фатальная запинка случилась уже два раза. Причина того сейчас спала в другой комнате. Он мог бы поцеловать меня тогда настойчивее — и мы бы прижались друг к другу, разделись наскоро, кончили бы за пару минут. Повторили бы разок или другой. Утром сделали бы это снова. Спустя пару дней это вошло бы в рутину. Думаю, ему хочется этого, но так, по инерции. Просто потому что он не умеет хотеть чего-то другого. За столько лет это навязчивое состояние, незакрытый Гештальт. Под конец он уцепился за мою руку, я отдёргиваю её. Был бы посмелее, потянул бы на себя, уронив его себе на грудь. Я мог бы дать ему это — не убудет. Однако это не вернёт мне младшего брата, ничто не вернёт. Вся моя смелость забыта в шкафу и съедена молью, как вычурное пальто, купленное на особый случай. Иногда я натыкаюсь на неё, перебирая старое тряпьё, и думаю: «Может, завтра». Завтра, как известно, имеет свойство никогда не наступать.

***

В пронзительно чистом воздухе висела замогильная тишина. Такая глубокая, что уши требовали перенастройки. Впрочем, не только они. На улице уже рассветало. Небо висело ужас как высоко, а солнечные лучи неожиданно мягко прятались в серых облаках. Таких, словно обещающих грядущий дождь. Временами откуда-то доносились резкие выкрики птиц, хотя не было видно ни птахи. Да и в такое время как-то рановато. Не считая звуков издалека, в квартире царило абсолютное безмолвие. Если прислушаться, в нём различалось сразу несколько смыслов. Словно то было не просто отсутствие каких-либо звуков, но чьё-то красноречивое молчание. Отойдя от двери, Итачи бесшумно пошёл в гостиную. Спать сегодня выпадало всё-таки на диване. Он достал из холодильника бутылку с минералкой, выпил два стакана подряд. Руки облокотились об столешницу, навязчивые мысли вновь стали возвращаться. Закрыв глаза, Учиха помотал головой, отбрасывая всё из головы. Хватит. Это начинало переходить всевозможные грани адекватности. Мужчина набрал полный стакан воды, тихонько подошёл обратно к двери спальни, поколебался с минуту, потом открыл дверь, заботливо оставив стакан на тумбе. Едва сдержался, чтобы не прилечь рядом, не запустить руку в эти чёрные, как у него самого, мягкие волосы. Разглядеть бы каждый сантиметр лица, каждую ресничку, просто чтобы запомнить. Вдруг это их последняя встреча? Чтобы не провести пальцами, — совсем чуть-чуть, — по белоснежно-девственной коже. На слове «девственной» челюсти сжались, тело билось в агонии, но он сдержал себя и своё слово. «Не в этот раз, Саске». А затем вышел, закрыл дверь, подошёл к огромному дивану и лёг, долго смотря в потолок, пока тот, на зависть трижды испознавшимся буддистам, не превратился в пустоту. Тревога прокатывалась по его телу волнами дрожи. Надо исправить их, эти ошибки, но они были сделаны не карандашом, они не сотрутся бесследно, нет, ему придётся вновь замарать белый лист, и свидетельства его откровенной некомпетентности останутся навечно вписанными в его жизнь. Что написано пером.. Закрывая глаза, он ощущал под рёбрами сосущую боль от пронзительного взгляда тёмных глаз, таких же как у него самого. Эта знакомая боль накатывала снова и снова, точно волны на морском берегу. Такая нестерпимая, что приходилось невольно морщиться. И в то же время — такая своеобразно тёплая, что внутри словно оттаивал тот, кем Итачи некогда ощущал себя прежде. Снов он никаких, увы, не видел. Лишь изредка слышал чей-то отдалённый голос.

