Персональное солнце

Возвращение в Хогвартс – далеко не лучшая из перспектив, которые Драко мог бы себе вообразить. Вот только остальные перспективы еще хуже. Потому что седьмой курс был далек от учебы, никаких ЖАБА в том году никто не только не сдавал – о них попросту не думали; а если бы и сдавали – Драко уверен, что все провалил бы. И он, бывший Пожиратель, пусть и по всем пунктам оправданный – спасибо всепрощающему святому Поттеру, чтоб его – никому не нужен. В целом, не факт, что он кому-нибудь будет нужен и с ЖАБА – даже отлично сданными, – но что еще Драко остается? Так что, да, перспектива, может, и не лучшая. Но Драко все же решает вернуться в Хогвартс, пусть и совершенно этого не хочет. Стоит признать, что для него на седьмом курсе Хогвартс стал своего рода убежищем – но крайне сомнительным убежищем. Просто так уж вышло, что родной дом в тот год превратился в гребаный ад, а Драко боялся ступать даже на его порог. Но это не значит, что в Хогвартсе было легко. Только не в Хогвартсе, с этой их идиотской, вновь возродившейся Армией Дамблдора, члены которой смотрели на Драко с ненавистью и отвращением и приходилось оглядываться, поворачивая за каждый угол – ожидая проклятия себе в лицо. Потому что идиотские гриффиндорцы никогда в спину не бьют – а хаффпаффцы с рейвенкловцами нахватались у них дурных привычек. Только не в Хогвартсе с братом и сестрой Кэрроу, которые, конечно, ни в какое сравнение не шли ни с тетушкой Беллой, ее безумным смехом и вечным круциатусом, готовым вот-вот сорваться с губ; ни, уж тем более, с Темным лордом – на этой мысли Драко непроизвольно вздрагивает. Но, тем не менее – и Кэрроу было вполне достаточно. Кэрроу с их маленькими маслянистыми глазками. Кэрроу, которые получали удовольствие и так отчетливо светились маниакальным счастьем, пытая неспособных противостоять им детей. Кэрроу, которые хмуро, непонимающе смотрели на самого Драко, когда тот оказывался не в состоянии повторить за ними. К счастью, они все же были не тетушкой Беллой. Так что побаивались слишком уж сильно цепляться к Драко, такому же Пожирателю, как они, и сыну Люциуса Малфоя – пусть и несколько упавшего в ранге. И Драко этим пользовался. Делал рожу кирпичом – как можно более холодную и скучающую. Отмахивался фразами о том, что устал. Что не в настроении. Просто отходил в сторону и вздергивал бровь, ухмыляясь – мол, сегодня я буду наслаждаться наблюдением. Но иногда… Иногда ему все же приходилось пытать самому – хотя бы пытаться. Потому что иначе возникло бы слишком много вопросов. Потому что иначе Кэрроу кому-нибудь рассказали бы, что Драко ведет себя странно – а дальше это могло дойти до тетушки. Или даже до Темного лорда. И… И Драко был слишком труслив, чтобы даже задуматься, что тогда будет. Так что, да – иногда он все же пытал сам. Ему до сих пор снятся крики. Вряд ли когда-нибудь перестанут. А еще. Еще. В Хогвартсе были Крэбб и Гойл. Его верные подпевалы, которые шесть лет ходили гуськом за Драко, во всем поддерживали, всему поддакивали – в принципе делали все, что бы он ни сказал. Потому что признавали в Драко более сильного – и послушно за ним шли. А потом появился кто-то куда более сильный на горизонте. И Драко начал терять контроль. Начал терять контроль, потому что, очевидно, Крэбб и Гойл получали удовольствие – и едва ли не большее, чем брат и сестра Кэрроу, – когда выдавалась возможность кого-нибудь пытать. Которые смотрели с недоумением, хмурясь, а со временем и все чаще – с откровенным подозрением, когда Драко от возможности применить к кому-нибудь круциатус увиливал. Крэбб и Гойл, которых Драко привык воспринимать, как собственный фон – и у которых, как оказалось, есть собственный голос. Особенно у Крэбба. Крэбба, который… Который все еще снится Драко, вопящий в охватившем его огне. Потому что, очевидно, сколько бы Драко ни твердил себе, что эти двое всегда оставались лишь его личной свитой – он привык к ним. Привязался. Это были единственные друзья, которых Драко знал – даже если в последний год все чаще по возможности старался их избегать. Но… Крэбб попросту не заслужил такой смерти. Никто не заслужил. И если бы Драко не затащил их туда, в Выручай-комнату; если бы не преследовал Поттера в отчаянной попытке вернуть себе и своей семье благоволение Темного лорда – ничего бы не случилось. Его смерть навсегда останется на совести Драко. Поэтому он знает, что там, в Хогвартсе, его будет преследовать призрак Крэбба; на секунду Драко даже вздрагивает от этой мысли, представив себе мир, где Крэбб действительно стал призраком и действительно его преследует. И, пусть мимолетно – но эгоистично, трусливо, даже омерзительно – выдыхает с облегчением от того, что это не так. Но все-таки – Крэбб будет там, за каждым поворотом. Там будут крики всех, кого Драко пытал – потому что сами вековые стены Хогвартса впитали этот крик. Там будут презрительные, полные ненависти взгляды. А также – там будет трио. Идиотское трио. Которое, как Драко уже знает, тоже приняло решение вернуться в Хогвартс на еще один год. Святой Поттер, спасший их семью от окончательной разрухи. Потому что, очевидно, среди них троих – самого Драко, отца и матери, – мать оказалась единственной, у кого есть чертовы яйца, как бы ужасно по-маггловски это ни звучало, и Поттер в каком-то смысле обязан ей жизнью. Драко все еще с благоговением и ужасом думает о том, что его мать смогла соврать, глядя Темному лорду в лицо – у него самого никогда не хватило бы на такое смелости. Да у него не хватило смелости толково соврать даже тетушке Белле, когда это идиотское трио оказалось в Малфой-мэноре. И отец… Драко уверен – у отца смелости не хватило бы тоже. В результате именно мать – та, кто спас их семью. Еще там вновь будет зазнайка Грейнджер. Сейчас Драко даже представить себе не может, как переживал бы из-за того, что какая-то грязнокровка – надо бы отучить себя говорить это слово даже мысленно – лучше него по всем предметам. И… И Уизли. Там будет Уизли. Уизли, брат которого погиб из-за Руквуда. Руквуда, который вечно ошивался в Малфой-мэноре и был приятелем отца. Руквуда, которому Драко жал руку – и когда-то, будучи еще мелким, считал это чуть не честью. Руквуда… который все еще на свободе. И почему-то именно мысль о встрече с Уизли пугает Драко сильнее всего. Пугает мысль о том, чтобы просто в глаза ему посмотреть – пугает мысль о том, что именно он в этих глазах увидит. Несмотря на все, через что семье Драко не пришлось пройти – его отец и мать, самые дорогие ему люди, живы. На свободе. В безопасности. Даже все еще при деньгах – пусть и не в чести у магического мира. А вот брат Уизли умер у него на глазах. Так же, как Крэбб умер на глазах у Драко – но Крэбб все же не был его семьей. И… Да. Драко не хочет видеть глаз Уизли. Впрочем, он не думает, что в принципе станет хоть кому-либо в Хогвартсе смотреть в глаза. Держать подбородок гордо вздернутым Драко уже отвык – теперь надо бы еще привыкнуть смотреть только в пол, чтобы ни с кем взглядом не встретиться, но при этом никуда не врезаться. Это не должно быть так уж сложно.

***

Ведь не должно же, правда?

***

И вот Драко наконец вновь переступает порог Хогвартса. Порог места, которое, несмотря на все многочисленные «но» – все же был ему вторым домом. Который и сейчас домом остается в куда большей степени, чем Малфой-мэнор, где у Драко не получается даже спать нормально. Где, когда он попросту отключается от усталости – то тут же просыпается из-за кошмаров. Летом, сразу после суда, отец впервые заговорил о том, чтобы Малфой-мэнор продать. И Драко не нашел в себе никакого сопротивления этой мысли. Испытал легкий стыд из-за того, какое облегчение она принесла. И он не уверен, что в Хогвартсе будет лучше – но здесь хотя бы в стены не впитался смех тетушки Беллы и за каждым углом не будут преследовать змеиные глаза Темного лорда. Ну, или Драко жалко надеется, что не будут. И часть его ждет, что Хогвартс встретит его той наполовину развалиной, которой он стал после Пожирателей и Темного лорда – но замок оказывается ровно таким, каким Драко запомнил его за предшествующие последнему году шесть лет. Можно было бы даже сделать вид, что никакой Битвы, никакого последнего года не было… Да только как-то не выходит. Призраки в собственной голове мешают это сделать. Хотя, стоит признать, Макгонагалл – теперь уже директор Макгонагалл, надо привыкать – проделала впечатляющую работу, восстановив настолько огромный, пропитанный магией замок за несколько месяцев. А на распределении в Большом зале Драко сидит, ткнувшись носом в тарелку, стараясь поменьше смотреть по сторонам и едва слыша окружающий мир за гулом в собственных ушах. Ему кажется – его до костей прожигает чужими взглядами. Прожигает чужим презрением и ненавистью. Прожигает… Драко бросает лишь один взгляд вскользь в сторону гриффиндорского стола – да, они там. Темная и патлатая макушка Поттера. Неуправляемая грива Грейнджер. И, конечно же. Уизли. Типично-рыжие волосы Уизли, от которых слепит. Больше Драко не рискует взгляд поднять и, как только Макгонагалл объявляет, что ужин окончен – тут же вскакивает с места, едва ли закинув хоть что-то в рот.

***

А потом начинается учебный год – и Драко все ждет. Ждет, пока ему в спину прилетит какое-то проклятие. Ждет едких, полных ненависти комментариев в свой адрес. Ждет. Ждет.

***

Ничего из этого он так и не дожидается.

***

Никому, кажется, вовсе нет до Драко дела – все слишком заняты собственными делами. Все слишком заняты зализыванием собственных ран, чтобы обращать внимание на раны Драко – и садистски тыкать в них пальцем. И Драко разрешает себе немного выдохнуть с облегчением, на сотую долю расслабиться – но все еще остается напряженным и настороженным. Тем более, что он здесь совершенно один. Никто из его слизеринских… приятелей – друзьями их все же назвать сложно – не рискнул вернуться в Хогвартс. С Гойлом не общался Драко с самой Битвы – несколько раз порывался написать ему, но не смог. Струсил. Всегда был трусом. Нет здесь и Забини с Буллстроут, нет Паркинсон – ее восторженно-щенячье поклонение всегда неплохо чесало Драко эго, и только сейчас он понимает, каким мудаком по отношению к ней был. Единственные, кто вернулись – это сестры Гринграсс. Ну, Астории в любом случае официально учиться еще год – но вернулась и Дафна, на дополнительный курс. Впрочем, семейству Гринграсс удалось остаться в стороне от этой войны – им ничего не грозит. А Драко никогда с ними, в том числе и с однокурсницей Дафной, особенно не общался. Не планирует начинать и сейчас. Держаться от всего и вся особняком, кое-как пережить этот год, получить свои ЖАБА и устроиться после ну хоть куда-нибудь – вот и весь его план. Главное – с курса не сбиваться.

***

Впрочем, курс сбивается сам. Вне зависимости от планов Драко. Хотя какие там, к дементору, у него планы?

***

И вот вдруг позади остается уже целый месяц учебы – и выясняется, что в Хогвартсе действительно чуточку проще, чем дома. Здесь нет осунувшегося, посеревшего лица отца. Нет пустых глаз матери. Драко любит их – любит куда больше, чем себя, как выяснилось; потому что себя он любить за последний год окончательно разучился. Не за что. Но видеть их больно. Сложно. И, возможно, часть Драко в Хогвартс от них трусливо сбежала. Но также в Хогвартсе нет и множества ужасов, которыми пропитался родной дом – хотя, безусловно, здесь хватало собственных ужасов. Но также здесь, даже в самые худшие моменты, Драко было, куда сбежать. На Астрономическую башню. К Черному озеру. В Хогвартсе хватает потаенных мест, готовых стать укрытием. То же самое Драко делает и сейчас. Да, до него нет никому дела – но все равно не отпускает ощущение, что на него вечно кто-то пялится, что за ним вечно наблюдают, ждут его прокола; как ждали и наблюдали все время в тот, последний год. Ощущение это не отпускает и в слизеринской гостиной – может быть, в каком-то смысле становится даже сильнее – поэтому Драко предпочитает не оставаться даже там. Иногда он уходит в свою спальню – но и в ее стенах не может оставаться надолго. Теперь вся эта комната принадлежит ему одному, и Драко не особенно понимает, почему спит там же, где и все семь лет до этого; какого черта ему нужно делить пространство с другими пустыми кроватями, почему ему не выделили другую, а сюда не поселили новых первокурсников… Но, тем не менее. Вот – кровать Гойла. Забини. Нотта. Крэбба. Дела со сном в Хогвартсе обстоят ненамного лучше – но вот кошмары слегка изменились. Например, частым стал тот, где на кровати Крэбба садится его обгоревший, уродливый труп, поворачивает к Драко голову, смотрит пустыми глазницами и спрашивает: – За что? Так что, да, в собственной спальне он тоже не особо частый гость.

***

Он нигде не особо частый гость, если уж честно. Потому что нигде его не ждут. Нигде он не нужен.

***

Вот и в этот день Драко решает, что предпочтет сделать домашнее задание где-нибудь еще – и отправляется на Астрономическую башню. Никаких занятий там сейчас быть не должно – и, да, он все еще помнит, что туда нельзя ходить без преподавателя даже до отбоя… Но ему плевать. Башня была его самым надежным укрытием в последний год – башня становится им сейчас. Так что Драко хватает книжки, конспекты – и идет именно туда. Сейчас – начало октября, еще не особенно холодно, но он все же надевает теплую мантию с согревающими чарами на ней. Мозг довольно неплохо удается загрузить эссе по зельеварению – и отвлечься на него. Поэтому к тому времени, когда Драко поднимает взгляд – он понимает, что уже довольно поздно. А от эссе его отвлек как раз тот факт, что глазам перестало хватать света. Выясняется, что солнце уже валится за горизонт. Пока Драко размышляет, что ему делать дальше – уходить с башни не особенно хочется, но и заканчивать эссе под люмосом как-то слишком, – слышится скрип двери. За все то время, что он на Астрономической башне провел, никто ни разу не заставал его здесь – так что от неожиданности Драко жалко, постыдно дергается. Вскакивает на ноги, инстинктивно потянувшись к палочке. И каменеет, когда встречается взглядом с пронзительными голубыми глазами. Глазами, которых старательно избегал весь гребаный последний месяц. Он много что ожидал в этих глазах увидеть. Боль. Ярость. Гнев. Ненависть. Разруху сродни той, которую ощущает сам. Но точно не ожидал увидеть там холод. Абсолютный, непроницаемый, вековой холод, который острыми льдистыми сколами вспарывает Драко глотку – и ему вдруг, несмотря на плотную, подпитанную чарами мантию и достаточно теплый вечер, становится холодно. Это же Уизли. Драко видел его смеющимся. Улыбающимся. Яростным. Злым. Обиженным. Каким угодно – но всегда наполненным эмоциями и этим их идиотским гриффиндорским огнем. Но никогда – холодным. Это почему-то кажется фундаментально неправильным. Будто солнце вдруг решило взойти на западе – и Мордред знает, что теперь с этим фактом делать. В абсолютной тишине они смотрят друг на друга секунду. Другую. А потом Драко моргает – и резко отводит взгляд, наконец придя в себя. Наклоняется и принимается спешно заталкивать в сумку вещи как попало, не обращая внимание на мнущиеся пергаменты и лишь краем сознания понимая, что совсем забыл о волшебной палочке и о том, что можно было одним ее движением все свои вещи собрать. Дерьмо. Перекинув сумку через плечо и опустив голову, Драко пытается проскользнуть мимо Уизли в дверной проход – собственно, выбор был сделан за Драко. Пора уходить. И чем быстрее – тем лучше. Но сам Уизли вдруг резко вскидывает руку, упираясь ею в стену рядом с дверью – и тем самым блокируя Драко проход. – Куда? – спрашивает Уизли резким голосом, таким же холодным, как и его глаза; не успевает Драко, оторопело глядящий ему куда-то в плечо, сообразить, что ответить – не успевает даже мозги свои в кучу собрать, как Уизли уже продолжает с ледяной насмешкой: – Разве ты не должен сейчас сказать, что пришел сюда первым и это мне нужно свалить, а? Драко скрипит зубами. Чтоб его. Когда-то, будучи еще мелким, самовлюбленным – и ни лукотруса не понимающим в этой жизни засранцем, – он бы после такого набросился бы на Уизли в ответ. Прошелся бы Хогвартс-экспрессом по его семье – да на полном ходу. По поношенной одежде, по толстой мамаше – Драко чуть не морщится, вспоминая, что, действительно, даже последнее из списка бывало. Ну. Сейчас он может понять, почему его мало кто был способен выносить – только те, кто от этого получал для себя какую-то выгоду. Тем более Драко может понять, почему его не выносят сейчас. – Дай пройти, Уизли, – в конце концов, лишь просит он, стискивая челюсть и продолжая глупо в плечо напротив пялиться. Получается тихо. Получается жалко. Ну и плевать – Драко только выбраться бы отсюда. Плевать ему, что там Уизли о нем думает. На все плевать. Им сейчас разойтись – и больше никогда взглядами не встречаться. И чтобы Драко больше холодом Уизли до костей не прошибало – и собственного внутреннего дерьма хватает, чтобы еще с чужим сталкиваться. – А ты чего на меня не смотришь, Малфой? – произносит вдруг Уизли, напрочь проигнорировав предыдущие слова Драко и продолжая дорогу ему преграждать. – Что, брезгуешь? Предатель крови и дальше по списку? Или… – на секунду Уизли замолкает – а когда заговаривает вновь, Драко, кажется, может услышать в его голосе ухмылку, которую скорее ожидал бы от самого себя. – Или стыдно тебе смотреть? Слова попадают настолько точечно и настолько в цель, что Драко опять непроизвольно дергается. Но тут же поджимает губы – и, прежде чем успевает себя остановить, из чистого упрямства поднимает взгляд. Из тупого, иррационального желания доказать, что Уизли не прав – даже если он, Мордред побери, правее некуда. А в глазах Уизли. Где-то там, в разломах холода. Наконец все же появляется ярость. Вот только и ярость эта не похожа на ту, которую Драко помнит – Уизли всегда злился бестолково и искренне, со всей своей отдачей, что часто его подводило, не давая думать своими полтора извилинами. Но сейчас его ярость темная. Мрачная. Такая, что Драко непроизвольно сглатывает и по коже его едва уловимо пробегают неприятные мурашки. – А ты чего прицепился ко мне, Уизли? – все же парирует Драко, ощущая, как сорвавшееся с ритма сердце начинает судорожно и рвано биться в кадык. – Что, бросил на произвол судьбы своих драгоценных Поттера и Грейнджер? Всегда знал, что друг из тебя паскудный. Драко не очень понимает, в чем дело – но на последних словах Уизли вдруг тоже дергается. Даже чуть отступает назад. На секунду-другую в его глазах, там, где только что был холод и разломы мрачной ярости – остается только боль и вина. Их смесь – и их концентрат, которым, Драко уверен, можно было бы убивать, если только вывести из этого концентрата формулу и воплотить в каком-нибудь зелье. Что? Что Драко такого сказал? Он ведь даже не старался – так, ляпнул первую пришедшую в голову чушь, которая, очевидно, к реальности мало отношения имеет. Драко только один раз и помнит, когда Поттера и Уизли порознь видел – на четвертом курсе, в начале Турнира, когда Поттера, этого самодовольного выскочку, палец о палец не ударившего, выбрали чемпионом. А остальное время – они же друг от друга не отлипали. Но Уизли уже берет себя в руки. Боль и вина уходят – холод возвращается. Только ярость его теперь перевешивает, начинает гуще из разломов сочиться, когда Уизли вдруг принимается на Драко напирать; тот сглатывает с силой и едва удерживается от того, чтобы самому отступить. – Подозрительно, Малфой, – выплевывает зло Уизли. – Сидишь тут один. Делаешь что-то… Опять каких-нибудь своих дружков в Хогвартс провести хочешь? Из тех, которые еще остались, а? Драко прошибает. Навылет. Он шумно втягивает носом воздух. Судя по тому, как Уизли это говорит – все еще холодно, яростно, но без настоящего, серьезного подозрения, – цель этих слов ударить, но не уличить. И, ну, что ж – бьет в цель. Каждая их реплика сейчас направлена на то, чтобы ударить – но у Уизли, очевидно, получается куда лучше. А Драко вот всю хватку растерял. Мимолетно он задумывается – а Уизли-то, кажется, прижился бы на Слизерине, если бы продолжил в том же духе. Затем сознание Драко цепляется за сами слова – и он вдруг вспоминает. Вспоминает, что, так-то, косвенно причастен не только к смерти одного из братьев Уизли. Но и к тому, что покалечили другого. Как его зовут, Драко не помнит – но, кажется, это самый старший. Зато помнит, как споткнулся о чье-то тело, пока бежал той проклятой ночью на эту самую башню – тогда он принял тело за труп. Потом узнал о брате Уизли, которого поцарапал Грейбек – случайно подслушал разговор других Пожирателей, которые обсуждали это между собой; уже не помнит даже, чей именно разговор – и догадался, кем был тот «труп». По крайней мере, Драко кажется, он припоминает отблеск рыжего в темноте. И, вроде бы, той ночью трупов среди Уизли не прибавилось – значит, это должен был быть он. А Драко… Драко споткнулся, перешагнул, побежал дальше, желая лишь выполнить поручение Темного лорда – которое выполнить был неспособен – и тем самым спасти свою шкуру. Плевать ему было тогда на того, кто под ноги попался. Плевать ему сейчас. Но… Если к смерти близнеца Драко все же не причастен – Фред или Джордж? – то о другом брате Уизли такого не скажешь. Это ведь Драко впустил тогда Пожирателей. Да, он не приглашал Грейбека, никогда не хотел видеть его здесь; ненавидел каждую секунду, когда тот оказывался в Малфой-мэноре. Но мнение Драко никто и не спрашивал. А проход все же открыл он. Целый год потратил на то, чтобы это сделать. А значит, пусть и косвенно – но случившееся с братом Уизли его вина. Да, оборотнем тот не стал – тогда все же было не полнолуние, – но едва ли эта встреча с Грейбеком закончилась без последствий. И вдруг Драко испытывает странное, иррациональное желание объясниться. Оправдаться. Сказать вот это – он не хотел. Он не приглашал сюда Грейбека. Эта тварь у него самого всегда вызывала отвращение – и страх. Идиотский страх. Глядя на Грейбека, Драко всегда против воли вспоминал Люпина – пусть потасканного, в изодранной мантии, с вечными синяками под глазами. Но – всегда вежливого. Спокойного. Уравновешенного. Драко испытал отвращение и ужас, когда узнал, что у них целый год преподавал оборотень. Но после, когда он познакомился с Грейбеком… То понял, чем отличается тварь от оборотня. Потому что в Люпине, как бы Драко к нему ни относился, он никогда не заподозрил бы оборотня – никогда. Он был до тошноты обычным. Нормальным. И Грейбек – абсолютная его противоположность. А у Уизли в это время глаза уже совсем не голубые. Они грозовые. Темные. Еще немного – кажется, на Драко обрушится их буря. Да, точно. Не нужны Уизли его оправдания – даже в собственных ушах Драко они звучат жалко, никчемно, фальшиво. Просто попытка обелить самого себя в собственных же глазах – а то в ненависти к себе скоро утопит. И Драко вдруг понимает. Понимает эту ярость в глазах Уизли. Понимает холод. Когда отца посадили в тюрьму – Драко хотелось отомстить. Хоть кому-нибудь – Поттеру, Дамблдору, всему магическому миру. И он радостно побежал метку получать. Думал – привилегия. Думал – его выделили. Думал – теперь он всем покажет. Безмозглый идиот. Вот и Уизли наверняка мстить за брата хочется, а не просиживать мантию в этой треклятой, чтоб ее, школе. А тут под боком – только Драко. Который Уизли и не волновал, пока нос к носу не столкнулись – а как столкнулись, так Уизли и зацепился за него. Так и нашел, на кого свою злость выплеснуть. Злость, которая, вероятно, весь этот месяц здесь, взаперти, в нем и копилась. Ну, что ж. Ладно. Драко тоже есть, что выплеснуть. Раз уж на то пошло – пусть так. И Драко ухмыляется – той улыбочкой богатенького избалованного мудака, которая когда-то сидела на нем, как влитая; а теперь ощущается, как старая обувь – пятку жмет, пальцы натирает. Но Драко все же – ухмыляется. И тянет манерным, полузабытым голосом: – А что, Уизли? Все еще многовато братьев, прокормить не на что? Хочешь, чтобы я помог сократить их число? Так мог просто попро… В следующую секунду, не успевает Драко договорить – на его шее уже смыкаются сильные, длинные пальцы, вздергивая так, что он поднимается на носочки и хватается обеими ладонями за бицепс удерживающей его руки. И. Вот. Теперь глаза Уизли – одна только ярость. Сплошная. Концентрированная. Мрачная и темная. Ярость, смешанная – наконец-то – с ненавистью, которой Драко целый месяц ждал, пока его кормили сплошь равнодушием. – Не смей… – рычит глухо Уизли, так, что Драко этим рычанием пробирает до позвонков. Но при этом хватка на горле Драко – крепкая, стальная – все еще позволяет ему дышать. Да, позже на шее наверняка проявятся следы – но, тем не менее, даже сейчас Уизли все еще контролирует себя достаточно, чтобы Драко не душить. Это почему-то только сильнее выводит Драко из себя. Будит в нем самом ответную злость. Бешенство. Что, он, Драко, недостаточно достойная мишень для Уизли? Настолько недостаточно, что целый месяц Уизли легко его существование игнорировал – и даже теперь, на это существование внимание обратив, не считает его достойным по меньшей мере того, чтобы вылить на него всю свою злость? И вдруг Драко хочется довести Уизли до края. До того края, где пальцы все-таки сожмутся на горле Драко летальной хваткой. До того края, где Уизли, возможно, просто швырнет его за пределы это башни – отправит по той же траектории, по которой летел больше года назад Дамблдор. Забавно. Наверное, эта башня должна была стать самым ненавистным местом для Драко – с учетом того, что именно в этой точке начался настоящий, его личный ад. Ад, о котором он не имел никакого представления; к которому сам свою жизнь привел. Вот только, помимо прочего – здесь же, на этой самой башне, Драко также был ближе всего в своей долбаной жизни к тому, чтобы сделать правильный выбор. Сдохнуть на этой же башне? Ха. Символично. – Что, Уизли? – хрипит Драко, выплевывая слова сквозь крепкую хватку и заставляя себя кое-как, криво ухмыляться дальше. – Это максимум, на которой ты способен? Даже по-маггловски придушить одного Пожирателя-неудачника не в состоянии? Кажется, весь их сегодняшний диалог – это поток вопросов без ответов, которые они швыряют друг в друга, как бомбардо. Но подрывает только что-то внутри. Драко надеется – вот этот подорвет окончательно. Надеется, Уизли сейчас окончательно крышу снесет… Но, кажется, хватку Драко все же потерял, потому что Уизли моргает – а в следующую секунду его пальцы на шее Драко разжимаются. Глаза Уизли – огромные, чернющие, зрачки сожрали радужку. Взгляд прикован к шее Драко и к собственным пальцам Уизли – не сжимающим, но все еще обхватывающим. И там, в этих глазах – не холод. Не ярость. Там что-то темное. Почти любопытное. Будто Уизли понять пытается, что это сейчас произошло – и отчего-то не может. Но потом его взгляд поднимается. Встречается с глазами Драко. И Драко, жадно воздух глотающий, едва удерживающийся от того, чтобы закашляться – прикипает к прорвам черных радужек Уизли. Что-то давит. На плечи наваливается. Они опять друг на друга просто смотрят – только теперь между ними расстояние меньше фута, и Уизли тоже отчего-то тяжело дышит, и пальцы его – все еще на шее Драко, и вдруг… Вдруг. Эти самые пальцы. Которые только что сжимали, почти душили – едва уловимо, эфемерно проводят по коже. Движение осторожное. Почти ласкающее. Почти извиняющееся. Будто пальцы Уизли, разрешения на это не спрашивая – сами пытаются попросить прощения за то, что натворили. Драко сглатывает. Горло саднит. По спине стекает что-то мурашечное и жаркое – но почему-то не ощущающееся неприятным. Сердце тяжело бухает в грудной клетке. Что-то накаляется. Электризуется. Как предгрозовой воздух, набивающийся в легкие. Взгляд Драко против воли опускается на губы Уизли – тонкие, бледные. И вдруг Драко хочется их укусить, чтобы раскраснелись, чтобы до крови; чтобы проверить, есть ли в них еще жизнь – есть ли жизнь еще в Уизли. Это иррациональный. Бессмысленный. Неконтролируемый порыв. И Драко уже подается вперед… …когда пальцы исчезают с его шеи. Уизли отшатывается. Отступает на шаг. На еще один. Что-то трещит – снаружи, внутри. Момент лопается. Что-то предгрозовое растворяется в воздухе, схлопываясь в ничто. Драко моргает, пытаясь вернуться в реальность – а Уизли в это время смотрит на собственную руку, только что шею Драко сжимавшую. И теперь его взгляд – ужас. Секунда. Другая. Уизли разворачивается на сто восемьдесят и, на Драко больше не глядя, спешным шагом уходит из башни, захлопывая за собой дверь. Драко рушится на колени. Обхватывает ладонями шею. Запрокидывает голову и начинает истерично, сипло хохотать.

***

Какого боггарта это только что было?

***

А на следующее утро шея Драко – беспорядочный пиздец, изрисованный гематомами в форме чужих пальцев. Он морщится. Думает о том, чтобы замаскировать чарами – но потом просто наматывает шарф. Залечивать их ему почему-то совсем не хочется. Впрочем, Драко никогда и не был хорош в целительных чарах – а у медсестры наверняка возникнут ненужные вопросы. Да, она вроде бы никогда не была болтливой – но лучше без этого. Когда Драко входит в Большой зал во время завтрака – Уизли не смотрит на него. Ничего нового. Уизли не смотрит на него и во время их совместных уроков. Во время обеда. Когда Драко замечает его в библиотеке – тоже не смотрит. Опять же – ничего нового. Проблема вот в чем. Сам Драко теперь на него как раз смотрит. Непроизвольно ищет взглядом, в какое бы помещение ни зашел. Непроизвольно тянется рукой к шее, когда находит – и чуть надавливает, ощущая легкую боль. А Уизли в это время вполне успешно продолжает его игнорировать. И разве так поступают бравые гриффиндорцы? Разве не должен был Уизли уже примчаться извиняться за ту хуйню, которую сделал – даже если Драко на эту хуйню вполне осознанно напросился? Ну, или не должен ли хотя бы прийти и добить – из гриффиндорской жалости, например? Но – нет. Уизли игнорирует. Драко пожимает плечами – ну и Мордред с ним. Наверняка он сам тоже скоро перестанет Уизли взглядом искать – это так, остаточный рефлекс. Или что-то вроде.

***

Проблема в том, что Драко искать не перестает.

***

Проходит день.

***

Другой.

***

Драко начинает злиться. Потому что у него появляется какая-то фиксация на Уизли. Потому что чужие следы на шее постепенно перестают ныть – и Драко… почему-то облегчения не испытывает. А Уизли тем временем – живет себе дальше, и Драко это бесит все сильнее и сильнее с каждым днем. Он предпринимает попытки застать Уизли где-нибудь одного, чтобы вокруг них не было никого, как и тогда, на Астрономической башне – но попытки эти ни к чему не приводят. Рядом с ними всегда кто-то есть. Всегда. А Уизли всегда ведет себя так, будто Драко на орбите его планеты вовсе не существует – еще какую-то неделю назад это целиком и полностью устраивало бы. Но сейчас Драко злится. Злится. Злится. И однажды, идя по относительно безлюдному коридору – он видит идущего навстречу Уизли. Который лишь вскользь мажет по нему взглядом, как по пустому месту. По очередному долбаному гобелену. Драко кажется – в нем что-то вспыхивает. Ало. Ярко. Сжигающе. В несколько шагов сократив расстояние между ними – Драко хватает Уизли за запястье и тащит его за собой; заталкивает в ближайший пустынный класс. И он понимает – единственная причина, почему это вообще удалось, заключается в том, что Уизли явно настолько охуел от такой наглости и от такого поворота, что даже не сопротивлялся. Так-то Уизли сильнее его – худощавый, но крепкий и высокий; да и руки у него сильные, Драко вот недавно лично убедился. А еще ему, далеко не низкому, приходится на Уизли смотреть, чуть приподняв подбородок – что само по себе изрядно бесит. И какое-то другое чувство также вызывает. Чувство, о котором Драко думать точно не будет. – Какого хера, Малфой? – когда дверь за ними захлопывается, наконец спрашивает Уизли, немного вроде бы пришедший в себя. Драко хмыкает. Как своевременно. – Кажется, мы с тобой не закончили один разговор, – опять ухмыляется он этой, когда-то родной – сейчас совершенно чуждой ухмылкой, и видит, как глаза Уизли сужаются. Сейчас они немного теплее, чем тогда, на башне – но с каждой секундой, что Уизли смотрит на Драко, становятся все холоднее. И холоднее. И холоднее. Глаза – все холоднее, но хоть каким-то ответом Уизли не удостаивает Драко. Даже парой слов. Даже подобием рыка. Вместо этого Уизли только разворачивается – и делает шаг к двери с явным намерением уйти. Вот уж нет. Какой-то жалкий предатель крови не будет отмахиваться от Драко, будто тот особо всего лишь мерзкая грязь на его… Стоп. Нельзя так – тормозит себя Драко. Именно из-за такого дерьма, из-за такого уродливого мышления, он и оказался на самом дне – или пока не на самом? Или можно еще ниже? Видимо, все-таки можно – и еще на один уровень Драко падает здесь и сейчас, когда в этот раз уже сам не позволяет Уизли уйти. Когда приваливается плечом к двери. Взгляд Уизли – холодный, пасмурный – наконец обращается к нему, и Драко вздергивает бровь. Перебирает в своей голове фразы, подыскивая ту, которая с наибольшей вероятностью Уизли взбесит. Драко не понимает, почему ему так важно Уизли взбесить. Не желает этого понимать. Но он так и не успевает подходящую фразу подобрать, когда взгляд Уизли вдруг скользит ниже. Ниже. Останавливается в районе шеи Драко. Хмурая складка между рыжих бровей становится глубже, а затем Уизли, будто в трансе, будто сам не особенно осознает, что делает – поднимает руку. Тянется вперед, к Драко. И тут же одним резким, быстрым движением сдергивает с его шеи шарф. Пока тот опускается на пол перед Драко серебрящейся тканью – изо рта Уизли вырывается шумный выдох. Взгляд его меняется. Разламывается. В радужках оседает что-то тревожное и похожее то ли на ужас, то ли на… вину? Ну нет. Это ерунда. С чего бы Уизли вину перед Драко испытывать? Тут может быть разве что сожаление – по понятным причинам. Потому что начатое не закончил. Хах. Он хватает руку Уизли, так и зависшую нелепо в воздухе между ними. Тянет ее к своей шее. Сам же Уизли, по какой-то причине, не сопротивляется – только взгляд его еще сильнее наливается вот этим, тревожным, будто-бы-виноватым. Нет уж, так не пойдет. Это не то, что Драко нужно. Не то, чего Драко хочет. Хотя он и сам не особенно осознает, а чего, собственно, хочет. Поэтому Драко просто позволяет инстинктам управлять собой. Прижимает ладонь Уизли подушечками пальцев к тем местам на шее, где виднеются следы – да, он эти следы наизусть помнит. Слишком часто за последние дни на них смотрел. Слишком часто их касался. В привычку уже вошло рассеянно водить по шее пальцами, иногда слегка надавливая. Даже через шарф. Это странным образом… будто бы заземляло. Возвращало в реальность. Будто бы отодвигало неизменно жрущее изнутри чувство вины пусть не на задний план – но немного дальше, глубже, давая возможность сосредоточиться на чем-то еще. Но сейчас гематомы уже начали постепенно сходить. Начали расплываться остатки боли. Начали растворяться следы. Дави – не дави, а уже почти ничего не ощущается. И теперь Драко здесь. В пустынном кабинете. С Уизли напротив, которого сам же сюда затащил. Прижимает его пальцы к собственной шее. Прижимает сильнее. Грубее. Что ему нужно от Уизли? Что ему… – Неужели, не хочешь закончить начатое? – озвучивает Драко собственные недавние мысли – и ухмыляется. Ухмыляется. И ощущается это уже не ухмылкой богатенького избалованного мудака – это ощущается оскалом окончательно рехнувшегося. Глаза Уизли отрываются от шеи Драко, от собственных пальцев на ней. Прикипают к глазам Драко. – Ты больной, Малфой, – хрипит Уизли, и радужки его – все тревожнее. Все пасмурнее. А Драко… Драко думает, что Уизли, пожалуй, прав. Если учесть, что именно Драко собирается сейчас сделать. Но его не устраивает вот это, почти-виноватое дерьмо в глазах Уизли – нахрен. Ему нужно другое. Ему нужно то, что тогда, на Астрономической башне видел. Нужно мрачное, темное, яростное. Нужно то, что в глотку Драко вцепилось и оставило на нем следы. Поэтому он отпускает руку Уизли, подается вперед – и делает то, что еще тогда, на башне в голове промелькнуло; что еще тогда, на башне сделать хотел. Хотел же, чтоб его. Так что Драко кусает бледные, плотно сжатые губы Уизли. Да. Точно. Кажется, чисто технически это называется «поцелуй». И он ждет, что Уизли тут же взбесится. Что тут же разгонится от нуля – до тысячи по шкале ярости. Что тут же оттолкнет. Врежет. Что тут же пальцы свои на шее Драко сомкнет – и следы заново нарисует. Из Драко – хуевый холст, так пусть Уизли побудет его хуевым художником. Посмеяться бы – вот только как-то не до смеха. Драко ждет. На секунду-другую Уизли замирает. А затем отвечает – но совсем не так, как Драко ожидал. Потому что Уизли вдруг… целует его в ответ. Целует грубо. Целует яростно. Целует, ответно губы кусая. Подается вперед, заставляя Драко отступить на шаг. На еще один. Так до тех пор, пока он не упирается спиной в стену. А Уизли продолжает напирать. И Драко не видит сейчас его глаз – потому что собственные в какой-то момент закрылись. Но он ощущает это. Ощущает ту ярость, с башни, но теперь – в губах Уизли. В пальцах Уизли, которые вместо шеи нацелились теперь на бедра и вжимаются в них крепко. До боли. До следов, которые наверняка после останутся. Драко вдруг слышит какой-то жалкий, нуждающийся, сломленный и хнычущий звук – и не сразу осознает, что тот вырывается из его собственного горла. А затем Драко вдруг осознает, что сам всем телом подается вперед, вжимаясь в Уизли – ближе, теснее. А затем Драко вдруг осознает, что его пальцы уже путаются у Уизли в волосах. А затем… Затем Драко пропадает. Падает. Но – как ни парадоксально – руки Уизли продолжают его держать, не давая разбиться. Это беспорядочно. Грубо. Грязно. И Драко не отлавливает тот момент, когда язык Уизли оказывается у него во рту – но не то чтобы он хоть сколько-то против. И, Мерлин и Моргана, где только Уизли такому научился? Уж точно не с Грейнджер – та наверняка может разве что лежа бревном с раздвинутыми ногами и при выключенном свете. Синие чулки, конечно, иногда бывают полны сюрпризов – но это точно не про Грейнджер. А. Ну да. Как минимум была еще Браун. Эта уж точно на синий чулок не похожа. Впрочем, сейчас совершенно не подходящий момент, чтобы о девках Уизли думать. Только не тогда, когда язык Уизли – глубоко в глотке Драко. Когда пальцы Уизли забираются ему под мантию. Когда Драко бесконтрольно трется пахом о его пах – и осознает, что не у одного него уже крепко стоит. Так что Драко тянется рукой, тоже распахивает полы мантии Уизли, сквозь брюки сжимает его член. Ожидает, что вот это уже будет для Уизли слишком, что вот сейчас по роже точно прилетит… Но вместо этого Уизли только целует жестче и толкается бедрами в руку Драко. Блядь. Явно не та последовательность событий, которой Драко ждал. Вот только он абсолютно точно не жалуется. Жаловаться хочется еще меньше, когда губы Уизли вдруг соскальзывают на линию челюсти, на горло. Когда зубы вдруг грубо, сильно впиваются в кожу Драко на сгибе шеи и плеча – Драко открытым ртом жадно хватает воздух. От такого определенно останется след. Ладно. Этот вариант тоже неплох. Ладонь Драко тем временем забирается Уизли в брюки. Достает его член, приятно и весомо ложащийся в ладонь. Получается слишком сухо – Драко плюет на ладонь и возвращает ее обратно. На секунду-другую Уизли перестает терзать его шею, утыкается лбом Драко куда-то в висок и тяжело дышит. Если бы не то, как жар его дыхания приятно оседает в районе уха и заставляет что-то приятно-горячее сбежать по позвонкам – Драко, может жаловаться все же начал бы. Он тут что, один должен всю работу выполнять?! На деле Драко уже даже успевает смириться с мыслью о том, что, кажется, уйдет отсюда со стояком – и разбираться с ним будет потом в одиночестве спальни. Но Уизли довольно быстро приходит в себя. Тоже включается в процесс. И вот Драко уже чувствует его ладонь на своем члене – грубую, мозолистую. Изо рта опять вырывается этот постыдный звук – но Драко совершенно плевать. А затем Уизли вдруг упирается лбом в его лоб. И Драко наконец видит его глаза. Яростные, мрачные, полубезумные глаза, где бесы скалятся, где жажда пляшет. Драко хочется расхохотаться. Вот вам и примерный гриффиндорский мальчик. Вот вам и герой войны. Впрочем, Драко кажется – невозможно войну выиграть, не рехнувшись хоть немного, на какой бы стороне ни сражался. Это просто так не работает. А Уизли опять целует его – грубо, жадно. С привкусом крови. А Уизли подается бедрами вперед – так, что они соприкасаются членами. Драко понятливо убирает ладонь, цепляется пальцами за плечи Уизли, царапает ногтями ему заднюю сторону шеи – с такой силой, чтобы под ними потом наверняка обнаружится запекшаяся кровь. Уизли же обхватывает оба их члена своей широкой, мозолистой ладонью. И принимается дрочить, опять переключаясь на шею Драко, превращая ее в будущее багровое месиво. И хорошо. На какое-то время этого Драко должно хватить. А потом Драко запрокидывает голову и глотает ртом воздух, подаваясь бедрами навстречу руке Уизли, продолжая царапать его шею и грубо тянуть за рыжие волосы. А потом Драко кончает. Кончает с хрипом – беспомощным, сорванным. Жалким – ну и ладно, ну и плевать. Плевать и на то, что кончил первым. Впрочем, Уизли лишь ненадолго от него отстает. Еще несколько движений ладонью – и он шумно выдыхает куда-то в шею Драко. На некоторое время они застывают, тяжело дышащие, потные, довольно мерзкие. Но вот Уизли наконец отстраняется, а Драко опускает взгляд – и морщится. Вытаскивает волшебную палочку, короткий взмах – он очищает себя. Только себя. Уизли, у которого сперма на руке так и остается – бросает раздраженный взгляд. Драко ухмыляется. Да, он мудак. Для кого это новость вообще. Тоже достав палочку, Уизли быстро очищает и себя, застегивает брюки, а затем… А затем, на Драко даже не оглянувшись – выходит из кабинета. Драко, все еще стоящий, привалившись к стене, вдруг ощущает, как эйфория от всего случившегося медленно растворяется. На ее месте появляется что-то неприятное. Тошнотворное. Драко хмурится. Скрипит зубами. И, выждав несколько минут, выходит следом – чтобы не видеть чертову спину Уизли. Чтобы не видеть, как Уизли уходит от него. Уходит. Уходит.