***

Проснувшись, Саске не сразу понимает, где находится его тело. Тем не менее, привстав на локтях, гудящая, но будто чужая голова давала о себе знать. Чёртовы вертолёты маячили везде. Во рту все ссохлось, ощущение песка внутри. Не было заметно, что мир вокруг изменился: та же постель, комната и он. На часах у изголовья — восемь с небольшим. Воздух свежий, в щель между шторами пробивается косой луч света. Вчерашняя гулянка вспоминается как страшный сон. Или как нечто случившееся давно, не здесь и не с ним. И ещё.. О, нет.. Память как назло напомнила о произошедшем буквально пару часов назад. Руки судорожно дёргаются в поиске телефона, мгновенно открывая журнал звонков. Ужас намертво сковывает тело, не позволяя двинуться ни на градус. Он звонил брату, будучи пьяным в стельку. Одним вызовом не обошлось, что уж говорить о длительности. О содержании данного разговора можно и не думать. Теперь, поутру, это событие казалось далёким и нереальным, будто самый страшный кошмар. А может, это был сон? Продолжение того, что преследует довольно давно? Он на пробу щипает себя, хоть и невозвратимо понимает, насколько глупо. И понимает: не сон. Всё-таки это случилось. В реальном месте и реальном времени. Ему часто снится семья, и сны эти куда яснее иных воспоминаний. Он отчётливо видит лица людей. Слышит их голоса. С ужасом наблюдает за этим внезапным, ошеломительным превращением живых людей в трупы. Душа пронизана неизвестностью настолько, эта неизвестность достигла таких глубин, что теперь до неё не добраться; и если после тех снов Саске просыпается с мокрым от ледяного пота лицом, то испытывает какое-то странное чувство удивления, почти безразличия. Итачи, кстати, в этих снах больше нет. А всё остальное почти не имеет значения. Пробормотав про себя все проклятия этого мира, согбенный, Саске закрывает лицо руками, а затем обнаруживает стакан с водой, бережно оставленный на прикроватная тумбе. Выпрямляется, словно струна. Точно. Где сам Итачи? Учиха окинул мысленным взором свою нынешнюю реальность. Но больше никаких изменений не обнаружил. Вставая с кровати, в глазах резко потемнело, галдёж в сознании на некоторое время усилился, потом отпустило. Рука потянулась к стакану, поднося ко рту, прохладная жидкость приятно утоляла жажду и сухость. Не убирая предмет из рук, Саске бесшумно набирает побольше воздуха в лёгкие и решает: пора. Он тихо открывает дверь спальни и выходит в сделанных в тёмных тонах длинный коридор, где освещение включается автоматически. Появление приглушённого света сверху заставляет сначала коротко вздрогнуть, а затем продолжить шаг. В этой квартире нет ничего выдающегося (за исключением, конечно, невероятных видов из окон, дивана, ковров, да и интерьера в целом), но что-то определённо цепляет, создавая некую привязанность и зависимость к ней. При входе в огромную комнату взгляд сразу замечает спящее тело на диване. Итачи мирно спит, компактно согнувшись пополам, уменьшившись раза в два в размерах, словно для него больше нет места в этой огромной квартире — лишь для бесконечной вины. Руки находятся у лица, тёмные пряди спадают на бледные щёки, образуя непонятный узор, грудь размеренно поднимается при каждом вздохе. Дыхание тихое и спокойное. Он ещё раз внимательно осмотрел всё вокруг. Но нигде не увидел того, что искал душой. Поднёс к лицу руку, вгляделся в линии на ладони. В дневном свете они напоминали оросительные каналы на поверхности Марса. Однако ни черта не объясняли. Кроме разве того, что после долгожданной встречи в поздний час, он, Саске, прожил очень долгую и отвратную жизнь. Жизнь, которая в итоге и привела его сюда, какого-то чёрта в Сиодомэ, в квартиру старшего брата. «И что я тут делаю, в самом деле?» Сердце всё колотилось как бешеное. Но головокружение наконец-то прошло. Слушая собственный пульс, Саске присел на диван, откинулся затылком и уставился в небо за окном. До отвращения странный пейзаж — новый день с ещё одной проблемой. Различные звуки мешались в мягкий рокот, тучей нависавшей над