***

Чтобы не думать о том, а почему это вообще его задевает. Вид гребаной спины уходящего от него Уизли.

***

И, нет, Драко не настолько жалкий, чтобы приняться за Уизли бегать. И, нет, Драко не настолько жалкий, чтобы начать умолять его о повторении. И, нет, Драко не… Да блядь. Он не умоляет и не бегает. Он, во имя Мордреда, отлично держится, пока его багровая шея вновь медленно становится идеально белой, без единого изъяна – хотя, на взгляд Драко, напротив, происходит это раздражающе быстро. И он не смотрит на Уизли слишком уж часто. И он не ищет Уизли больше взглядом. И он в полном порядке, моргановы лукотрусы. А если, пока Драко пытается сосредоточиться на эссе по трансфигурации – он слишком часто дергает коленом, или слишком сильно сжимает шею, или больше стучит пером по пергаменту, чем пишет. Так это просто привычки, к Уизли не имеющие абсолютно никакого отношения.

***

И вообще. В этот раз именно Уизли – тот, кто подходит первым. Это можно было бы засчитать за победу – если бы они соревновались. Но они не соревнуются. И Драко плевать. Конечно же, плевать.

***

Он даже почти верит самому себе. Почти.

***

И однажды на зельеварении, когда Слагхорн говорит, что им предстоит варить зелье в парах – какая утомительная чушь – Уизли вдруг, оставив Грейнджер и Поттера… целеустремленно движется по направлению к Драко. У Поттера и Грейнджер ошарашенно округляются глаза. У Слагхорна ошарашенно округляются глаза. У всех остальных в кабинете ошарашенно округляются глаза. У Драко глаза, конечно, ошарашенно не округляются – он отлично себя контролирует, спасибо большое. Когда же Уизли, остановившийся рядом с Драко, оборачивается и видит реакцию пялящихся на него Грейнджер и Поттера – то только пожимает плечами. Где-то с минуту они разговаривают одними взглядами, и, какими бы ни были итоги этого разговора – но ни Грейнджер, ни Поттер не бегут оттаскивать Уизли и не начинают швыряться в Драко ступефаями. Грейнджер – вздыхает с за-что-мне-это видом; Поттер – чуть нервным движением поправляет очки. А затем они возвращаются к зелью, как ни в чем не бывало. – И что сейчас происходит? – предельно вежливо интересуется Драко. Чем наконец заставляет Уизли свое королевское внимание на него обратить. Впрочем, Уизли секунду-другую смеет смотреть так, будто не понимает, что Драко здесь делает – нет, ну серьезно?! – а затем пожимает плечами так же, как и для Грейнджер с Поттером. Но наконец все же удосуживается озвучить свой ответ словами-через-рот: – Не вижу здесь очереди из желающих варить зелье с тобой. Это оскорбительно! …и справедливо, – признает Драко. Но исключительно мысленно. Да, у него нет особого желания варить зелье с Уизли – но и выбора особого тоже нет. Вообще выбора нет, на самом-то деле. Просто Драко годами наблюдал за тем, сколькими способами Уизли способен взорвать котел. Пусть все не настолько плохо, как у Лонгботтома – при мысли о том, что варить зелье пришлось бы с ним, Драко невольно вздрагивает, но, к счастью, этот очередной-герой-войны зельварение себе предметом для ЖАБА никогда не выбирал, – вот только и у Уизли все довольно печально. Правда, стоит признать, что с начала года ни один котел не был взорван, а оценки Уизли редко опускались ниже «выше ожидаемого» – не то чтобы Драко специально следил, просто их тут по пальцам пересчитать, против воли обращаешь внимание. В этом нет ничего особенного. И ничего странного. Так что все, наверное, относительно терпимо. Некоторое время они в тишине готовят зелье, каким-то образом без слов умудряясь распределить между собой обязанности и ни разу не поругавшись. Иногда Драко поглядывает на Уизли, проверяя – но у того, вроде, все идет нормально. А еще Драко, ну, ждет. И ждет. И ждет. В конце концов, когда Уизли так и продолжает молчать – Драко не выдерживает первым, едва сдержав раздраженное цыканье. – Что, так и будем делать вид, что ты подошел ко мне по доброте душевной? – как можно более равнодушным, бесцветным тоном интересуется он. Не может же быть, что Уизли и впрямь действовал из какого-то идиотского гриффиндорского альтруизма – даже гриффиндорцы не настолько отбитые! Уизли продолжает молчать. И молчать. И молчать, чтоб его. Когда Драко всерьез начинает раздумывать, не опрокинуть ли ему на голову котел с готовящимся зельем – или испорченная оценка все же того не стоит, – Уизли наконец отзывается, на Драко при этом не глядя. – Мы можем сегодня встретиться. Теоретически, это должно звучать, как вопрос – но с бурчащими интонациями Уизли получается скорее утверждение. Драко едва удерживается от того, чтобы закатить глаза – старательно игнорируя облегчение, заставляющее чуть расслабиться ту пружину внутри него, которая с каждым днем натягивалась все сильнее. Возможно – но только возможно, – если бы Уизли не подошел сейчас сам, то завтра-послезавтра-а-может-и-сегодня Драко не выдержал бы и все-таки пополз умолять. Уизли об этом знать не нужно. На деле вместо того, чтобы тут же спешно согласиться – как сделать хочется, – Драко манерно тянет: – Даже не знаю. Нужно проверить в своем ежедневнике, не назначено ли у меня каких важных встреч. Раздраженный взгляд, который Уизли в ответ на него наконец бросает, определенно того стоит. Впрочем, Уизли тут же вновь отворачивается; челюсть его сильнее напрягается. Когда он в ответ бурчит – получается это скорее себе под нос, чем для Драко: – Неважно. Забудь, Малфой, – и Уизли принимается с особым остервенением крошить ингредиенты. В этот раз Драко все же не удерживается – и глаза закатывает. Гребаные гриффиндорцы с их гребаной гордостью. Или гребаные Уизли с их гребаной ранимостью. Или просто гребаный… Рон с его гребаным что-там-у-него. Но Драко вдруг на секунду испытывает испуг при мысли о том, что такими темпами Уизли может и передумать – так что все же отвечает, надеясь, что звучит не слишком поспешно и отчаянно: – Сегодня. В том же кабинете. После отбоя. Краем глаза он при этом следит за Уизли, кусая внутреннюю сторону щеки. Тот на секунду останавливается. На ту же секунду прикрывает глаза и глубоко вдыхает, будто просит Мерлина даровать ему побольше терпения – хотя, хэй, это Драко здесь должен так делать! – после чего отрывисто кивает и возвращается к теперь уже куда более спокойной нарезке ингредиентов. Драко коротко хмыкает, игнорируя второй виток облегчения внутри себя. Остаток урока они заканчивают зелье в почти абсолютной тишине, обменявшись разве что парой фраз по делу. Раз или два Драко, просто для сбора данных, проверяет, как там дела у остальных – и в том числе натыкается взглядом на Поттера и Грейнджер. И хотя Грейнджер вполне очевидно читает Поттеру какие-то нотации, а тот отвечает на них ворчанием – за их столом царит дружеская, теплая атмосфера, а в уголках губ прячется улыбка. Один раз Поттер даже взрывается смехом, за что получает добродушное замечание от Слагхорна, и Драко невольно задумывается – если бы Уизли готовил зелье с ними, то тоже был бы таким? Расслабленным, смеющимся, с улыбкой в уголках губ и ворчанием для нотаций Грейнджер? Да, был бы – приходит понимание, но только куда ярче этих двоих. Драко столько раз подобное наблюдал. Даже когда у Уизли что-то не получалось – он и возмущением или злостью полыхал ярко. Но здесь, рядом с Драко… он сосредоточенный. Равнодушный. Спокойный. Драко понятия не имеет, что за неприятное, саднящее ощущение появляется у него за ребрами. Понятия не имеет – и не желает понимать, возвращаясь к готовке зелья. Которое по итогу даже выходит вполне сносным. Кто бы мог подумать, что из них с Уизли получится неплохая команда.

***

Впрочем, это не первый раз, когда у них выходит неплохая командная работа – ухмыляется мысленно Драко. И скоро предстоит эту теорию повторно проверить.

***

И, нет, вечером Драко не бежит в тот самый кабинет сразу же, как только наступает отбой. Вот совсем нет. Абсолютно. Но каким-то образом в кабинете он все же оказывается первым – что бесит до невозможности. И все же уходить только для того, чтобы потом сделать вид, будто пришел позже – это как-то совсем уж, так что Драко усаживается на парту, скрещивает ноги и принимается хмуро ждать, с каждой секундой раздражаясь все сильнее. Раз уж Уизли это предложил – то мог бы хотя бы прийти вовремя, мордредовы гольфы! Впрочем, стоит признать – долго себя ждать Уизли не заставляет, и уже через несколько минут Драко слышит скрип двери. Встречает вошедшего Уизли крайне хмурым взглядом. Тот застывает. Пару секунд они сцеплены взглядами, и Драко уже собирается прочитать лекцию о пунктуальности или что-то вроде… Но вдруг глаза Уизли ощутимо темнеют, и он, с крайне решительным видом, делает по направлению к Драко шаг. Еще один. И в следующую секунду его губы уже сминают губы Драко, его пальцы уже вжимаются Драко в бедра, подтягивая его к краю парты – и Драко расплетает ноги, которые подмял под себя, спускает их с края парты по бокам от Уизли и… Ох, блядь. Возможно, эта манера переходить сразу к делу, даже без слов – станет любимой чертой Драко в Уизли. То есть, не любимой как любимой. А. Хм. Наиболее предпочтительной. Да, это подходящее словосочетание. А потом мозг окончательно превращается в кисель и такое слово, как «словосочетание» становится для него непосильно сложным. Этот раз такой же грубый, хаотичный и грязный, как прошлый. И такой же идеальный. Потому что это именно то, чего Драко хочет. Именно то, что Драко нужно. И краем своего уплывающего сознания Драко еще цепляется за мысль – он предпочел бы, чтобы на Уизли в этот раз было поменьше одежды. А то в прошлый ее осталось прискорбно много. Так что Драко принимается лихорадочно стаскивать с Уизли мантию; скрывающуюся под ней футболку – тот не сопротивляется, позволяет, помогает. Поднимает руки, чтобы Драко стянул дурацкую раздражающую тряпку – и тут же возвращается к его губам, грубо вторгаясь в рот языком. Блядь. Охеренно. И Драко скользит руками по обжигающе горячей коже Уизли, и он догадывался, что под мантией у того должно скрываться что-то достаточно впечатляющее – тут и несколько лет игры в квиддич, и весь прошлый год, когда Уизли с Поттером и Грейнджер черт знает где таскались, но, кажется, все же не хуи пинали. И тактильные ощущения Драко остаются более, чем довольны – но, хотя ему также очень хочется оценить вид и на глаз, оторваться для этого от губ Уизли та еще задача. Но он все же отрывается – когда скользит поцелуями на линию челюсти, на шею; когда прикусывает грубо кожу – в прошлый раз Драко сам не оставил ни одного следа на Уизли, и, хэй, несправедливо! Да, он был только за то, во что превратилась собственная шея; был вполне доволен, обнаружив утром следы пальцев на бедрах. Но – пусть не одному ему тут нужно будет в шарф закутываться. Изо рта Уизли вырывается глухое рычание – Драко самодовольно скалится ему в шею. И спускается поцелуями дальше. Острые ключицы. Крепкая грудная клетка, сосок, который Драко прикусывает, вырывая из Уизли хриплый выдох. Пальцы Уизли – в его волосах, чуть болезненно тянут, но приятно-болезненно, а не так, чтобы оторвать Драко от его занятия. Он движется дальше. Натыкается на небольшой шрам – длинно ведет по нему влажную дорожку языком; по краю сознания мажет мыслью о том, что хотелось бы узнать историю этого шрама – но Драко игнорирует. Он слишком занят. Он скользит ладонями по отчетливо ощутимому прессу Уизли. Да. То, что у Уизли под одеждой, оправдывает ожидания Драко. И, пожалуй, изрядно эти ожидания перепрыгивает. Он смотрит вверх, перехватывает взгляд Уизли. А у того глаза – чернющие, жаждущие. Откровенно бесовские. Такими глазами с праведного пути уводить бы миловидных девственниц, на плохих мальчиков падких. Уизли – не плохой мальчик Драко – не миловидная девственница и по пути праведному никогда не шел. Но. Ох. Падким он определенно себя чувствует. И, может быть, падшим. А затем Уизли вдруг тянет его за волосы сильнее, от себя отрывая, крепко впивается в его губы, бесцеремонно врываясь в рот языком. Стаскивает с плеч Драко мантию, скользит ладонями ему под рубашку. Но затем меняет направление своих рук – и залезает ему в трусы. Когда, высвободив его член, Уизли тянется к собственной ширинке, Драко понимает – если так продолжится и дальше, то все опять ограничится совместной дрочкой. А его такой вариант не устраивает. Поэтому Драко принимается сам стаскивать с себя лишь приспущенные штаны – Уизли помогает ему, когда понимает, чего тот хочет. Следом – белье. Слепо пошарив по парте, на которой распростерта его мантия – Драко нащупывает палочку, раздвигает шире ноги и направляет ее на себя. Шумно выдыхает от знакомых ощущений. У Уизли жажда в расширенных зрачках чуть размывается беспокойством, когда он хмурится непонимающе – Драко бы посмеялся над этим нелепым выражением лица, но ему не до того. Он тащит Уизли на себя. Крепко обхватывает его торс ногами. Хрипит ему на ухо: – Трахни меня, Уизли. Из Уизли вырывается короткий низкий хрип – а Драко прикусывает его мочку, наслаждаясь этим звуком. После чего Уизли тут же начинает действовать. Ему явно не нужно повторять дважды – ну слава Мордреду и Моргане. И, вообще-то, весь расчет был на то, чтобы Уизли тут же вставил – но тот для начала осторожно проталкивает в Драко палец. Глухо шипит, когда он легко входит. Только теперь Уизли, кажется, осознает, что именно Драко сделал – долбаный гений, – и он рвано рычит Драко на ухо с какими-то незнакомыми, неясными интонациями: – А у тебя неплохой в этом опыт, а? Драко только хмыкает. Он не собирается признавать, что опыт-то, может, и есть – но весь его опыт состоит в том, что это заклинание Драко использовал тогда, когда не хватало терпения медленно себя растягивать и хотелось побыстрее кончить, а просто дрочки для этого было мало. Сначала ему такого хватало и ничего большего не хотелось – а потом… Потом попросту стало не до того. Так что, да, по сути, это будет первый раз Драко. Здесь, в пыльном кабинете, на старой парте. С Уизли. Но самому Уизли этого знать не обязательно. Драко – не изнеженная вафельная девственница, ему не нужны белые атласные простыни, витающие в воздухе лепестки роз или еще какая сентиментальная ерунда. Его устраивает здесь. Сейчас. Устраивает грубо, жестко, без глупых нежностей. Устраивает… С Уизли. О последнем предпочтительнее не задумываться. И пусть уж лучше Уизли считает, что он у Драко далеко не первый. А то надумает еще себе какой херни. Так что, когда Уизли на смену одному пальцу просовывает в него сразу три, проверяя – и те входят так же легко, Драко раздраженно шипит. – Хватит уже возиться там. Или выебать меня – непосильная задача для тебя, Уизли? Вытащив пальцы, Уизли подается вперед, рычит Драко в губы. И Драко вдруг на секунду задумывается, а видел ли кто-нибудь когда-нибудь его глаза, обычно небесно-голубые, яркие, ясные – вот такими, темными, давящими, мрачными? Оторопело пялящемуся в эти глаза Драко почему-то нравится мысль, что такого Уизли видел только он сам. И об этом Драко тоже думать не будет. А затем Уизли приставляет головку своего члена к его входу – и резко, единым, слитным движением входит, к счастью, тут же вышибая из головы Драко всю лишнюю херню. Драко дергается. Захлебывается вдохом. Это больно, блядь – потому что заклинание всего лишь растягивало его и увлажняло, никакого обезболивающего эффекта, ничего больше. Ну, еще защита – черт знает, в кого там Уизли свой член совал, да и кабинет этот далек от чистоты. Но боли Драко и хотел. Потому Уизли и провоцировал. Так что он не против. Вот только Уизли, кажется, его реакцию заметив – тут же замирает, носом куда-то в висок Драко утыкается. А пальцы его, обычно жестко впивающиеся в кожу – сейчас вдруг принимаются поглаживать бедра с чем-то, страшно похожим на ласку. Тяжело бухающее в грудной клетке сердце страшно сбивается с ритма, пропускает удар – Драко с силой сглатывает. Нет. К Мордреду. Ему не нужны все эти нежности. Все это сентиментальное дерьмо. Они здесь, чтобы потрахаться, а не слащаво ласкать друг друга под простынями. Поэтому Драко сильнее обхватывает ногами бедра Уизли, надавливая пятками ему на поясницу. Поэтому обхватывает ладонями поперек спины и подается вперед, хрипя на ухо: – Двигайся уже. И Уизли начинает двигаться. Медленно. Плавно. Явно давая Драко привыкнуть… Какого хуя? – Я просил выебать меня, а не погладить членом мой анус! – взбешенно рявкает Драко, отстранившись от Уизли, чтобы бросить на него злой взгляд. А у того в чернющих глазах – заново разгорается ярость. Жгучая. Мрачная. Вырывающаяся рычащим: – Чтоб тебя, Малфой. И после этого. После этого, боггарт бы его побрал. Драко наконец получает то, чего хотел. Потому что Уизли жестко впивается пальцами ему в бедра. Потому что Уизли принимается грубо, быстрыми толчками в него вколачиваться. Потому что Драко – захлебывается. Запрокидывает голову, царапает Уизли лопатки ногтями. Сквозь рев океана в ушах пробивается скрип парты – но быстро заглушается. Мир вокруг перестает существовать. А потом Уизли чуть меняет угол и… Блядь. Под веками полыхают звезды. Драко приходится зарыться лицом Уизли в шею и вгрызться в нее зубами, чтобы заглушить стоны, почти крики. Когда пальцы Уизли смыкаются на члене Драко, тот почти тут же кончает – где-то взрывается вселенная. Кажется, глубоко внутри него самого. Уизли замирает с членом все еще глубоко внутри Драко. Держит его, пытающегося отдышаться, отыскать связь с миром. А потом… Потом вдруг начинает из Драко выходить. Со все еще стоящим членом. – Куда? – хрипит Драко, откуда-то находя силы для того, чтобы сцепить лодыжки за спиной Уизли – и не пустить его. – Я сейчас кончу, – хрипит Уизли, и только тогда Драко понимает, что тот едва держится. И… Наверное, разрешать кончать в себя – не очень хорошая идея. Да, заклинание также действует, и как защита, но сперма в заднице – вряд ли приятное ощущение, и, пожалуй, от маггловских презервативов все же должен быть толк. Но. По какой-то причине. Драко, у которого после оргазма в голове проясняется, и он мыслит уже куда более здраво – вдруг понимает. Что не против. Поэтому он скрещивает лодыжки еще сильнее и насмешливо фыркает. – Не переживай. Не залечу. А Уизли утыкается ему в висок носом и вдруг хрипловато, коротко смеется. И это – первый раз, когда он смеется благодаря Драко. Для Драко. И дурное сердце Драко опять удар пропускает – да что за нахуй с ним не так?! А потом Уизли опять начинает двигаться – менее яростно, грубо, чем до этого, но Драко теперь не настаивает. И Уизли действительно не требуется много времени. Ощущая, как он кончает, Драко думает о том, что и правда не против. Что это не вызывает у него… отвращения. Очень даже наоборот. На пару секунд они застывают. Уизли пытается отдышаться, утыкаясь лбом Драко в плечо. Но затем он отстраняется. Но затем он странным, далеким от грубого жестом убирает влажные волосы со лба Драко. И глаза у Уизли тоже странные – все еще черные, но не мрачные, не темные. И он подается вперед. И прижимается губами к губам Драко. И этот поцелуй… он совсем не похож на их предыдущие. Сердце Драко замирает – а потом принимается ломиться вперед. Потому что в этом поцелуе нет ни ярости, ни злобы, ни мрака. Он медленный. Тягучий. Сладкий. Когда это слово вспыхивает в голове Драко – оно служит, как оплеуха по лицу. Он тут же приходит в себя. Тут же отталкивает от себя Уизли. Тут же раздраженно выплевывает, на него не глядя: – Оставь эти свои нежности для всяких Грейнджер, Уизли. И тут же соскальзывает с члена Уизли, опускаясь на пол… и чуть не падает, когда оказывается, что слабые, ватные ноги отказываются держать. Но сильные руки успевают Драко подхватить, не давая ему проехаться носом по полу – и вместо того, чтобы поблагодарить, он из этих рук выворачивается и огрызается: – Я в состоянии справиться сам, – в конце концов, ни о какой помощи Драко не просил! Стоя сейчас спиной к Уизли, он не видит чужого лица – но отчетливо слышит скользнувшую в голос ярость, когда тот выплевывает: – Какого хера ты такой сложный, Малфой? – Хочешь кого попроще – ты обратился не по адресу, Уизли. Ощутив, как сперма вытекает из задницы – Драко морщится. Вот теперь действительно мерзко. Но он нащупывает палочку, один взмах – и выдыхает с облегчением. После чего Драко принимается спешно одеваться, стараясь двигаться как можно ровнее, хотя ноги все еще слабые, а задница неплохо о себе напоминает – и, вероятно, будет напоминать еще как минимум несколько дней. Но Драко не против. Зато против Уизли, который остается позади и, сволочь, продолжает взглядом сверлить – Драко хоть и не оглядывается, но костями ощущает. Впрочем, Уизли больше не лезет. Помощь свою идиотскую не предлагает. И Драко выходит из кабинета, не оглянувшись, гордо выпрямив спину. …а, только за пределами видимости Уизли оказавшись – сгибается, хватается за стену и принимается кое-как в гостиную ползти. Вот нужно же было Уизли все своими нежностями испортить, а!