городом. Никакой определённости, всё рассыпается на миллионы смыслов. Лишь одно понятно наверняка: как бы ни сложилось дальше, к этому он не привыкнет никогда. Без вариантов. «Теперь, пожалуй, могу в точности всё вспомнить, хотя вспоминается как-то неясно. Теперь мне многое кажется сном. Может, оно и к лучшему. И о содеянном я вовсе не жалею. Наверное. После того, как он обошёлся со мной, после всех его поступков, после того, что он позволил им сотворить с родителями, и со мной, и с моей жизнью, и со мной..» Невероятным усилием приходится закусить щёку едва не до крови, чтобы сдержать накатившую злость. Чёрт бы побрал этого аники. Сначала бросает и пропадает на несколько лет, затем резко объявляется (почти так же, как и сам Саске у его двери), а потом и вовсе чуть ли не трахает собственного младшего брата. Имя его стоит напротив слова «алогичность» в словаре. Ублюдок просто какой-то. Задушить бы его, и дело с концом. Все будут довольны, спокойны. Наверное. «Говоря о желаниях, определённо не стоит рассматривать моё сексуальное влечение к этому придурку, как нечто, что могло бы нас вновь сблизить. Фантазии бывают разными, и я не отрицаю, что голова у меня тем ещё бредом забита». В тот момент Учиха не сразу замечает поблизости движения тёмной макушки до того лежащей на диване. И не сразу понимает, что спящий просыпается, приподнимаясь, и сонно трёт лицо. Он медленно приоткрывает веки, не контролируя взгляд, пока не встречается с глазами напротив. Чёрные, словно пустые, большие и выразительные. Как же их не хватало.. Почему он смотрит.. Почему вновь появляется страх не увидеть их больше? Нельзя. Не нужно так думать! — Зачем ты идёшь против себя? — шёпотом спрашивает аники. «Зачем?» Саске молчит, совершенно не зная что ответить. А после, пока против своей воли продолжает смотреть в единственные глаза, которые способны убить и снова пробудить к жизни, Итачи медленно приближается, прежде чем между ними не остаётся несколько сантиметров. — Может, мне стоит тебя спросить об этом? — серьёзно хмуря брови, парирует младший. — Я ошибся, Саске.. Поступил так же, как сейчас делаешь ты.. Нет желания думать о смыслах, которые он вкладывает в эту фразу, потому что давно не удавалось видеть его таким. И каким-либо вообще. — Давай только не начинай пустые разговоры, ибо порой мне хочется просто придушить тебя, — фыркает тот, закатывая глаза. Беседа вновь не клеится, как дурацкая школьная открытка. Края рваные, пальцы липкие, бумага мятая, и родитель снисходительно улыбается: «Ну и бездарность же растёт». Итачи смотрит на своего отото, а в собственном взгляде видно столько боли, что становится не по себе. Но вместе с тем там есть ещё что-то. Тепло. Очевидно, до сих пор душа замораживала эту боль ради самозащиты. И лишь теперь ей стало по-настоящему больно — и удивительно хорошо. Настоящая теплота не приходит без боли. Нравится одно — терпи другое. Справедливая сделка, хотя и не ведомо с кем. Перед глазами начинает расплываться образ, перекрываясь смазанными пятнами бледного света из окон. Кажется, где-то пошёл дождь. Саске чувствует, как тело ощутимо потряхивает. Руки… Что он делает со своими руками? — Что теперь делать? — шепчет, смотря на брата как никогда прежде, и ощущает, как начинает свербить сердце. — Я не знаю, — так же тихо отвечает. И через мгновение мягкие губы нежно прикасаются к другим. Прикрыв глаза, приходится машинально медленно отвечать на поцелуй, который кажется таким трепетным и оробелым. Наполненный целым спектром эмоций, и, кажется, отчего-то хочется добавить свои. Осторожно прикасаясь языком к чужим губам, Саске с упоением наслаждается моментом, надеясь, что тот никогда не закончится. Не сейчас. Пожалуйста, Господи, только не сейчас, прошу. Возьми что угодно, но пусть это никогда не прекратится. Дыхание участилось, тело словно налилось тяжёлым свинцом. Опасное стремление превратиться в нечто аморфное, способное лишь превращать воздух в углекислый газ (и то не факт), с каждой секундой прогрессирует. Почему-то стало очень