***

…вот надо же было все испортить дурному сердцу Драко. Вперед на эту нежность ломанувшемуся.

***

На следующий день Драко обнаруживает, что никакие шарфы Уизли носить не планирует – и вместо этого щеголяет отметинами на своей шее, будто ничего особенного в них и нет. А любопытных взглядов, кажется, вовсе не замечает. Как же бесит-то, а! И это только подтверждает тот факт, что связываться с Уизли было отвратительной, ужасной, совершенно катастрофической идеей…

***

…что, впрочем, как и все остальные «но», не отменяет того, что этот эпизод повторяется. А потом еще раз. И снова. Иногда они зажимаются где-нибудь в подсобке, за гобеленом – где придется. Иногда поднимаются на Астрономическую башню – хотя туда пока доберешься, у них на такое выдержки не всегда хватает. Но в основном они встречаются все в том же кабинете – выясняется, что им давно уже никто не пользуется, находится он в жопе мира… то есть, Хогвартса, и вообще. Драко немного убирается там – ну, взмахом палочки очищает от пыли и паутины, да. Накладывает заглушающие и защитные чары, которые без проблем пропустят их с Уизли – но не пропустят никого, когда они сами внутри. И секс с Уизли, в общем-то, такой же охеренный, как и в первый раз – яростный, грубый, яркий. И Драко в этом сексе забывается. Забывается в его последствиях – саднящая задница, синяки, укусы, то и дело о себе напоминающие. Забывает о том, кто он. Забывает о чувстве вины. Забывает о тяжести на своих ребрах. Забывает обо всей грязи своей жизни. Драко даже спать начинает чуть лучше – ненамного, но удается хотя бы час-другой вырвать без кошмаров, и он начинает чувствовать себя в чуть большей степени функционирующим индивидуумом, а не инфери. Если бы еще не Уизли с этой своей херней. То в объятия пытается его утащить, то к плечу нежно губами прикасается, то опять с этими мягкими поцелуями лезет. Заебал, блядь. И, увы – не всегда буквально. Но еще сильнее заебал сам Драко, которому… Которому все сложнее всему этому сопротивляться. Который все чаще ловит себя на том, что то пальцами тянется, чтобы волосы со лба Уизли убрать; то хочет ему в плечо носом ткнуться и просто так посидеть; то скользит пальцами по виткам шрамов на его руках и сдерживает порыв спросить, как Уизли их заполучил. А однажды, сидя в библиотеке, Драко обкладывается стопками книг. И совсем-не-наблюдает за Уизли и Грейнджер, сидящими за несколько столов от него. И совсем не скрипит зубами на каждую улыбку, которую Уизли посылает Грейнджер – для Драко вот он почти не улыбается. И совсем не хочет выцарапать Грейнджер ее косматые патлы за каждый мягкий взгляд, который она Уизли отправляет – да кто вообще ей право дал?!.. А, ну да. Как минимум право дал ей тот факт, что она – лучшая подруга Уизли. В то время как сам Драко – никто. Так, удобная дырка, которую Уизли снисходительно время от времени поебывает. И, вообще-то, Драко такой расклад как раз устраивает. И, вообще-то, Драко как раз целиком и полностью за то, что ничего другого между ними быть и не может. И знает Драко – знает, Моргановы саламандры, – что Уизли с Грейнджер не встречаются. Не задалось у них там что-то – Уизли вскользь как-то буркнул про вот это самое «не задалось». И все. И больше тему никогда не поднимал. А теперь – вот, лыбится ей. Волосы поправляет. Сидят, воркуют, того и гляди – сейчас сердца вокруг них летать начнут. Омерзительно. А что, если… Что, если Уизли в эту свою Грейнджер все еще влюблен? Что, если их «не задалось» – это так, временное, легко разрешимое? Ну, бывает, разбежались нюхлеры ненадолго, скоро опять сойдутся – временное. А Драко… А Драко не должно быть до этого дела. Никакого. Похер ему. На Уизли похер. На его чувства к Грейнджер похер. На все похер. И если, когда Уизли особенно близко наклоняется к Грейнджер – Драко особенно громко захлопывает книгу, заставив половину библиотеки дернуться… То это чистейшее совпадение, конечно. Потому что. Ему. Похер. И встает Драко, чтобы свалить уже оттуда наконец, эссе так и не дописав – только и не начав, – тоже потому что ему похер.

***

А вовсе не потому, что на милования Уизли с Грейнджер отчего-то больно смотреть.

***

И вечером, во время их дежурной встречи – Драко заваливает Уизли на парту. И седлает его колени. И трахает себя его членом особенно яростью, впиваясь зубами в шею, в плечо, и клеймя, клеймя, и едва удерживаясь от желания зарычать: Мое. Старательно это желание отрицая. А позже, когда они оба кончают и уже одеваются, Уизли спрашивает у Драко осторожно: – Все в порядке? – Все охеренно, – резко отвечает Драко. И на этом бы уйти. И на этом бы диалог закончить. И на этом бы свалить… Но Драко – клинический идиот. Поэтому он, на Уизли не глядя, стоя к нему спиной и ощущая, как напряжение концентрируется в позвонках, выпрямляя их стальным стержнем – все же спрашивает: – Как у вас там с Грейнджер? Не сошлись еще? За спиной – молчание. Молчание. А затем, вдруг – шелест шагов. Вдруг – приятно-тяжелая рука на талии. Вдруг – на ухо низкий шепот Уизли, от которого по позвонкам жар, плавящий их напряжение. – Я видел тебя сегодня в библиотеке. Ты что, ревнуешь, Драко? И это, кажется, первый раз, когда Уизли называет его по имени, и Драко настолько на этот факт отвлекается; насколько отвлекается на то, как его имя на губах Уизли звучит – этим хриплым, низким шепотом; настолько отвлекается на свое дурное сердце, падающее в истерику; на собственный шумный выдох, вырывающийся из легких; на то, как нутро вздрагивает и отзывается… …что почти пропускает суть той ерунды, которую Уизли ляпнул. – С хрена ли мне тебя ревновать? – шипит Драко, пытаясь – но не слишком активно – из хватки вырваться. Но тут же затихая, когда Уизли утыкается лбом в плечо; когда хрипит уже совсем другим, каким-то безнадежным, даже будто болезненным шепотом: – И правда. С хрена ли? После чего Уизли шумно выдыхает – и Драко сам отпускает. Становится необъяснимо холодно. Проходит несколько секунд тишины, в которой Драко не понимает, что до сих пор здесь делает – когда Уизли вдруг говорит глухим, лишенным эмоций голосом: – Мы попробовали – у нас не вышло. Поняли, что друзьями у нас получается быть лучше, чем кем-либо другим. Да и люблю я ее… не так. И только на последних словах что-то в его голосе будто надламывается, в легкий хрип сбивается. Они не смотрят друг на друга – и Драко старательно игнорирует облегчение, по венам разливающееся. Старательно игнорирует вдруг возникшую потребность обернуться. Потребность подойти к Уизли. Потребность прижаться к нему со спины и потереться успокаивающе носом о шейные позвонки. Потому что совсем не нравится Драко вот эти, болезненные нотки в его голосе. Совсем. Но ничего из этого Драко, конечно же, не делает – делает он только шаг. И еще один – в противоположную от Уизли сторону. Он только уходит. Сбегает.

***

Потому что всегда был трусом.

***

Что-то внутри Драко затихает. Успокаивается. Но почему-то – почему-то – этого оказывается недостаточно. И какое-то вздыбленное, заведенное ощущение за ребрами отказывается уходить. Судя по всему, с Грейнджер Уизли разбежался окончательно – вот только… Это же не значит, что завтра он не передумает – и не решит, что у него есть уйма вариантов получше, чем Драко Малфой. Слизеринец. Бывший Пожиратель. Парень. Совершенно очевидно, что Уизли достаточно просто пальцем поманить – и тут же выстроится очередь из тех, кто готов без лишних разговоров ему на член прыгнуть. Хотя, кажется, это очевидно для всех, кроме самого Уизли. Потому что, кажется, он абсолютно не замечает голодных взглядов, которыми его провожают в коридорах – и которые Драко, по какой-то причине, до ужаса бесят. И происходящее между ними, конечно же, ничего не значит. И это, конечно же, просто секс – но очень уж хороший секс. И Драко просто… Просто хочет какое-то подтверждение тому, что если он завтра предложит Уизли встретиться в их кабинете – тот не посмотрит на него так, будто Драко сошел с ума и несет какую-то ересь. Просто хочет… …чего-то еще хочет. Вот только не уверен, чего именно – не уверен, готов ли это осознать. Но в этот раз он решает, что опять задавать вопросы – а потом лишь трусливо сбегать, ничего не давая взамен, это даже по его, Драко, меркам, будет как-то уже слишком. Так что в этот раз он сам заговаривает первым. Первым что-то личное выдает. – Думаю, меня всегда привлекали парни, – говорит Драко, одеваясь после того, как Уизли неплохо обтер им ближайшую стену и не глядя на него при этом. Но даже его глупого лица не видя, Драко может ощутить удивление Уизли, который никак больше на это заявление не реагирует – и закатывает глаза. – А ты? Тебе парни нравятся? – немного нетерпеливо продолжает он, передернув плечом и мысленно проклиная Уизли – нашел с кем намеки бросать, ага! – и удивление за его спиной теперь ощущается плотнее, гуще. – Малфой, – медленно начинает Уизли, будто вдруг засомневался в умственных способностях Драко. – То, чем мы только что здесь занимались, тебе на ответ не намекнуло? С легким раздражением фыркнув, Драко наконец все же оборачивается – но на Уизли не смотрит, когда холодно произносит: – Ну, может, для тебя это просто помешательство. Эксперимент. Какая разница, кого трахать, да? А завтра ты проснешься – и вспомнишь, что парни тебя на самом деле не привлекают, и… И. О-о-о. Драко вдруг осознает, что именно его на самом деле в этот раз волновало. Поджав губы и ощутив, как щеки чуть потеплели – да чтоб его! – он утыкается взглядом куда-то в пол, сдерживая желание опять сбежать. А затем он слышит шелест шагов. Первый. Второй. Ощущает пальцы Уизли, приподнимающие за подбородок – заставляя на себя посмотреть. Видит хмурую складку между его бровей, видит пасмурное небо в его глазах. – Ты считаешь меня настолько ублюдком? – тихо спрашивает Уизли. …не тебя, – тут же рвется из горла Драко ответ, который он сглатывает. Смахивает ладонью руку Уизли. – Всего лишь решил уточнить, – равнодушно бросает он – и теперь уже Уизли, не скрываясь, закатывает глаза. – Да, Малфой. В это сложно поверить – но я трахаюсь с тобой, потому что меня привлекают парни, – едко произносит он – но тут же отводит взгляд и бурча, с недовольством добавляет. – Хотя ты – определенно то еще помешательство. И звучит это почему-то так, что обижаться не получается, даже если очень хочется. Ощущая, как внутри него что-то наконец расслабляется, как отпускает напряжение – Драко отводит взгляд, прикусывая внутреннюю сторону щеки, когда уголок губ почему-то дергается. – Ну, здесь все взаимно, Уизли. Я, кажется, тоже на тебе помешан. После чего, отказываясь проверять реакцию Уизли – отказываясь даже осознавать ту чушь, которую только что сказал. Драко выскальзывает в коридор.

***

В этот раз, когда он сбегает. Это почему-то совсем не отдает горечью.

***

И однажды на очередную их встречу Уизли приходит как никогда яростный. Мрачный. Обозленный. Как концентрат разрушительной, все на своем пути сносящей стихии. И он без слов грубо хватает Драко за запястье. И утыкает его носом в стену. И сдергивает с него мантию, штаны; шепчет то самое заклинание – и тут же грубо входит, впечатывая в стену. А Драко по этой стене растекается с довольным, жаждущим выдохом. Он ужасно близок к тому, чтобы начать просить. Жадно и жалко умолять. Впрочем, в этот раз Уизли совершенно ни о чем говорить и не нужно – он все делает сам. Без подсказок. И Уизли трахает как никогда жестко, мощными, быстрыми толчками, но не забывая менять угол, чтобы попасть по простате и продолжать по ней бить. А Драко все равно просит. Требует. Сильнее. Глубже. Еще. Да. И Уизли проталкивает пальцы Драко в рот – а тот с готовностью их облизывает, насаживаясь невпопад и едва не скуля постыдно от удовольствия. И когда они оба кончают – сначала Драко, Уизли всегда убеждается в том, что Драко кончил, и только затем кончает сам, – Уизли на секунду замирает; лбом в плечо утыкается. А потом вдруг резко отшатывается. Все еще немного ошалело моргающий, пытающийся прийти в себя Драко оборачивается к нему – и видит Уизли с полными ужаса глазами, забившегося в противоположный угол кабинета. И Драко непонимающе смотрит на него, пока в голове у него окончательно проясняется; пока за ребрами что-то беспокойно сжимается. И, застегнув штаны и проигнорировав сперму в заднице – потом, все потом, – он осторожно подходит к Уизли ближе. И ближе. Как к загнанному дикому зверю, которого страшно напугать еще сильнее. И Драко осторожно спрашивает: – Эй. В чем дело? И Уизли в ответ хрипит – отчаянно, ломано: – Прости. – За что? – непонимающе хмурится Драко, а Уизли стекает по стене на пол, совсем безнадежным жестом зарывается лицом в ладони. – То, что я только что сделал… Прости. Драко все еще нихрена не понимает. – А что ты сделал? Охуенно меня трахнул или что? – Я же… – Уизли вздрагивает. Напрягается сильнее. Съеживается сильнее. Осторожно присев перед ним на корточки, Драко ощущает, как внутри от этой картины что-то саднит; как внутри саднит от потребности помочь, исправить… – Я почти изнасиловал… Драко моргает. Что? – Какого хера, Уизли? – шипит Драко – и подается вперед уже без осторожности. Отрывает руки Уизли от его лица, хватает за подбородок и заставляет на себя посмотреть, встречая надтреснувший взгляд сухих, но покрасневших глаз. – Я буквально стонал, подставлялся, просил еще, ни секунды не сопротивлялся и безвольной статуей тоже не застывал. Что это за хуйня про изнасилование? – Я просто схватил тебя, – шепчет сипло Уизли. – И приставил к стене, не спрашивая… – И, поверь мне, если бы меня это не устраивало – ты бы понял, – хмуро обрывает его Драко. – Но меня устраивало. Мне было охуенно. Это буквально то, чего я всегда от тебя требовал. Так что завязывай, слышишь? А то я тебе врежу, Уизли. Пока Драко говорит – Уизли, кажется, наконец его слышит, и, кажется, начинает расслабляться. А на последней фразе вовсе фыркает – и хотя Драко испытывает облегчение от этого факта, наконец видя, как Уизли вновь становится, ну, Уизли, он все же вздергивает бровь и холодно говорит: – Я не шучу. Я могу и врезать. – Знаю, – кивает Уизли, теперь уже слабо улыбнувшись. – И врежешь, если я сделаю что-то против твоей воли. Так ведь? – Обязательно, – невозмутимо подтверждает и обещает Драко. Но в то же время вдруг осознает, что внутри него, кажется, уже давно живет странная и незнакомая, но какая-то непрошибаемая вера – не просто вера, знание, – что воплощать это обещание в жизнь ему не придется. Потому что Уизли никогда и ничего против его воли не сделает. Потому что, если бы Драко хоть как-то сегодня показал, что происходящее его не устраивает; если бы даже просто остался безучастным, никак не отзываясь и не демонстрируя, что ему хорошо – Уизли среагировал бы. Уизли, в каком бы непонятно яростном, мрачном настроении он ни находился – остановился бы. По какой-то гребаной причине Драко ни секунды в этом не сомневается. И он не может вспомнить, чтобы когда-нибудь кому-нибудь так безоговорочно доверял – ну, ладно, родителям разве что до того, как все покатилось в пропасть. А теперь вдруг – вот это. Понимание того, что Драко ощущает себя в абсолютной безопасности рядом с Уизли – хотя нигде и никогда в безопасности себя не ощущал с тех пор, как целиком и полностью осознал, что значит долгожданная гребаная метка на его руке. Блядь. Драко внутренне встряхивается – он не будет сейчас думать об этом. Не будет. Не будет думать о том, насколько собственные мысли, просто до пиздеца пугают. И вместо этого вновь концентрируется на Уизли. А тот, кажется, расслабляется еще немного – до сих пор не полностью, но перестав выглядеть так, будто в любой момент может из окна выйти. А Драко вспоминает, каким Уизли ворвался сегодня в кабинет; понимает, что, каким бы жестким их секс обычно ни был – вот так за запястья хватать и к стене приставлять действительно совсем не в духе Уизли. Еще Драко видит сейчас что-то больное на дне пронзительно-голубых глаз, с этой его херней про изнасилование, кажется, не связанное – слишком оно глубокое, корнями вросшееся. Явно давнишнее. Поэтому, после пары секунд молчания, Драко все же спрашивает осторожно: – У тебя что-то случилось? – у Уизли тут же поджимаются губы. Взгляд становится жестче. Драко решает добавить: – Ты не обязан говорить, если… – Это Руквуд, – с твердой, филигранной злостью, с абсолютно больными глазами чеканит Уизли. – Его почти поймали, но он опять сбежал. Это Руквуд убил… – …твоего брата, – шепотом заканчивает за него Драко. Что ж. Это многое объясняет – все объясняет, на самом деле. Часть Драко – знакомо трусливая часть – хочет привычно сбежать. Сбежать от боли Уизли и от его трагедии. Сбежать от этих страшно-разбитых глаз. Сбежать от собственного чувства вины; от отвращения к себе. Но от последнего Драко не сбежать никогда. Так что он не бежит. Так что он, не давая себе времени передумать, не давая себе времени даже просто задуматься – точно же сбежит, если задумается, – подается вперед и впервые сам обнимает Уизли, крепко его к себе прижимая. Когда Уизли каменеет под его руками и никак не реагирует секунду, другую – Драко уже хочет отстраниться, жалея о своем порыве и мысленно себя проклиная. Дерьмо, нужно было все же бежать… Но затем Уизли вдруг подается вперед и перехватывает Драко поперек спины, утыкаясь лицом ему в грудную клетку, и прижимает его к себе так крепко, что ноют ребра – но Драко, у которого облегчение приятно кусает жилы. Совсем не против. А затем. Вдруг. Плечи Уизли начинают дрожать. И Драко ощущает, как его рубашка в районе грудной клетки становится влажной. И это оказывается так больно – пиздецки, невообразимо больно, потому что Драко никогда не видел Уизли плачущим; потому что слезы Уизли – чистый концентрат боли и горечи, и он не всхлипывает, не кричит, он плачет так тихо, что Драко рушится. И не может вспомнить, когда бы ему было так больно от боли чужой – когда он позволял бы себе такую боль испытывать. Не эгоистичную боль – за себя и за свои сожженные иллюзии; за свою изодранную в кровавые лохмотья жизнь. А – за кого-то. И не без удивления Драко осознает, что почти – почти – не хочет от боли Уизли бежать. Что действительно хочет ее разделить. Что часть его хотела бы забрать эту боль себе полностью. Это осознание – ужасает, к земле пригибает тоннами тяжести, трансфигурированной прямиком из воздуха вопреки любым законам. Но на это сейчас нет времени. На себя сейчас нет времени. Уизли – важнее. Блядь. О том, что и впрямь сейчас поставил кого-то другого выше себя самого – Драко тоже подумает потом. И он целиком и полностью концентрируется на Уизли, продолжая его держать. А тот вдруг хрипит ему в грудную клетку голосом тихим и хриплым – но сильным, абсолютным твердым, не смотря на слезы; полным ненависти и решимости: – Я хочу убить его. Хочу найти его и убить собственными руками. Драко понимает. Понимает. Уизли сейчас – как воплощение скорби, мрака и жажды мести. Ощущение такое, что он мог бы сносить города лишь силой этой жажды. Наверное, Драко должно быть страшно – но ему не страшно. В жизни он сталкивается с куда большими – несоизмеримо большими ужасами. Он может справиться с мраком Уизли – в Драко собственного мрака столько, что стократно нужно помножить. В то время, как внутри Уизли рядом, бок о бок с этим мраком света так много, что даже сейчас слепит. И вот этого Драко уже не понимает. Не понимает, как ему удается свой свет сохранить. Как удается сохранить свое тепло, добирающееся даже до обмороженных костей Драко. Он прижимает Уизли крепче к себе. И, ощущая, как в собственных глазах начинает жечь – вдруг тоже сильнее всего на свете хочет найти эту мразь и прикончить. Драко продолжает держать Уизли до тех пор, пока его слезы не заканчиваются – и очень, очень долго после. Они больше не говорят. Они молчат. И молчат. И в их тишине рождается что-то новое. Что-то, чему Драко не находит название – не хочет находить. Боится того, что если название найдется – ему опять захочется трусливо сбежать.