жарко. И вдруг чувствуется, как проступили непрошеные слёзы. Он проиграл. Выложил все карты и самого себя, не осознавая последствия. Теперь у него нет ни малейшей возможности быть оправданным. Нет возможности быть тем, кто не совершил ошибку. Одну-единственную в жизни. Он вот-вот влезет в такие долги, что навечно запятнает свою кредитную историю. Ни один банк не одобрит ему ипотеку. Ни один психотерапевт не выковыряет эту травму из его головы. И осознание окончательно оседает внутри, глубоко пуская корни, которые ничем уже не выкорчевать, сколько ни старайся. Уже поздно. В другой раз. Итачи мягко проводит пальцами по чужой скуле, на ощупь стирая влагу, а вторая рука проскальзывает за спину, слегка придерживая за талию и не давая отстраниться. Его действия становятся властными, более жёсткими, будто он последний раз целует человека, которого любил всю свою жизнь. Поцелуй начинает казаться ярче и полнее. Он искренний.. Это Итачи, и он с искренними чувствами прикасается к губам своего младшего брата. Больше ничего нет в этом мире. Горячие губы и ледяные солёные слёзы — контраст, переходящий через все грани. Чего-то поистине настоящего, не имеющего раскаяния за прошлое, постоянно дёргающего за все нитки, словно оголённые нервы. Они не отрываются друг от друга, нет, но и не прикасаются больше. Смотреть в глаза и видеть, что в них творится, куда интимнее и честнее, чем можно придумать. И пускай все утверждения про обман видимого идут к чёрту. Ровно так же, как и одежда, когда, дойдя до другой комнаты, дело доходит до неё. Руки дрожат от неопредёленности последующих действий, разум окутан плотным туманом, и лишь сердце грохочет в груди, будто пытается наверстать что-то. Доказать что-то. Будто крови в теле не хватает, будто истёк ею, иссяк. Нерешительно, почти отчаянно, решая остановиться и закончить всё начатое, вот так, просто навсегда, пальцы расстёгивают пуговицы на чёрной рубашке одну за другой. Саске смотрит на них с придыханием и понимает, кому они принадлежат и как далеко забрались. Перебирают ткань, словно клавиши рояля, на котором так хочется сыграть, но, увы, не получится. Инструмент не настроен, погода не та и вообще ты обычный рабочий при дворе, не располагающий знанием таких навыков. А ещё Саске боится, что, может, всё куда хуже, и этот навык похож на метание ножей, стрельбу из лука и хождение по канату. И мы просто рухнем и сломаемся. Останемся с лезвием под рёбрами и стрелой в яблочке — глазном. Предмет одежды оказывается скомканным где-то на полу, в то время как его хозяин располагается на кровати, сжимая простыни. Итачи нависает сверху, и в памяти вновь вырисовываются похожие чувства и картина, некогда уже случавшаяся. Попытаться применить те чувства на практике это как заряжать телефон от атомного реактора. Как прикуривать от солнца, температура которого, известно всем, невероятно высока. Как и цена, которую приходится платить всякий раз, когда хочется простого человеческого: тепла. Но, наверное, солнце и есть тот, кто над тобой — всё-таки, чтобы согреться, люди всегда смотрят наверх. Итачи не надо убеждать в чём-то дважды, если единожды понял, что его Саске не умеет обличать свои чувства в слова. Он без труда читает всё это во взгляде тёмных глаз и понимает каждое слово, обличённое в момент. — Ты спросил зачем, — вдруг говорит Саске, и Итачи сначала не понимает, о чём идёт речь. — Зачем я иду против себя, — напоминает он. — Может, я просто напрочь отбитый мазохист, который любит усложнять. — Ты вроде бы хотел меня задушить, или я не прав? — упрекает старший и выгибает бровь, слегка склоняя голову набок, посмеиваясь. Тут Саске привстаёт на кровати и занимает позицию сверху, резко усаживаясь на брата. Его рука властно тянется к чужой шее, смыкая бледную кожу длинными пальцами. Честно сказать, передать тех чертей, что пляшут в глазах, дословно нельзя. Не получится. Такой блядский бал сатаны не видел никто. Может, всё должно было сложиться по-другому: в другое время, в другом месте, в другой Вселенной, но.. Может, так