***

А. Сбежав. Драко, может, совершит самую свою большую ошибку из всех, уже совершенных. Что говорит о многом, учитывая масштаб других его ошибок.

***

И проблема в том, что после случившего они все чаще начинают… говорить. Впервые Драко целиком и полностью осознает это, когда они вдруг расходятся по своим спальням глубоко за полночь – так и не потрахавшись. Потому что несколько часов, проведенные в кабинете, они говорили. И говорили. И говорили. И это оказывается здорово – говорить с Уизли. Спорить с Уизли – когда без той, старой ярости и яда. А беззлобно и подтрунивающе. Так, что хочется сказать «дружески» – но Драко не позволяет себе этого. Они не друзья. Не друзья. Он не имеет права заблуждаться. Тем не менее, Уизли ведь совсем не тупой – никогда не был, Драко всегда это знал, просто не хотел признавать, – так что разговоры с ним действительно интересны. Но и молчать с ним – приятно. И Драко в этом молчании так спокойно и уютно, как давно уже не было – может, вовсе не было никогда. Бесит. И Уизли начинает все чаще подходить к нему у всех на виду, как тогда, во время зельеварения. И на них поначалу бросают странные, подозрительные взгляды, а потом… А потом вдруг перестают. Потому что, очевидно, до Драко все еще никому нет дела. Потому что прошло уже несколько месяцев с начала учебного года, но его так никто и не проклял, не пнул как-нибудь по-маггловски, даже ни одного оскорбления ему в спину не бросил. И это вдруг становится рутиной – Уизли, который подходит к Драко посреди коридора просто поболтать. Ну, или просто беззлобно припираться, что в их случае куда актуальнее. И Драко разве что взгляды Поттера и Грейнджер в такие моменты на себе ловит, да и то не полные ненависти или даже подозрения – максимум задумчивые. И Уизли, сволочь такая, шарфы, ну или хотя бы кофты с высоким воротом, носить так и не начал и ходит, абсолютно бесстыдно красуясь всеми отметинами, которые Драко на его шее оставляет – только теперь уже вполне осознанно. А на наконец начавшие мелькать любопытные вопросы только ухмыляется во все тридцать два, как довольный и сытый рыжий книззл. И если Драко ловит себя на том, что ему все сложнее от этой ухмылки отвернуться – то это ничего не значит. И если Драко все чаще залипает на отметинах Уизли и оказывается все сложнее не наброситься на него прямо посреди коридора у всех на виду – то это ничего не значит. И если Драко все реже сопротивляется ласковым касаниям Уизли, его нежным посткоитальным поцелуям; если все чаще подается им навстречу, подставляется под них, жаждет их…

***

То это. Ничего. Не значит.

***

И Уизли все чаще улыбается – здесь, рядом с Драко, для Драко, в их кабинете. И Драко все чаще ловит себя на том, что улыбается в ответ – и при этом вспомнить не может, когда делал это в последний раз. Чтобы по-настоящему. Чтобы искренне. Поначалу кажется, что мышцы лица от улыбок вовсе отвыкли. Что уже никогда не смогут научиться улыбкам вновь – только каким-то кривым, уродливым оскалам и подобиям ухмылок. Но вдруг оказывается, что рядом с Уизли это упоительно просто – заново улыбкам научиться. Заново научиться смеху. Потому что Уизли смеется невероятно заразительно – ярко, светло, чисто. Драко не знает, как он смог сохранить этот смех, как смог протащить его сквозь войну. Не знает, как Уизли может смеяться для него, для Драко. Но, тем не менее. Уизли все чаще рядом с ним смеется – и в сочетании с его совершенно дурацким, но уморительным юмором, Драко оказывается бессилен. Когда он смеется в первый раз – действительно искренне смеется, а не злобно насмешливо гогочет, как делал раньше – Уизли тут же застывает. Смотрит на Драко такими глазами, что смех моментально гаснет, и он неловко, смущенно ерзает, пытаясь скрыть свое смущение за показательно разраженным: – Чего пялишься, Уизли? Но тот никак на резкость не реагирует. Еще несколько секунд продолжает смотреть глазами, искрящимися, как океанская гладь под ярким полуденным солнцем – а затем вдруг тянется рукой вперед. Вдруг осторожно прижимается ладонью к щеке Драко и ведет большим пальцем по скуле так ласково, что больно – и Драко знает, что должен уйти от касания. Должен отшатнуться. Должен… И почему-то, завороженно в пронзительно-голубые глаза глядя – не может заставить себя это сделать. Все силы уходят на то, чтобы хоть застыть, а не к ладони прильнуть – как нутро требует. Воздух между ними кажется приятно-предгрозовым, когда Уизли хрипло шепчет: – Тебе нужно чаще это делать. Смеяться. Улыбаться. Тебе очень идет. Дурное сердце оголтело ломится в ребра. Тогда заставляй меня чаще делать это, – тут же мелькает в голове Драко ответное, но он слишком труслив, чтобы сказать подобное вслух. Так что вместо этого только криво ухмыляется и говорит ядовито – как придурок, которым он и является: – Что, моя обычная кислая рожа тебя не устраивает? – Если бы не устраивала – меня бы здесь не было, – не ведется на подначку Уизли, отвечая спокойно и ровно – но момент все равно ломается. Рассыпается. Будто уютный пузырь вокруг них лопается. Уизли убирает руку. Отводит взгляд. Закрывается. Драко так остро ощущает потерю, будто его аппарацией расщепило – и он мысленно себя проклинает. Едва удерживается от того, чтобы проклясть вслух. Вполне буквально.

***

Тем не менее, Драко действительно начинает чаще смеяться. Чаще улыбаться. Но только здесь – когда рядом один лишь Уизли; в пределах их мира, запертого все в том же кабинете. И только потому, что от вида улыбок Уизли, от звука смеха Уизли – подаренных одному лишь Драко. Удержаться попросту невозможно.

***

Это звучит, как начало его личного конца. О чем Драко старательно не думает.

***

Еще один год в Хогвартсе – далеко не предел мечтаний Драко. Но потом в его жизнь врывается дурацкий Уизли. И планомерно доказывает обратное.

***

И однажды, когда они уже третий день подряд вовсю трахаются по полночи – Драко чувствует себя изрядно вымотанным, с задницей, которая уже почти вслух умоляет о пощаде. Но не то чтобы Драко планирует эту мольбу удовлетворить. Потому что он ощущает себя абсолютно неспособным от Уизли оторваться. Неспособным Уизли оттолкнуть, когда после секса тот притягивает его к себе, затаскивает на свои колени и укутывает в сильные и нежные объятия, а Драко сворачивается у него на груди клубком и чуть не мурлычет удовлетворенно, тычаясь носом куда-то в ключицу и отказываясь думать о том, насколько же ему нельзя, нельзя, нельзя себе такое позволять. Это ведь ничего не значит. Ничего не значит. Ничего не значит… …наверняка ничего не значит для самого Уизли. Просто это же Уизли – вероятно, он оставался таким со всеми, с кем спал. С Грейнджер. С Браун. С другими девками, которые у него могли быть – и о которых Драко по какой-то причине совсем не хочется думать. А ему нельзя начать верить в обратное. Нельзя. …потому что – как ему выкарабкаться из происходящего потом, когда эта вера не оправдается? И тут вдруг он ощущает, как одна из рук Уизли опускается ниже, на все еще голую ягодицу, вырывая из потока мыслей – и Драко совсем немного напрягается. Нет, он абсолютно не против, если Уизли захочет еще раз – но часть его, рациональная часть, все же говорит, что не помешала бы передышка. Впрочем, Уизли никаких поползновений не предпринимает – только принимается ласково ягодицу поглаживать, и Драко у него в руках снова расслабляется, когда Уизли говорит осторожно: – Мы уже несколько дней марафоны устраиваем. Это должно быть достаточно больно. Или ты какие-нибудь целительные заклинания используешь? – Нормально, – ворчит Драко куда-то Уизли в плечо. Ему лениво объяснять, что нет, не использует, потому что ему эта боль приятна, ему эта боль нравится. Ему эта боль напоминает, что Уизли был в нем; что, пусть лишь на какой-то час-другой – но Уизли сосредоточен только на нем, принадлежит только ему, и весь остальной мир может катиться куда подальше, и, и… И вдруг, уже почти на плече Уизли уснувший – Драко резко распахивает глаза, когда сонливость из него полностью вымывает. Что это за дерьмо он только что подумал?.. Но Драко не успевает толком собственные мысли осознать, толком их испугаться – потому что Уизли вдруг говорит: – Мы могли бы как-нибудь поменяться. Если ты хочешь, конечно, – и его слова вышибают все остальные мысли из головы Драко. Он резко выпрямляется. В глаза Уизли заглядывает. На секунду думает, что, может, тот не осознал, что именно сказал… Но Уизли, опять же, совсем не тупой, как Драко нравилось когда-то думать – он просто иногда излишне импульсивный и сначала делает, потом думает. Но сейчас Уизли смотрит абсолютно осознанно, серьезно, вдумчиво – и сердце Драко принимается оголтело ломиться в ребра. – И ты был бы не против? – хрипит он вдруг севшим голосом. А Уизли, сволочь такая, только плечами пожимает и говорит спокойно и ровно, будто ничего особенного в этом и нет, будто судьба собственной задницы его совершенно не волнует: – Конечно. Драко смотрит на него – и ощущает себя немного зачарованным, осознавая, что Уизли и правда совершенно серьезен. Что он позволил бы Драко, и… И в этом не должно быть ничего особенного. Не должно. Но почему-то все же – есть. Просто Драко никогда не думал, что Уизли на такое согласился бы – так что никогда и не планировал спрашивать; тем более, что его все более чем устраивает и так, как есть. Но одно дело – трахать самого Драко; трахнул-ушел-забыл; и совсем другое – подставить ему собственную задницу. Вот только Уизли, кажется, совершенно не думает, что здесь есть какая-то фундаментальная разница. Или же. Или же. Он доверяет Драко достаточно, чтобы этой разницы не ощущать. Последняя мысль – такая драгоценная и такая желанная, что ужасает. Интересно, перестанет ли Уизли когда-нибудь его удивлять? Дойдут ли они когда-нибудь до точки, где Драко перестанет Уизли недооценивать? И Драко подается вперед. И целует глубоко, самую чуточку отчаянно – но вместе с тем совсем не грубо. И он хрипит Уизли в губы: – Когда-нибудь. А сейчас – трахни меня. Уизли моргает. Его серьезное, спокойное выражение становится забавно-ошарашенным. – Драко. Мы только недавно закончили. Ты уверен?.. – спрашивает он осторожно, будто разговаривает то ли с капризным ребенком, то ли с сумасшедшим, а Драко и впрямь себя сумасшедшим чувствует. Только недавно он думал, что его заднице не помешала бы пауза – а сейчас ощущает себя так, будто, если член Уизли сию же секунду в нем не окажется, то мир кончится. И Драко кончится следом – но совсем не в хорошем, оглушительно-приятном смысле. Поэтому он только хмыкает. Вздергивает бровь. Говорит насмешливо: – Более чем. Поэтому сделай что-нибудь со своим вялым отростком и займись делом. Моргнув еще раз ошалело – Уизли вдруг начинает смеяться. Мягко. С фырканьем. И выдыхает между смешками: – Ты больной, Малфой. Но это совсем не звучит так, как в тот, первый раз, который в памяти Драко надежно высечен. Никакого отвращения, никакого презрения. Улыбка Уизли – ласковая и расслабленная, смех его мягкий и завораживающий, во взгляде его тепла столько, что Драко ощущает себя куском льда, стремительно тающим над костром. Так от Драко скоро ничего не останется – но он почему-то не против. У него в грудной клетке ответное тепло растекается – очень страшное тепло, которое Драко не хочет понимать; не хочет осознавать, в чем его источник. Или – в ком. Он просто подается вперед – и пробует смех Уизли на вкус. Оказывается очень вкусно. И Драко совершенно это не контролирует, когда из его дурацкого рта вдруг вырывается: – Знаешь, а нам ведь не обязательно трахаться постоянно на этих трухлявых партах. У меня вот целая спальня в одном только моем распоряжении. В ответ Уизли фыркает. – Ага. Ну да. Думаю, слизеринцы будут в восторге, когда я продефилирую через всю гостиную к твоей спальне. – Боюсь шокировать тебя, Уизли, – сухо произносит Драко. – Но так уж вышло, что у твоего дружка есть некое неведомое изобретение. Называется мантия-невидимка. Слышал о таком? На это Уизли до крайности демонстративно закатывает глаза. – Я не буду просить у Гарри мантию-невидимку, чтобы потрахаться с тобой, Драко. И это… Это – как колотым льдом за ворот мантии. Драко замирает. То теплое и нежное, что еще совсем недавно растекалось по его грудной клетке – застывает. Обмерзает. Любой намек на хоть какое-то возбуждение улетучивается. Ощущая себя так, будто за ребрами разрастается булыжник, ломающий кости и притягивающий Драко к земле – он сползает с колен Уизли, пытаясь держаться как можно ровнее; пытаясь казаться как можно спокойнее и равнодушнее. Сильные руки пытаются его перехватить, пока сам Уизли непонимающе хмурится, а любой намек на улыбку стекает с губ – но Драко легко уворачивается. – Я понял, Уизли, – холодно произносит он, принимаясь спешно натягивать одежду. – Не хотел беспокоить. Мне пора. Это странно. Это не должно Драко задевать. Драко не должен себя так чувствовать. Ну, подумаешь, Уизли считает, что всего-то взять мантию-невидимку у святого Поттера – это слишком уж большая плата за то, чтобы с ним, Драко, потрахаться. Мелочь. Ерунда. Ха. Тогда отчего в грудной клетке так неприятно, болезненно скребет? Глаза Уизли с каждой секундой становятся все более обеспокоенными, он поднимается вслед за Драко, кажется, что-то говорит – но странный шум в ушах не дает Драко расслышать, а сам он отворачивается, чтобы это тупое, красивое лицо не видеть. …красивое? Дерьмо. Наконец накинув на плечи мантию, Драко тут же разворачивается на сто восемьдесят, и уходит, игнорируя любые попытки Уизли что-то сказать и остановить. Игнорируя то, как что-то внутри него рассыпается с каждым шагом.

***

Всю ночь Драко ворочается, по непонятым для него самого причинам разозленный, взбешенный… Расстроенный. И абсолютно неспособный идиотского Уизли из своей головы выбросить. Неспособный выбросить из своей головы мысли о том, каково это было бы – Уизли здесь, в его кровати, нависающий, втрахивающий в матрац, целующий так, что связь с реальностью мгновенно теряется. Притягивающий к себе в свои теплые, сильные объятия, в которых, может быть, Драко удалось бы проспать даже пару часов без кошмаров. В которых, наверное, было бы так здорово просыпаться. Заглушки Мордреда! Это точно не те мысли, которые Драко нужны. Он ведь месяцами запрещал себе – и вполне успешно – подобную ерунду думать. А теперь – вот. Будто он открыл ящик Пандоры, который теперь неспособен закрыть. Ну, по крайней мере, кошмары этой ночью Драко не снятся – потому что уснуть ему так и не удается.

***

Во время завтрака следующим утром Драко проходит мимо гриффиндорского стола, крайне демонстративно в сторону Уизли не глядя – но при этом все равно выхватывая его рыжую макушку. Но при этом все равно, как только до слизеринского стола добирается – бросив на него взгляд украдкой. Да чтоб тебя, Уизли. И, когда Уизли после завтрака догоняет его – Драко старательно игнорирует. Игнорирует. Но потом Уизли, идущий на шаг позади – наклоняется к его уху. Обдавая кожу жаром и заставляя Драко вдохнуть тяжелее нужного, низким шепотом говорит: – Я взял у Гарри мантию. Если твое предложение все еще в силе… Драко оглядывается вокруг себя, понимая, что у него вряд ли получилось выдержать выражение лица ровным и невозмутимым – но вокруг никого нет, и он осознает, что не успел отловить тот момент, когда они оказались в пустынном коридоре. Слишком был отвлечен на присутствие гребаного Уизли и на его близость. Заставляя себя не сбиться ни на шаг и игнорируя – игнорируя, чтоб его – это странное ощущение в животе, вызванное словами Уизли, Драко флегматично интересуется: – А кто сказал, что оно все еще в силе? Позади слышится шумный выдох – а затем Уизли догоняет Драко и идет теперь уже сбоку от него. Пара секунд молчания – а затем он говорит: – Я идиот. – Ты идиот, – ровно подтверждает Драко. – И я сказал, не подумав. – Потому что идиот, – указывает на очевидное Драко. Сбоку от себя он слышит смешок – и старательно делает вид, что собственные губы совсем не дернулись. Но затем он совершает ошибку. Когда все же поворачивается к Уизли. И видит эти его огромные голубые глаза, смотрящие сейчас обезоруживающим щенячьим взглядом, да с этой идиотской смесью раскаяния и вины, плещущейся на дне радужек. Вот же. Драко моментально ощущает, как остатки его сопротивления тают. Он закатывает глаза. Бурчит: – Сегодня после отбоя, как всегда. Я отведу тебя в спальню. И Уизли в ответ начинает сиять такой яркой улыбкой, что затмила бы солнце – Драко едва удерживается от того, чтобы драматично прикрыть ладонью глаза, и вместо этого смотрит. И смотрит. Не может насмотреться, пока сердце в груди выделывает какие-то странные, явно травмоопасные трюки.

***

А вечером Драко наконец проводит спрятанного под мантией-невидимкой Уизли через гостиную, где сидит несколько зевак. И запускает его в свою спальню. И скалится самодовольно, когда Уизли показывается из-под мантии. – Что, наша гостиная наверняка покруче гриффиндорской будет? Убедился? – Вообще-то, я не впервые здесь, – невозмутимо отвечает Уизли, осторожно складывая мантию – и у Драко, возможно, совсем немного, отвисает челюсть. – Что ты сказал? Только после этого Уизли оборачивается к нему, замечая его реакцию. И ухмыляется широко, сволочь такая. – Тебе понравится эта история. Я позже расскажу. Драко уже хочет потребовать, чтобы рассказал сейчас… Но быстро передумывает – потому что Уизли подается вперед, притягивает к себе, целует и… Хм. Да, у них определенно есть занятия поинтереснее каких-то там рассказов. И вдруг Драко оказывается на спине на своей кровати. И Уизли нависает над ним, не прекращая целовать. И тяжесть его тела на Драко ощущается именно так приятно, как ожидалось – все-таки, во время их быстрых перепихов на вертикальных и едва ли горизонтальных поверхностях такое не прочувствуешь. И Драко вдруг не понимает, почему не предложил этот вариант раньше. И поцелуй выходит медленный. Плавный. Тягучий. Ни следа той ярости и грубости, с которой у них все начиналось – но Драко не находит в себе сил этому сопротивляться. А затем Уизли вдруг разрывает поцелуй, вдруг отстраняется от него – недалеко, всего на расстояние выдоха, но непроизвольно потянувшийся за ним Драко едва сдерживает постыдно-расстроенное хныканье. А затем Уизли вдруг сипло шепчет ему в губы: – Я давно хотел у тебя кое-что спросить. – Подходящее же ты время нашел, чтобы разговоры разговаривать, – пытается раздраженно выплюнуть Драко, но получается едва ли беззлобное ворчание – и он открывает закрывшиеся во время поцелуя веки. Фокусируется на лице перед собой. И у Уизли глаза – серьезные, пасмурные. Не яростные – скорее, будто бы грустные, немного тревожные. У Драко от этого что-то неприятно скручивается в желудке, частично прогоняя возбуждение. Что бы Уизли ни хотел спросить – это явно для него важно, так что Драко все же бурчит: – Давай уже свой вопрос. Уизли не расслабляется. Не улыбается. Он подается чуть ближе, трется носом о нос Драко – что-то в диафрагме сжимается, – а затем ровным голосом произносит: – Ты с кем-нибудь еще спишь? Драко замирает. Осознает. А затем отшатывается назад, сильнее вжимаясь затылком в подушку – чтобы увеличить расстояние между собой и Уизли, – и, ощущая прилив иррациональной, горькой обиды, выплевывает: – Считаешь меня шлюхой, Уизли? – получается скорее расстроенно, чем зло, как планировалось. Вот дерьмо. Но на это Уизли только хмурится, и Драко вдруг ощущает его широкую, теплую ладонь на своей щеке – и заставляет себя не подаваться ей навстречу, продолжая сверлить Уизли недовольным взглядом. – Совсем нет, – все еще хмуро отвечает тот, а затем добавляет с отчетливой горечью: – Просто… Между нами же никаких обязательств. Ты мне ничего не должен. Вот я и подумал… – А если я скажу, что да, трахаюсь? Что тогда? – остро перебивает его Драко, и выражение лица Уизли незнакомо искажается, он прикрывает глаза. Глубоко вдыхает. Хрипит сбившимся, странно болезненным голосом: – Видимо, мне придется с этим смириться. – Что? Совсем плевать будет? – не может удержаться Драко от вопроса, ощущая, как обида внутри дорастает до масштабов боли, колючей, в изнанку вгрызающейся. Гребаный Уизли. Нельзя было просто потрахаться, без этих всех ебучих разговоров? Изо рта же самого Уизли вырывается всего один смешок. Надломленный. Усталый. И он вновь открывает глаза. И смотрит обреченно, с милями и милями пепла, затерявшегося в небе его глаз. – Далеко не плевать. Но я не могу тебе указывать. Если же буду мудаком и попытаюсь – ты наверняка меня пошлешь. А я… – Уизли подается вперед. Зарывается лицом Драко в плечо, перехватывает его поперек спины, прижимая к себе сильнее, и хрипит. – Я совсем не хочу уходить. Ох. Что-то внутри Драко – напряженное, болезненное, ноющее – медленно расслабляется. Что-то внутри Драко – почти успевшее разрушиться – исцеляется приливом облегчения и нежности. И он, ближе прижимаясь в ответ, устраивая ладони на узких, сильных бедрах – тихо-тихо признает: – Нет у меня никого, Уизли. А Уизли отрывается от его плеча. И бросает взгляд, в котором Драко то ли мерещится, то ли и впрямь плещется надежда. – Правда? Драко закатывает глаза, не удостаивая эту ерунду ответом. Вместо этого, ощутив всплеск собственного беспокойства, он спрашивает сам – задает тот вопрос, о котором, вероятно, пожалеет, на который ему, возможно, не нужно знать ответ… Но Драко не может себя остановить. Это дурацкий Уизли все начал. – А ты? У тебя… Кто-то есть? – Драко хотелось бы сделать вид, что у него получается выдержать равнодушный, спокойный тон; что он не сбивается в беспомощный хрип. Хотелось бы. Блядь. Ладонь Уизли – опять на лице. Бережно оглаживает щеку, когда он мягко отвечает. – Никого. Уже давно. Только ты. …только ты. Слова застревают в голове Драко. Крутятся там на повторе снова и снова глухим, мягким голосом Уизли. Облегчение теплом под кожей разливается – и подтапливает защитные стены Драко, заставляя эти слова эхом отозваться где-то дальше, чем в голове. Глубже, чем за ребрами. А затем заставляя ляпнуть то, о чем он наверняка потом пожалеет. – Только ты. У меня был только ты. Ты – мой первый, Уизли. …и единственный, – не добавляет Драко, потому что очевидно же и потому что звучит жутко сопливо даже в собственной голове. Хоть и правда, чтоб его. Но он и так уже все собственные рекорды сопливости побил. У Уизли зрачки топят радужку. Глаза становится огромными. Ошарашенными. Будто даже чуточку восторженными. Он хрипло выдыхает. – Но я думал… – Знаю я, что ты дума… – закатывает глаза Драко, но не успевает закончить – остаток фразы тонет на губах накрывшего его губы Уизли. Поцелуй выходит жадным, голодным – и одновременно с этим таким нежным, что Драко продолжает изнутри растапливать. Но затем поцелуй вдруг опять заканчивается, слишком быстро – да сколько ж можно-то, а? – потому что Уизли лихорадочно шепчет с ужасом, поселившимся в глазах и перебивающим все остальное. – Наш первый раз. Я был таким… Но Драко не позволяет ему закончить. Вытягивает руку, прижимает ладонь ко рту. Говорит хмуро и жестко – эффект немного портит сбившееся дыхание и тот факт, что Драко продолжает чувствовать себя растекшимся и беспомощным под руками-губами Уизли, но это ничего. И так нормально. – Ты был ровно таким, каким я хотел, чтобы ты был. И мне было охуенно. Так что давай без этого бессмысленного гриффиндорского самобичевания, ладно? Увидеть Драко не может – но прижатой ладонью ощущает улыбку Уизли, в морщинках его глаз ее замечает. А затем Уизли его ладонь ласково целует. Целует снова. Скользит поцелуями на запястье, и дальше, к сгибу локтя, к плечу. Долгим, глубоким поцелуем впивается в губы – опускается поцелуями на подбородок, шею, ключицы. Принимается планомерно Драко избавлять от одежды. Мантия. Рубашка. Руки Уизли – ласкают ребра. Зубы Уизли – ласково прикусывают сосок. Драко хватает ртом воздух. Ну наконец-то они закончили с дурацкими разговорами и перешли к главному. И Уизли – голодный. Жадный. Он движется и целует немного поспешно – будто боится, что в любой момент Драко передумает, остановит. И ему бы действительно стоит прекратить это все – вернуть к привычному, к грубому и яростному. Вот только на самом деле возвращать Драко ничего не хочет. Это страшно – то, каким беспомощным он себя под руками-губами Уизли ощущает, – но Драко ничего не хочет с этим делать. Он не находит в себе сил этому сопротивляться – сопротивляться нежности, в которой дурацкий Уизли его топит и топит. Которая, вместе с голодом и жадностью – сплошным потоком, и Драко может только комкать простыни, зарываться в волосы Уизли пальцами, подставляться под его поцелуи и касания. А потом, вдруг, Драко оказывается уже и без штанов и белья, абсолютно под Уизли обнаженный – и такой поворот его вполне устраивает, за исключением того, что сам-то Уизли все еще полностью одет. Ужасающе несправедливо, считает Драко. О чем и говорит. Уизли мягко посмеивается – но послушно и спешно стаскивает с себя одежду. И вдруг перед Драко – весьма и весьма соблазнительная картинка, хотя Уизли и в одежде ничего, стоит признать. Но без одежды… Ух. И это, конечно, далеко не первый раз, когда Драко видит его голым – но сейчас абсолютно все ощущается совершенно иначе. Впервые представляется возможность просто смотреть и наслаждаться – без их обычной спешки. Уизли крепче, чем Драко, шире в плечах, мускулистее – но не настолько, чтобы от чрезмерности морщиться. А именно так, чтобы от одного вида крышу сносило. И в сочетании с этим мягким выражением на дурацком красивом лице; с этими небесными глазами, где небо утопает в темноте радужек, где жажда и голод мешаются с теплом и нежностью… Когда-то Драко думал, что ему крышу сносит от ярости и мрака в глазах Уизли – но вот так? Вот так – тоже сносит. Может быть, даже сильнее. Кажется, ему в принципе от любого Уизли сносит крышу. Драко совершенно определенно сходит с ума. А губы Уизли уже – на внутренней стороне его бедра, цепочкой поцелуев спускаются к паху, и Уизли на секунду утыкается носом в него, а затем вдруг ласково целует крепко стоящий член Драко, при этом удерживая его взгляд и явно проверяя реакцию. И реакция. Ну. Драко воздухом захлебывается. И едва им не давится, когда губы Уизли смыкаются вокруг его головки. Не единожды Драко хотелось опуститься перед Уизли на колени и ему отсосать – но он каждый раз себя останавливал. Ему казалось, что это будет жалко. Постыдно. Казалось, что это – уже совсем край и дно. Но вот Уизли, насаживается ртом на его член – но совсем не выглядит так, будто ему стыдно или мерзко. Будто он делает что-то неправильное, его унижающее. Напротив – Уизли выглядит так, будто и сам получает удовольствие, Драко отсасывая. И этот факт сбивает планеты с орбит едва ли не надежнее, чем сам минет. И у Уизли явно нет в этом опыта – но Драко все равно хрипит и дергает бедрами, заставляя себя не толкаться Уизли в рот, и путается пальцами в волосах Уизли, и. С ума. Сходит. И когда Драко уже чувствует себя близким к тому, чтобы кончить, а на остатках ускользающего сознания хочет Уизли предупредить – тот сам выпускает его член изо рта с этим пошлым, охренительным звуком. И подтягивает себя на руках, чтобы вновь нависнуть над Драко, до страшного ласково прижимаясь губами к его плечу, а затем спрашивая: – У тебя есть какая-нибудь смазка? Растекающееся сознание Драко не сразу на вопросе фокусируется. Он хмурится. Неопределенно рукой указывает. – Где-то здесь должна быть палочка… – Нет, – обрывает его Уизли; твердо – но нежно; серьезно – но осторожно. – Я хочу все сделать сам. Пожалуйста. Разреши мне, Драко. И это – запрещенный прием. Потому что Уизли делает это все чаще – называет Драко по имени. И его имя на этих губах звучит совсем не так, как на чьих-либо еще. И Драко ничего поделать не может – не может отказать, даже разозлиться не может, – когда дурацкий Уизли всего лишь имя его называет. И Драко… Драко самому все чаще хочется назвать Уизли по имени, но он каждый раз останавливает себя, одергивает себя. Слишком страшно переступать эту грань – а Драко ведь всегда был трусом. Вот и сейчас смелости на такое не хватает. Не хватает, хотя Драко уже сдался. Сдался, потому что Уизли ничего не требует, не приказывает – он правда спрашивает. Сдался – потому что хочет сдаться. Потому что Драко точно знает – каким бы ни был ответ, Уизли прислушается. И услышит. И если Драко скажет остановиться – Уизли остановится. Если Драко скажет продолжать – Уизли продолжит. Если Драко скажет, что не хочет всего этого – Уизли, вероятно, посмотрит этим убийственным щенячьим взглядом, но настаивать не станет и сделает так, как скажет Драко. Это… успокаивает. Понимание того, что Уизли совсем не отбирает у него контроль – напротив, его правда волнует, как сделать для Драко лучше. И именно это дает Драко возможность ему доверять – осознание, которое сейчас уже даже не пугает так сильно. Которое отдается и растекается не столько страхом под кожей – сколько теплом. Когда-то родители и полузабытое доверие к ним были центром мира для маленького Драко. Но маленького Драко больше нет. На его месте выросший восемнадцатилетний мудак, который считал себя самым умным, самым важным – и которого в реальность грубо лицом макнули, до кровавых соплей. И этот мудак похерил так много. Но этого мудака Уизли держит, как что-то ценное, будто он еще – не совсем гниль. И, снова – это ощущение абсолютной безопасности рядом с Уизли. В руках Уизли. Блядь. И, хотя у Драко не хватает смелости сказать что-то глупое и сентиментальное – выдохнуть даже такое простое и такое сложное Рон, – он все же тянется к тумбочке и швыряет смазку куда-то на кровать, сбито проворчав: – Делай, что хочешь, Уизли. А Уизли опять улыбается этой своей идиотской слепящей улыбкой – и действительно делает. И Уизли растягивает Драко так медленно, осторожно и бережно, как он никогда не растягивал себя сам. И из движений Уизли уходит спешность и лихорадочность, будто он начинает верить, что Драко не убежит, не остановит. И Уизли не перестает целовать бедренные косточки Драко и внутреннюю сторону бедер; не перестает то и дело насаживаться ртом на его член; не перестает то и дело перехватывать взгляд Драко, явно проверяя, как он. А Драко – в ужасе. В ужасе от того, насколько ему хорошо. В ужасе от того, насколько ему это нравится. В ужасе, когда вдруг осознает, что уже какое-то время не нуждается в боли от их с Уизли встреч – да, Драко все еще залипает на следы, которые Уизли на нем оставляет. Но эти следы теперь куда менее болезненные, больше метки, чем гематомы, и Драко давно перестал давить на них, чтобы что-то ощутить. И именно здесь и сейчас до него вдруг доходит. Доходит, что дело никогда не было в боли. Что Драко продолжал на оставленные Уизли следы давить не из-за того, что боль помогала ему держаться в реальности, помогала ненадолго от заслуженного чувства вины сбежать – нет. Боль помогала убедиться в том, что Уизли действительно к нему прикасался. Что Уизли был здесь – руками и губами на коже Драко. И постепенно, пока Уизли побеждал его потребность в ярости своей нежностью – Драко о боли начал забывать. Драко стало достаточно просто видеть следы Уизли на себе. Драко стало достаточно просто… видеть Уизли. Ощущать Уизли. Не обязательно – в боли. Губами. Кожей. Нутром. Своей уродливой, гнилой душой. Вот и сейчас – Уизли делает все, чтобы минимум боли причинить, и Драко рушится, рушится, рушится под его касаниями. Потому что, оказывается, именно в касаниях Уизли он всегда нуждался. Именно в Уизли. Нуждался. Блядь. блядьблядьблядь О, Мордред и Моргана. Как давно? С их первого раза? С той их, первой их встречи на Астрономической башне? Или, может… намного раньше? Есть ли что-то большее в том, что Драко, казалось, всегда – всегдавсегдавсегда – за Уизли наблюдал? Что так отчаянно к Уизли потянулся, как только представилась возможность? Что так легко увидел различия между Уизли до войны – и Уизли после войны? Что так легко увидел между ними сходства? Драко прячет лицо в сгибе локтя, шумно выдыхая, когда понимает, что окончательно перестает выражение своего лица контролировать – и становится страшно от того, что именно Уизли может на нем увидеть. Но Уизли тут же вдруг останавливается. Вдруг рот его исчезает с члена Драко. Вдруг пальцы его выскальзывают из Драко. Тот едва не скулит от разочарования. А затем он где-то совсем рядом с собой слышит обеспокоенный голос Уизли: – Я сделал что-то не так? Тебе плохо? Больно? Дурацкий Уизли. Дурацкий Уизли с этой его заботой, с этими его небесными глазами, в которых уживаются ярость и теплота, с этими его мозолистыми нежными руками. С этим его всем. – Эй. Посмотри на меня, Драко. И Драко глубоко вдыхает. И Драко – смотрит, заставляя себя убрать руку от лица. И у Уизли глаза – обеспокоенные, мягкие. И спрашивает он тоже мягким – но серьезным голосом, давая понять, что выполнит все, что Драко ни сказал бы. – Мне остановиться? – Нет, – хрипит Драко беспомощно. И тянется руками к Уизли. И обхватывает его плечи. И прижимает его к себе. И прикасается лбом к его лбу, заглядывая в небо глаз. И что ж Уизли с ним делает-то, что. – Мне хорошо. Давай уже. Я хочу тебя. И это – самое искреннее, самое глупо-сентиментальное, что Драко когда-либо говорил. И это – максимум честности, на который он способен. И беспокойство уходит из глаз Уизли, оставляя за собой мягкость. Нежность. Теплоту. Драко рушится. Драко рушится – а Уизли входит в него, и Драко обхватывает его всеми конечностями, скрещивает лодыжки за спиной, цепляется пальцами за плечи, лихорадочно, нуждаясь целует. И это, наверное, довольно жалко. Ну и ладно. И ладно. И Уизли движется в нем как никогда медленно. Плавно. Глубоко. Так, как Драко раньше не позволял. И что-то глубоко внутри Драко переплавляется, пока руки Уизли – успокаивающе скользят по бокам, по бедрам, по спине; пока губы Уизли – целуют мягко и ласково, касаются губ, скул, ключиц так, что дышать же нереально. Это невозможно называть еблей и трахом. Это сложно называть сексом. Это… Это что-то, чему Драко название подыскать не может – но что мир его весь к чертям переворачивает. Или. Может быть. Наоборот – возвращает на правильно место. А потом Драко кончает – в этот раз раньше, чем Уизли успевает его коснуться. А потом Драко кончает. Так. Что до чертовых звезд – и обратно. Когда Уизли кончает следом и хочет из Драко выйти – тот опять сцепляет лодыжки, не позволяя. Ему хочется это ощущение продлить. И пару минут они просто смотрят друг на друга – а потом Уизли целует. Длинно. Мягко. Чертовы нежности, против которых Драко ничего не имеет. И в конце концов Уизли все же выходит из него – Драко пытается не морщится от ощущения пустоты. И Уизли все же находит чью-то из их палочек, очищая обоих. И затем Уизли скользит в распахнутые объятия Драко. И Драко тычется носом ему под подбородок. И Драко укладывается в его руках так, как мечтал прошлой ночью.

***

И Драко засыпает. Там, где впервые за последние несколько лет ощущает себя так, будто наконец вернулся домой.