и должно было быть? Просто потому что. Рука Саске ослабляет хватку, поднимаясь выше, едва задевая кадык, и ложится на согревшуюся щёку. Он приближается и одаривает Итачи мягким и долгим поцелуем в губы, закрывая глаза. А затем слезает с него, ложась рядом, устроив голову на его плече. Аники не двигается, лежит смирно: тише воды, ниже травы. Это было бы очень в его стиле, так подгадить, оказавшись произошедшее жуткой галлюцинацией той таблетки, что он дал ночью. Очередной фокус, вышедший из-под контроля. Правда, всё ещё не дотягивает до уровня его лучшего — того, где он кинул младшего брата на пару лет, фокус с исчезновением — никакой магии, сплошной обман. Ловкость рук и никакого обмана. Ловкость его рук под чужой футболкой и обман, только обман в его залитом чернотой взгляде. Ладонь удобно расположилась на талии Саске, а вторая залезла в тёмные, шелковистые волосы, слегка массируя голову. Пальцы лежат на рёбрах, не горячие и не холодные. Всё равно получается обморожение и ожог разом. Два по цене одного, а для всего остального есть Mastercard. Итачи тихо вдыхает запах, исходящий от младшего брата, вновь убеждаясь в том, что пахнет он как и прежде — по-родному. Неизвестно, кому из них потом будет хуже: Саске с похмельем или Итачи — без. У него хотя бы есть оправдание. Наверное, стоит уйти в другую комнату. Или из квартиры. Или из города вовсе. Видимо, пора перестать думать о том, что было раньше. Что было бы, будь Саске пьянее. Будь он глупее. Настолько глупее, чтобы довести дело до секса и лечь на кровати рядом с братом. Но теперь всё иначе, потому что катастрофа давно позади, никто не занимается сексом на руинах — антисанитария, и всё такое. Будучи единственным трезвым человеком на поминках здравого смысла, Итачи должен выпроводить Саске или уйти самому. Лечь в кровать, где тот спал, завернуться в оставшийся запах, проворочаться до следующего утра, потому что этот запах отличается от того, что он помнит. Другой шампунь, гель для душа, одеколон и стиральный порошок. Другой Саске. Мысль об очередной бессонной ночи в постели кажется удушающей, но из двух зол она — меньшее. Большее зло сейчас на его кровати, на его плече, подгребает под себя простыни, слишком громко думает и молчит. Он помнит то, как звучит его молчание. Оно совершенно не похоже на тишину: оно гуще, красочней, осмысленней. Помнит даже все его оттенки: угрюмое, рассеянное, осуждающее, усталое, уютное, задумчивое, вопросительное… — Саске, — тихо зовёт Итачи, думая, что тот уснул. — М? — Ты ведь.. останешься? Он спрашивает это почти боязливо, словно опасаясь: не останется. Отото вырос, по-прежнему любя своего аники, но он не может остаться. Хочет, но не может. Это опасно. Проходит несколько секунд, прежде чем звучит: — Именно сейчас или вообще? Блять. Умеет же подпортить момент. — Вообще, — отвечает Итачи, ощущая приливы мурашек в тех местах на своём теле, где гуляют пальцы Саске. Младший Учиха поднимает голову, и они смотрят друг на друга так долго, будто играют в гляделки. Непонятно только, кто выйдет победителем: тот, кто отведёт взгляд, или тот, кто выдержит. Смотрят друг на друга, и Итачи не верит, что Саске может так на него смотреть и не видеть насквозь. Что в его голове при этом не складывается: «Ага. С этим всё понятно». С этим всё запущено, тяжёлый случай. Соболезнуем. Они смотрят друг на друга, и это определённо лучшее, что случалось с ними за все годы. — Вообще я хочу тебя задушить, — молвит наконец Саске и едва заметно краснеет, дурашка такой, что поделать. Закатывает глаза — знакомое, родное. Однако тут же его выражение лица меняется — а вот это что-то новое, что-то на языке взрослого Саске, более уверенного в себе, умеющего управляться со своим телом. Как же много Итачи упустил. — Но для начала тебе придётся остаться, ведь так? — Что ж, видимо, придётся. Затем они выматывают себя тихими разговорами обо всём настолько, что засыпают, хотя на улице уже давно стоит день. Им даже немного хочется не проснуться. Им немного хочется проснуться вместе.