***

А поутру Драко просыпается, ткнувшись носом прямиком в солнце… Нет, стоп, не солнце. Это всего лишь рыжеволосая макушка. В грудной клетке растекается тепло, и Драко не может контролировать то, что расплывается в короткой сонной улыбке – все равно никто не увидит. Уизли спит, ткнувшись носом Драко в грудную клетку, обхватив его поперек спины руками, переплетясь с ним ногами и чуть посапывая во сне. А Драко смотрит на него. И смотрит. И вдруг осознает, что проспал даже не пару часов – и всю ночь без единого кошмара. Кажется, Уизли – лучшее снотворное из возможных, думает он с нежностью, зарываясь пальцами в рыжее солнце. А затем Уизли начинает просыпаться. Чуть ворочается в руках Драко, запрокидывает голову – и губы его растягиваются в ленивой улыбке, как только их взгляды встречаются. – Утро, – выдыхает Уизли хриплым со сна голосом, и Драко отзывается эхом: – Утро. А затем Уизли тянется вверх. К губам Драко, и тот позволяет себя поцеловать, охотно отвечая – но все равно демонстративно морщится. – Ты бы для начала зубы почистил, – ворчит. И сам же тянется за вторым, уже более глубоким поцелуем, чем заставляет Уизли расхохотаться. Когда они поцелуй разрывают, на губах Уизли – дурашливая, широкая улыбка, и Драко безнадежно на его улыбку залипает. В этом моменте – все. Весь возможный свет и весь возможный смысл. И кажется, что к этому моменту Драко всю свою уродливую, гнилую жизнь шел. И он совершенно этого момента не заслужил – но по какой-то причине все же получил, а теперь отчаянно хочет сберечь. Так, как ничего и никогда беречь не хотел. Сам момент – или человека рядом с собой, который этот момент подарил. Детали. Но затем улыбающиеся губы Уизли вдруг распахиваются. И из этих губ вырываются самые ужасные слова, которые только человечество придумывало. – Я люблю тебя. Восхитительный момент рушится – разбито осыпается на голову Драко; пришибает по макушке обломками, остро впивается в кожу осколками. Драко застывает. Тепло и нежность в грудной клетке моментально вытесняет холодом. Стылым. Обмораживающим. Забивающимся в глотку глыбами льда. Когда Драко отстранятся, выскальзывая из сильных надежных рук – улыбка медленно соскальзывает с губ Уизли. В комнате тут же почему-то становится ощутимо темнее, хотя солнце какого-то дементора продолжает весело брызгать лучами в окна, пока у Драко вселенные разваливаются на куски. Потянувшись следом, Уизли все же опять прижать к себе не пытается – но голубые глаза наливаются паникой, которая перекрывает собой мягкость и тепло. – Я не пытался… Ты не должен ничего мне… – Ты рехнулся, Уизли?! – наконец придя в себя, рявкает Драко, обрывая его лепет и отбрасывая одеяло, пока резко вскакивает на ноги. – Если это не какая-то дерьмовая шутка… – Я бы не стал таким шутить, – хмурится поднимающийся следом Уизли, и Драко рычит. Ярость поднимается в нем волной. Яркая. Жгучая. Ярость, которой Драко перекрывает все остальное, всколыхнувшееся в его грудной клетке от всего лишь трех гребаных слов – все то, о чем он думать нихрена не хочет, чтоб его. – Тогда ты точно рехнулся! – повторно, уже громче, отчаяннее рявкает Драко, отскакивая от потянувшихся к нему рук Уизли. – Ты забыл, кто я такой? Ну так я напомню! Я слизеринец. Я бывший Пожиратель. У меня есть чертова метка! – и Драко вытягивает руку тыльной стороной вперед, тычет пальцем в татуировку на предплечье – та побледнела, очертания теперь размытые, нечеткие, но она все еще там, чтоб ее. А Уизли… Уизли никогда не обращал на нее внимание. Не дергался. Даже взгляд не задерживал. Относился так, будто в ней ничего особенного нет. Будто она – просто часть Драко, и сам Драко… Сам Драко тоже о ней забывал; рядом с Уизли – забывал. Зато сейчас он вспоминает. И продолжает, лишь краем сознания отмечая, что срывается во все более и более громкий крик. – Я пытал людей. Твоих друзей пытал, прямо здесь, в стенах этой самой школы! Я молча смотрел, как других убивают. Я почти позволил отдать тебя и твоих дружков Темноту лорду! – И я все это прекрасно помню, – ровным голосом произносит Уизли, ни единой мышцей лица не дрогнувший – из-за чего Драко начинает беситься еще сильнее. – Тогда какого хера? – рычит Драко. – Я трусливый. – Знаю. – Эгоистичный. – Знаю. – Слабый. – Знаю. – Если ты меня любишь – то почему ни с чем из этого не споришь? – с едкой иронией выплевывает Драко, против воли ощущая, как его запал под силой непрошибаемого спокойствия Уизли начинает сходить на нет. А Уизли в это время просто делает осторожный шаг к нему. И еще один. И когда Драко остается стоять на месте – вытягивает руки, медленно и осторожно, давая возможно отстраниться, увернуться, и мягко берет его лицо в свои широкие ладони. А Драко возможностью не пользуется – и вырываться тоже не пытается. Лишь с силой сглатывает, пока остатки ярости вытекают из него под нежной хваткой Уизли, оставляя Драко растерянным. Испуганным. Надломленным. – Ты закончил? – все еще спокойно спрашивает Уизли, и Драко ощущает, как в нем поднимается стыд за эту свою истеричную вспышку. – Видимо, – бурчит он недовольно, и Уизли только невозмутимо кивает. – Тогда моя очередь говорить, – начинает он все тем же спокойным, невозмутимым голосом. – Я все это знаю, Драко. И достаточно о тебе знаю. Я шесть лет проучился с тобой бок о бок, шесть лет мы срались и срывались друг на друге. Ты был мелким трусливым поганцем, который умел только оскорблениями швыряться и пакости устраивать. И я не знаю всего, что ты наделал, получив метку – но знаю достаточно. А также знаю вот что – никто не может наказать тебя сильнее за это, чем ты сам. Я вижу, как тебя грызет чувство вины. Я помню тебя там, на Астрономической башне, когда впервые туда пришел – как ты, который вечно ходил с вздернутым подбородком, будто весь мир тебе принадлежит, теперь смотрел только в пол. Помню, как ты начал провоцировать и так разозленного меня, как улыбался, когда я сжал пальцы на твоей шее. Только моя вина, что я тогда сорвался. Только моя, Драко. Но ты явно понимал, к чему все идет – и сделал это осознанно. Так же осознанно ты потом и прижимал мои пальцы к своей шее. И после, каждый раз, когда ты настаивал, чтобы было грубо, болезненно, когда злился, стоило мне попробовать быть немного нежнее. Ты наказывал себя мной, Драко? Я – настолько ужасен, что сгожусь только для наказания? На последних словах спокойствие в голове Уизли наконец ломается, а в разломы проскальзывает отчетливая горечь. И хотя так пугающе во много он прав – неужели, Драко был настолько очевидным, а? – Драко чувствует ужас из-за понимания того, что Уизли действительно может думать, будто он – ужасен. Будто он – наказание. Тогда как Драко понять не может, как так вышло, что в его гнилую жизнь ворвалось что-то настолько незаслуженно прекрасное. Он уже открывает рот, собираясь начать спорить – но Уизли мягко прикрывает его ладонью на секунду-другую. – Подожди. Дай я закончу. Потом выскажешь все, что обо мне думаешь. Я пытаюсь сказать – я знаю худшие твои стороны, Драко. Но также за последние месяцы я видел твою улыбку, слышал твой смех, осознал, каким интересным собеседником ты можешь быть. Я знаю, каким ты становишься, когда расслабляешься, знаю, что ты будешь держать меня, пока я превращаюсь в жалкое сопливое болото. Знаю, что ты не станешь осуждать за мою злость, за жажду мести, за все темное и мерзкое, что во мне есть. Что ты, может быть, единственный, кто это темное поймет. Знаю, каким мягким и податливым ты можешь быть, когда разрешаешь себя обнимать – и как яростно, со стонами и жаждой, ты можешь насаживаться на мой член. Я ловил твои выдохи ртом, когда ты кончаешь – ты очень красиво кончаешь, знаешь? Каждый раз меня с ума сводишь. Ты все еще поганец, Драко. Ты чертовски далек от идеала. Я хорошо знаком с уймой твоих недостатков. И я все равно тебя люблю. И все в порядке, если ты не любишь меня в ответ, – добавляет Уизли мягче, тоскливее. – Я не собираюсь ничего от тебя требовать. Но если ты сейчас сбежишь от меня не потому, что тебе мерзко или ты вдруг перестал меня хотеть, а потому что испугался моих слов – то к черту тебя, Драко. При таком раскладе никуда я тебя не пущу. А Драко смотрит в его восхитительные глаза, мягкие, грустные, с их небом и их бесами – и пропадает. Совершенно в Уизли пропадает. Если что-то сопротивляющееся в нем еще и оставалось – то оно безвозвратно пало только что, под силой всех этих грубых, честных, невыносимо нежных слов, и Драко хрипит беспомощно: – Кто бы мог подумать, что ты такой оратор, Уизли. – Во мне много скрытых талантов, – хмыкает Уизли – и кажется, чуть расслабляется, когда видит, что никуда бежать от него Драко не пытается. – Да, – признает чуть благоговейно Драко. – Именно так. А затем тянется вперед. И обхватывает Уизли за шею. И целует его осторожно, почти робко – простое касание губ к губам, от которого могут рушиться миры. И где-то далеко за ребрами бьются те три ужасных слова – но Драко слишком труслив, чтобы позволить им вырваться. Чтобы даже самому целиком и полностью их осознать – осознать их величину, их тяжесть; осознать то, как глубоко они в нем проросли. Пока что – слишком труслив. Пока что – смелости не хватает. Но он осознает, что рядом с Уизли всегда ощущает себя храбрее. Что Уизли отыскивает и вытаскивает наружу в нем такое, чего Драко в себе вовсе не подозревал – или чего в нем до Уизли попросту и не было. Раньше Драко не думал, что люди могут по-настоящему меняться: если из человека полезла гниль – значит, где-то глубоко внутри она всегда была. Если из человека полился свет – значит, где-то глубоко он всегда был. Просто нашелся случай, обстоятельство, человек, который вытащил это наружу. Но сейчас, рядом с Уизли… Драко попросту не думает, что что-то подобное могло в глубине него быть всегда. Потому что с Уизли он ощущает себя лучшим человеком, чем когда-либо прежде; чем думал, что вообще когда-либо сможет стать. Потому что с Уизли он сам хочет быть лучше. И Драко определенно его не заслуживает – не думает, что когда-либо заслужит. Но Уизли все равно здесь. Все равно выбирает Драко. Так что, может быть, однажды. Однажды… Но есть и то, что Драко может сказать здесь и сейчас. – Никакое ты не наказание, – шепчет он, в глаза Уизли падая. – Ты – подарок, которого я не заслужил. – Неважно, заслужил или нет. Я просто хочу быть здесь, – также шепчет Уизли в ответ. И Драко снова его целует. И Драко. Пропадает.

***

И Драко. Ощущает себя живее. Чем когда-либо прежде.

***

И Уизли, в общем-то, придерживается того, что сказал. Он ничего не требует от Драко. Никак не показывает, что хочет чего-то большего. Не напирает. Не намекает. Ведет себя так образцово, что даже бесит. В подобных условиях можно было бы даже подумать, что те три ужасных слова Драко только приснились – но то, как Уизли касается, как целует, как смотрит, не позволяет такому произойти. Из-за этого чуть легче дышать. Потому что Драко не знает, что делал бы, окажись случившееся и впрямь сном. Слова, может, и ужасные – но их, услышанных из уст Уизли, он ни на что не променял бы. Блядь. Кажется, Драко по самые уши вляпался – и куда сильнее, куда глубже. Так, что ни самому не выбраться – ни из себя не вырвать ни одним заклинанием. Не то чтобы ему этого хочется.

***

Но потом, несколько дней спустя, вдруг случается странное. И начинается оно в самой неожиданной точке. Это всего лишь Астория, которая перехватила его в коридоре перед началом трансфигурации. Просто несколько вопросов ни о чем – ничего особенного, Драко лениво отвечает, сдерживая желание проверить время. Невежливо ведь. А затем… Затем вдруг появляется Уизли. Уизли, который устраивает свою тяжелую руку Драко на талии и притягивает к себе. Уизли, который широко и солнечно улыбается Астории – у Драко непроизвольно зубы скрипят. Уизли, из-за которого Астория заливается едва заметным румянцем – зубы скрипят активнее, громче. Уизли. У которого, когда Драко приглядывается – обнаруживается что-то мрачное, темное в глазах, пока хватка его руки на талии становится чуть крепче; пока он прижимает к себе чуть теснее; пока нос Драко улавливает его запах: смесь хвои, средства для полировки метел и чего-то острого, резкого, свойственного одному только Уизли. Из Драко непроизвольно вырывается шумный выдох. Мордред и Моргана! Ну не хватало еще, чтобы он тут лужей растекался посреди коридора из-за того, что дурацкий Уизли просто его обнял! Какого лукотруса он творит вообще?! – Уизли, – произносит Драко чуть резче, чем планировал. – Ты что делаешь? Уизли, что-то рассказывающий Астории – разобрать слов Драко не может, у Драко шум в ушах, и дурное сердце галопом – тут же замолкает. Замирает. Его рука на талии Драко напрягается. А потом эта рука с талии исчезает – Драко материт себя за то, что едва за ней не тянется. А потом улыбка Уизли вдруг становится насквозь фальшивой, искусственной. А потом Уизли, глядя куда-то в пол, с этой искусственной улыбкой, с горечью в сипловатом голосе – почти шепчет: – И правда. Что я делаю? – после чего шумно выдыхает, поднимает взгляд; и, глядя только на Асторию – игнорируя Драко, игнорируя, игнорируя – говорит: – Тогда, думаю, мне пора. И тут же разворачивается, чтобы уйти. На Драко все еще не глядя. Смотрящий же ему вслед, остолбеневший Драко, пытается в это время понять. А какого, собственно, хуя?

***

Когда чуть позже тем же днем Драко, ощущая себя странно неуверенным, предлагает Уизли снова прийти к нему в спальню – тот отвечает отрешенным, лишенным эмоций голосом: – Я сегодня занят, – при этом пялясь отрешенным, пустым взглядом куда-то в точку над головой Драко. Потом Уизли разворачивается. И уходит. Уходит.

***

А Драко пытается не развалиться на куски.

***

Выдержки Драко хватает меньше, чем на сутки – уже следующим утром он припирает Уизли к стенке. Это была пиздецки тяжелая, бессонная ночь. И эта идиотская спальня с четырьмя пустыми койками еще никогда не казалась настолько пустынно-холодной, напичканной призраками. И узкая койка Драко еще никогда не была такой огромной для него одного. И еще никогда ночи не казались ему настолько морозными – не помогли ни несколько одеял, ни согревающие чары. Гребаный Уизли. Всего несколько дней вместе с ним в одной кровати – а Драко уже больше не может проводить ночи здесь один! Всего несколько месяцев секса с ним – а Драко уже не может… Не может… Еще недавно он не мог уснуть, потому что представлял, каково это было бы – спать рядом с Уизли. Просыпаться рядом с Уизли. А теперь не может уснуть, потому что знает, каково это. И без этого, кажется, уже не может. Гребаный. Уизли! И, в целом, Драко же всегда понимал, что рано или поздно это случится. Что рано или поздно Уизли потеряет интерес, рано или поздно поймет, что нахрен ему это не упало. Что есть уйма вариантов попроще, чем Драко – слизеринец, бывший Пожиратель, Малфой, парень. Да, они говорили об этом. Да, Уизли сказал, что парни его привлекают. Да, Уизли признался, что лю… Вот в том самом признался! Теми самыми, ужасными словами! Но теперь что же выходит, все-таки пожалел? Все-таки решил вернуться к привычному и простому? Все-таки понял, что связываться с Драко Малфоем – это нахуй надо, в общем-то? Если бы дело касалось кого-то другого – Драко решил бы, что так оно и есть. Вот только это не кто-то другой. Это дурацкий Уизли. А дурацкий Уизли никогда бы так не поступил. У дурацкого Уизли – это его гриффиндорское благородство, эта его уизлевская честь, это его типично роновское… что-то. Что-то, что не дает ему вести себя, как беспросветный мудак. Максимум – как импульсивный придурок. Поэтому здравой частью сознания Драко на самом деле не верит, что Уизли мог вот так просто тремя-ужасными-словами разбрасываться, чтобы уже через несколько дней послать Драко подальше. Только не Уизли. Но другая его часть – изрубцованная, уязвимая; та, до которой Уизли, сволочь такая, дотянулся, приласкал, приручил – этой части попросту до пиздеца страшно. Эта к здравому и рациональному оказывается глуха. И последние сутки Драко метало от одного к другому, пока он предпринимал абсолютно неэффективные – как и всегда, блядь – попытки вышвырнуть дурацкого Уизли из головы. Это была тяжелая. Такая пиздецки тяжелая ночь. И теперь Драко. Нужны. Гребаные. Ответы. Поэтому, да – он припирает Уизли к стенке уже следующим утром. Злой. Усталый. Не выспавшийся. И, в целом, к бессоннице Драко вроде бы не привыкать – но из-за дурацкого Уизли за последние дни он привык неплохо высыпаться. Так что это все Уизли виноват! – А теперь объяснись, Уизли, – шипит раздраженно Драко, лишь запоздало понимая, что затащил Уизли в тот самый, их кабинет – чистое совпадение, он этого не планировал. Но какое совпадение, чтоб его! Впрочем, у Драко сейчас есть уйма куда более важных вещей, на которые стоит обратить внимание. Например – гребаный Уизли. Который все еще на него не смотрит. – Не понимаю, о чем ты, – отвечает Уизли тем же лишенным эмоций голосом, которым отказывал Драко вчера – и Драко ощущает, как его ребра будто стягивает чем-то, начиная душить. Он заставляет себя сделать глубокий вдох. А потом говорит то, о чем отказывался думать со вчерашнего дня – но все равно думал, думал, думал. – Это… я? Я что-то не так сделал? – и Драко ненавидит то, как собственный голос вздрагивает; как вздрагивают пальцы, удерживающие ворот мантии Уизли – но отступать уже поздно. Потому что это единственный рабочий вариант, который у него остается. И Драко понятия не имеет, что именно мог делать не так – все ведь было нормально! Он просто не успел бы где-нибудь проебаться – прошло не так много времени между их последним, вполне типичным для них разговором, и тем эпизодом с Асторией… Астория. На секунду сердце Драко панически сжимается – но тут же он заставляет включиться свою здравую часть и мысленно встряхивается. Нет. Ерунда. Не мог Уизли на нее запасть! Но что, если… А тем временем Уизли, мимо которого явно не прошла ни дрожь в пальцах, ни дрожь в голосе – да чтоб его! – переводит взгляд на Драко. Наконец – наконец! – смотрит прямиком на него. И это равнодушное, отрешенное выражение на его лице наконец разбивает эмоциями – только Драко вот так сходу не может понять, какими. – Нет, ты не… – начинает Уизли – но тут же обрывает сам себя, морщится. На секунду опять отводит взгляд, глубоко вдыхает – а когда вновь смотрит на Драко, его взгляд становится какой-то совсем дикой, иррациональной смесью из решительности и неуверенности. – Просто не хотел мешать вам с Асторией. – Что ты… – непонимающе хмурится Драко – но тут его наконец осеняет. О. О-о-о! Кажется, ответ все это время был прямо у него под носом. Очевидно же – но в то же время настолько неправдоподобно и нереалистично, что о таком варианте Драко даже не задумался. Или не позволил себе задуматься. – Только не говори, что ты приревновал, – неверяще произносит он. И когда Уизли отводит взгляд, а кончики его ушей очаровательно… то есть, абсолютно обычно начинают гореть – Драко понимает, что попал в точку. Да ладно! Что за херня?! В голове вдруг вспыхивает тот случай, когда он сам приревно… то есть… ладно, да – да-да-да-да-да, чтоб его! – действительно приревновал Уизли к Грейнджер, а потом чуть не допрос ему устроил. Ну так у Драко были причины – они вон как миловались, улыбочками обменивались, тут кто угодно заподозрил бы… всякое. А Драко с Асторией просто говорили! Откуда вот это все взялось?! – Мы же просто разговаривали! – озвучивает он свои мысли. – Ты вообще видел, как она смотрела на тебя и как улыбалась?! – взрывается в ответ Уизли, переводя на Драко возмущенный взгляд. И Драко… Вообще-то нет, Драко не видел. Он в принципе не может вспомнить ничего об Астории в тот день – включая и то, что именно она говорила. У Драко в голове сидел кое-кто другой. Кое-кто рыжий, упрямый, веснушчатый – Драко припоминает, что, полуосознанно отвечая что-то Астории, сам как раз обдумывал, не стоит ли ему заняться пересчетом этих самых веснушек… Кхм. В целом – да. Мысли Драко были заняты другим. На секунду у него в грудной клетке вдруг что-то приятно сжимается, когда до сознания целиком и полностью доходит эта мысль – Уизли его приревновал. Глупо и эгоистично такому радоваться, конечно – особенно учитывая три-ужасных-слова, уже вырвавшихся из Уизли, – но Драко как-то даже не рассчитывал. Не думал, что Уизли может быть настолько на него не плевать. Но потом в голову вдруг приходит другая мысль – и все зарождающееся тепло тут же перекрывает холодом. – Ты настолько мне не доверяешь, Уизли? – спрашивает Драко тихо – надеясь, что так дрожь опять в голос не скользнет. – Думаешь, после… всего. После того, как я прямо сказал, что никого у меня нет – я уже к кому-то на сторону побежал? Догадка до того неприятная, что ужасает. Больше не остается ни следа от того, как эгоистично-приятно что-то в грудине сжималось еще секунды назад. Драко даже хочет отступить назад – чтобы сглотнуть тошноту и успокоить болезненно-горький тремор внутри. Вот только ноги становятся свинцовыми, к полу прирастают – и он не успевает ничего сделать, когда Уизли отвечает. – Нет, не думаю, – тихо говорит он, вновь глядя на Драко мягким и грустными глазами – а затем вдруг подается вперед. И упирается лбом Драко в плечо. И как-то совсем безнадежно в это плечо хрипит: – Просто это только я здесь – влюбленный дурак. А ты имеешь право делать все, что захочешь. При этом он не пытается обнять Драко, не пытается притянуть к себе – дает полную свободу выбора, возможность отшатнуться и уйти. Лишь продолжает упираться лбом в плечо. Тошнота отступает. Тремор затихает. И правда дурак, – думает с нежностью Драко, ощущая, как сердце до страшного нуждаясь в ребра ломится. – Черт. Я такой мудак, – начинает вдруг Уизли более собранным, даже внезапно виноватым голосом. – Сказал, что ничего от тебя не жду – а теперь вот развел… А. Вот оно что. Драко не дает ему эту ерунду закончить. Пока Уизли пытается отстраниться – Драко смыкает руки у него за спиной; сам притягивает его к себе ближе. Зарывается носом в рыжий висок и твердо говорит, обрывая Уизли на полуслове: – Ты прав. Я могу делать все, что захочу, – на секунду Уизли напрягается сильнее – но Драко уже продолжает, срываясь в легкое ворчание: – Но так уж вышло, что хочу я тебя, гриффиндорский придурок. Секунда. Другая. А затем Драко ощущает, как Уизли под его руками начинает расслабляться. Ощущает его улыбку собственной кожей, когда Уизли чуть поворачивает голову и зарывается лицом ему в изгиб шеи и плеча, заставляя жаркую, приятную дрожь побежать по позвонкам. – Только скажи мне, когда перестанешь хотеть, – спустя пару секунд уютной тишины, шепчет Уизли, со странной смесью решимости и горечи – и Драко закатывает глаза. Ну конечно же, Уизли опять нужно начать нести какую-то чушь. Ну конечно же. – Не скажу, – ворчит Драко. – Потому что не перестану. – Драко… – начинает Уизли настороженно, опять немного напрягаясь – и Драко обреченно вздыхает. Чуть отстраняется от него – чтобы видеть небесные глаза Уизли. И твердо, серьезно произносит: – Этого не случится, Уизли, – и глупо, конечно, давать такие почти-обещания. Очень глупо. Вот только Драко абсолютно уверен, что не лжет. Впервые в жизни он настолько уверен. Еще несколько секунд Уизли внимательно в него вглядывается, что-то ищет – Драко не мешает, в собственных словах ни секунды не сомневаясь. В конце концов, глаза Уизли наконец светлеют. Уголки губ дергает мягкой улыбкой. Подавшись вперед, он целует Драко – медленно, тягуче и сладко. Тьфу ты. Опять эта сентиментальная чушь. Которая, кажется, становится неотъемлемой частью всего, между ними происходящего. Потянув Уизли за мантию в сторону двери, Драко шепчет ему в губы, ощущая себя чуть-чуть пьяным – от Уизли ведет лучше, чем от любого алкоголя: – А теперь – пошли ко мне в спальню. Ты мне должен за эту дурацкую ночь. – Предлагаешь мне прогулять уроки? – игриво мурлычет Уизли, и Драко чуть взрыкивает, промедлением недовольный – еще немного, и они опять потрахаются в этом кабинете, а есть ведь варианты получше! Еще и за мантией-невидимкой идти нужно… Катись оно гиппогриффом! – Не предлагаю. Ставлю перед фактом, – ворчит Драко. На секунду Уизли от него отрывается. Комично округляет глаза. Выдыхает полным трагизма громким шепотом: – Так это и есть то самое плохое слизеринское влияние, о котором меня в детстве предупреждала мама? У Драко непроизвольно дергаются уголки губ. А в следующую секунду он не выдерживает – и заходится хохотом. Дурацкий Уизли с его дурацким чувством юмора, перед которым Драко бессилен. Впрочем, он перед всем Уизли бессилен. И Уизли тоже начинает смеяться следом. И глаза у него – теплые, ясные и нежные. И улыбка у него такая, что ярче солнца. И Драко не выдерживает.

***

Ни до какой спальни они, конечно же, не доходят.

***

Но следующей ночью, когда в спальне они наконец оказываются, и Уизли проваливается в сон – Драко все же делает то, о чем думал, пока говорил с Асторией. И пересчитывает веснушки на его глупом красивом лице. А потом – на его глупых широких плечах. А потом – на его глупых острых лопатках. А потом, пока эти бессмысленные, но отчего-то важные цифры роятся, роятся, роятся в его голове – Драко нежно прижимается губами к ключице Уизли. К особенно яркой веснушке на ней. И понимает, что безнадежен. Абсолютно безнадежен.

***

И после этого они большую часть ночей начинают проводить в спальне Драко – хотя иногда все же наведываются в тот самый кабинет, по старой памяти, если загорелось и вот прямо сейчас нужно пообжиматься, потискаться, как подростки, которыми они, в общем-то, и являются. Но об этом так просто забыть. Так просто забыть, что им восемнадцать, а не восемьдесят, когда за спиной – тянущий к земле багаж из войны, крови и смерти. Хотя рядом с Уизли кажется, что этот багаж нести все проще – хотя сам по себе в более легкий он не превращается. И это вдруг окончательно становится привычным – просыпаться в объятиях Уизли. И несколько раз Драко все же снятся кошмары рядом с ним – но Уизли просто держит его, выдыхает мягкое «ш-ш-ш» на ухо, успокаивает дрожь касанием сильных, широких ладоней. И несколько раз Уизли тоже кошмары снятся – и надо ли удивляться, они прошли через одну войну, пусть и по разные ее стороны. И Драко тоже держит его. И успокаивает. И это так правильно, что Драко не знает, как раньше без этого жил. Впрочем, он и не жил. И поначалу это просто – теплые объятия и уютная тишина, в которой выравнивается учащенное после кошмаров дыхание. Но затем… Затем они начинают говорить. Начинают рассказывать. Рассказывают о том, о чем Драко никогда никому не рассказывал; о чем никогда не смог бы рассказать при свете дня – и кому-либо еще. Но в темноте ночи. Но в сильных и надежных руках Уизли, утыкаясь носом ему в грудную клетку… Сперва это – всего несколько слов. Затем – несколько предложений. А потом слова начинают нестись из него потоком, Драко говорит, говорит и говорит. Он много что рассказывает. О шестом курсе, о том, каким самодовольным и всесильным себя чувствовал, когда только-только получил метку – или хотел чувствовать, пока еще мог игнорировать уже зарождавшийся панический страх. О том, как этот страх нарастал, как набивался в глотку и заставлял задыхаться, стоило только начать целиком и полностью осознавать, во что именно вляпался. Стоило только начать целиком и полностью осознавать, что Драко не в состоянии спасти не только свою семью – он не в состоянии спасти даже самого себя. Вероятно, этого выбора в принципе у Драко не было – принимать метку или нет. Только не после того, как отец не смог оправдать ожидания Темного лорда. Но все дело в том, что никакой выбор Драко и не нужен был. Он хотел этого. Он хотел этого, жаждал эту гребаную метку, думал, что сможет показать себя, что сможет что-то доказать – и теперь так сильно презирает ту мелкую, самовлюбленную, напыщенную версию себя, которая верила, будто хоть что-то об окружающем мире знает. Будто лучше всех понимает, как этот мир устроен. И с каждым произнесенным словом Драко все ждет, ждет и ждет с каким-то мрачным, обреченным предвкушением висельника, когда же Уизли наконец поморщится в отвращении. Когда бросит что-то презрительное. Когда отшатнется и посмотрит с ненавистью. Шесть лет Уизли смотрел на Драко с ненавистью – в этом не должно быть ничего особенного. Не должно. Но Драко знает – если Уизли посмотрит так теперь, это сломает его. Доломает те жалкие, сохранившиеся от него обломки, которые оставила война, Темный лорд, смех тетушки Беллы… И Драко почти этого ждет. Почти этого жаждет. Потому что знает – ничего другого он и не заслуживает. Вот только никакой ненависти или презрения от Уизли так и не следует. Он не отшатывается, даже не вздрагивает ни разу – сколько бы и о чем бы Драко ни говорил, хватка его рук остается такой же надежной и крепкой. И где-то здесь приходит понимание, что вот это новообретенное, непрошибаемое спокойствие Уизли – оно, кажется, тоже пришло с войной. Ровно также, как его мрак и его ярость. Но затем речь заходит об Астрономической башне и о той проклятой ночи, когда жизнь Драко окончательно слетела в клоаку. И Драко рассказывает, каково это было – стоять там, перед сильнейшим волшебником современности, направив на него волшебную палочку. О том, как дрожали собственные руки – и как дрожало что-то глубоко внутри. О том, как он тянул, и тянул, и тянул время, рассказывая обо всем, что его на эту башню привело – пока в глотке застревали два слова. Два слова, которые он обязан был выдохнуть. Два слова, к которым он весь год шел. Два слова. На которые Драко оказался неспособен. – Я должен был его убить. Я обязан был это сделать, я весь год к этому готовился, от этого зависели и жизни моих родителей, и моя собственная. Я стоял там, перед Альбусом Дамблдором, которого только что обезоружил, и он даже не сопротивлялся, и я мог… но на самом деле не мог. Потому что вот такой я слабак. Хотя это то немногое за последние годы, о чем я не жалею, и, наверное, лучшее, что во мне есть. Самый мой правильный поступок – в том, что я оказался слабаком и не смог убить. Слова – тяжелые, горькие, они вырываются из Драко потоком травящего его изнутри яда. Уизли должен его ненавидеть за каждое из этих слов. Должен. Когда Драко замолкает, переводя дыхание и пытаясь сглотнуть сердечный ритм, взбесившийся в ожидании этой ненависти – Уизли все же реагирует. До этого он продолжал лишь невозмутимо слушать, ни разу не перебил и позволял Драко выговориться. Но сейчас он наконец вклинивается в повисшую тишину сипловатым от долгого молчания голосом. Драко с силой сглатывает, ожидая. Ожидая… – Не думаю, что неспособность убить делает тебя слабаком, Драко. Также это не делает тебя ни хорошим, ни плохим человеком. Это просто ты. Такой, какой есть. Данность. …и наконец выдыхая. Слова прилетают Драко куда-то в макушку – спокойные. Взвешенные. Невозмутимые. Странно – но он почти физически может ощутить, как из-за их звучания что-то внутри него расслабляется; как уходит часть того самого яда, пропитавшего кости. Как чувство вины начинает чуть меньше давить на плечи. Драко не уверен, чем именно эта вина вызвана в большей степени – тем, что он в принципе пытался кого-то убить, или тем, что все-таки не смог, хотя от этого так много зависело. Не уверен, насколько он изнутри гнилой и уродливый, если второй вариант вообще рассматривает. Сейчас, благодаря Поттеру, все уже знают, что это было частью их с Дамблдором плана – Снейп, который его убил. И все-таки – Снейп спас Драко, сняв с него обязанность делать то, на что он оказался не способен; а тем самым спасая всю их семью. А Драко так и не поблагодарил его – впрочем, Снейп никаких благодарностей и не принял бы. И ведь Драко правда, правда так близок был к тому, чтобы поддаться уговорам Дамблдора и сделать правильный выбор. Но был ли выбор у него даже тогда? Если весь сценарий оказался расписан заранее, а все, что делал Драко – было известно тому, против кого направлено? Хотя важно, наверное, не то, был ли выбор. Важно то, что Драко так и не узнает, какой выбор сделал бы. Но Уизли не говорит об отсутствии или наличии вины. Уизли не говорит о том, что это как-либо Драко определяет. Он говорит всего лишь… Это просто ты. И от его слов легче дышать. – А я вот не уверен, смог бы убить или нет, – вдруг добавляет Уизли тише, мрачнее – и Драко тут же возвращается в реальность. Драко тут же понимает, о чем именно Уизли говорит. У Драко тут же имя вспыхивает в сознании. Руквуд. Внутри что-то стягивается, отодвигая на задний план недавнее облегчение. Драко чуть отстраняется, чтобы перехватить взгляд Уизли, у которого в темноте ночи затопленные зрачками радужки сверкают чернотой и напряжением. Вспоминается тот мрачный, решительный, жаждущий мести Уизли, у которого глаза проливались солью. Положив руку ему на скулу, Драко бережно проводит по ней большим пальцем и серьезно, уверенно говорит: – Даже если бы смог – это не сделало бы тебя плохим человеком. Это просто ты, – возвращает он Уизли его же слова, потому что именно это имеет в виду. Смог бы или нет – это никак не повлияло бы на отношение Драко к нему; это ничего в Уизли для него не изменило бы. И Драко отчетливо видит, как сходит часть напряжения Уизли; слышит шумный, вырывающийся из него выдох. Что ж. Кажется, Драко хотя бы что-то в этой жизни сделал правильно. Хотя бы где-то нашел нужные слова. – Мир совсем не такой черно-белый, как нам казалось в одиннадцать лет, правда? – хрипит Уизли, подаваясь вперед и прижимаясь лбом ко лбу Драко. – Правда, – шепчет Драко в ответ, приятно теряясь в черноте обычно небесных глаз.

***

– А я ведь чуть не убил тебя, – чуть позже произносит Драко, избегая взгляда Уизли – потому что они обошли этот острый момент стороной, но он ощущает, что обязан проговорить все вслух. Раз уж начал. Потому что, может, Драко и оказался не способен убить, глядя своей жертве в глаза – но это не значит, что он не пытался сделать все обходными путям. Это не значит, что по вине его трусости чуть не погибло несколько случайных человек – на что ему тогда было абсолютно плевать. Несколько случайных человек. Включая Уизли. В глотке – плотный ком из горечи, страха и боли. Чистая удача, что все тогда так и остались живы – чего Драко никогда не поймет, так это почему Дамблдор не остановил его, если обо всем знал. Почему не остановил от самого ужасного, что Драко чуть не совершил. Впрочем, Снейп ведь остановить пытался – пусть и в своем стиле, предлагая помощь; тогда Драко думал – у него пытаются отобрать шанс показать себя; хотят отобрать у него всю славу. Мелкий эгоцентричный мудак. Но теперь он – понимает. – Ну не убил же, – неожиданно легкомысленно хмыкает Уизли в ответ, и Драко вдруг ощущает, как внутри него от этого тона, от этих слов – мимолетно вспыхивает внезапная злость; та злость, которая должна бы быть в самом Уизли. И хочется его за легкомысленность стукнуть. Драко думает о том, что было бы, если бы его идиотский план сработал – но не на том человеке, для которого был предназначен. Думает о мире без Уизли… …отвратительный, гнилой, уродливый мир. Злость улетучивается так же быстро, как появилась. И вместо того, чтобы стукнуть – Драко только придвигается ближе, оплетает Уизли руками-ногами и глубоко-глубоко вдыхает, убеждаясь. Здесь. В порядке. Живой. Живой. Живой.

***

Той ночью Драко снится, что его отравленная медовуха сработала. Снятся голубые глаза, невидяще глядящие вникуда. Когда Драко просыпается – он сорванно, сипло дышит; у него сердце сквозь ребра ломится; он ощущает такой прилив животного, абсолютного страха, какого не ощущал никогда – ни поднимая палочку против Дамблдора, ни склоняя голову перед Темным лордом, ни слушая отголоски пыток, смех тетушки Беллы, летящее вперед круцио… Драко никогда. Так. Не боялся. Найдя взглядом небесные глаза напротив, Драко отчаянно в них вглядывается – тревожные, мягкие, успокаивающие, живые, живые, живые живыеживыеживые Подавшись вперед, Драко целует Уизли так отчаянно и голодно, как не целовал никогда. Убеждаясь – настоящий. Убеждаясь – живой. Живой.

***

И Драко вместе с ним – тоже живой.

***

Когда Драко решается и начинает рассказывать о том, в какой ад превратился родной дом на седьмом курсе – его голос неконтролируемо срывается. А объятия Уизли становятся только крепче.

***

Какой бы выбор Драко сделал или не сделал в прошлом – сейчас он выбирает Уизли. А Уизли – почему-то – выбирает его. И это кажется самым важным.

***

И в одну из ночей Драко просыпается, потому что Уизли зовет во сне Поттера с Грейджер. Какое-то неприятное, уродливо-темное чувство царапает изнанку – но быстро проходит, когда Драко промаргивается ото сна и видит, как Уизли мечется по постели с напряженным, полным ужаса выражением лица. Внутренности стягивает тревогой и беспокойством. – Мне жаль… – хрипит Уизли, за что-то перед призрачными Поттером и Грейнджер извиняясь, и Драко подается вперед. Будит его настолько осторожно, насколько это возможно. У проснувшегося, резко остановившегося от своих метаний Уизли – огромные, полубезумные глаза; ему требуется несколько секунд, чтобы вернуться в реальность и отделить ее ото сна. После чего сильные руки сгребают Драко в охапку, а Уизли зарывается носом ему куда-то под подбородок, тяжело дыша. Драко совершенно не против. Драко перехватывает его поперек спины и осторожно гладит лопатки – и с удовлетворением ощущает, как Уизли постепенно успокаивается. Никаких объяснений он не ждет. Ни до чего допытываться не собирается. И в большинство ночей на этом бы все и закончилось. Но этой ночью Уизли вдруг поднимает на него взгляд, смотрит внимательно, вдумчиво – панику и ужас из его глаз уже вымыло. А затем он вдруг начинает говорить. Уизли начинает издалека. Так Драко узнает, как именно трио провело последний год, где именно они столько времени пропадали. Уизли говорит об их скитаниях с палаткой по всей Великобритании. Уизли замалчивает то, что именно было целью этих скитаний. Драко не давит. Не настаивает. Только слушает. Он понимает. С Поттером и Грейнджер Уизли связывает история длинною больше семи лет и крепкая, завязанная на доверии дружба. Тогда как что его связывает с Драко? Шесть лет ненависти и несколько месяцев, пока они трахаются? Мысль горькая, обидная – но честная. Зависть царапает изнанку – Драко не знает, что ему нужно сделать и сколько для этого потребуется лет, веков, тысячелетий, чтобы заслужить такое же доверие Уизли, какое безоговорочно принадлежит этим двоим. Но он заталкивает свои уродливые, эгоистичные эмоции глубже в себя. Капризным, избалованным и требовательным ребенком Драко уже был – и уже расплатился за свою уверенность в том, что мир вертится вокруг него. Заново отыгрывать этот сценарий он не собирается. Уж точно не тогда, когда расплатой будет – потерять Уизли. Тем более, тот факт, что он вообще решил что-то рассказать – уже огромный уровень доверия, которого Драко не заслужил. Мордред знает, сможет ли когда-нибудь заслужить. А потом Драко узнает, почему в тот день, когда они впервые на Астрономической башне столкнулись – Уизли так отреагировал на бессмысленную колкость о том, что он бросил Поттера с Грейнджер, и что друг из него паршивый. В этом и заключался его сегодняшний кошмар. – Я постоянно так злился и был так испуган – за семью, о которой ничего не знал. И мне казалось, что мы просто ходим по кругу, постоянно возвращаемся в одну и ту же точку и ничего не добиваемся – потому что ни черта не знаем о том, что делаем. И, может, я смог бы все это контролировать, не позволил бы худшему в себе собой управлять – но казалось, что все самое темное выкручивало на максимум из-за… – тут Уизли резко замолкает. Не заканчивает. Драко осознает – видимо, это и есть что-то о том, из-за чего они по лесам скитались. Но все еще не допытывается и не давит. В конце концов, шумно выдохнув, Уизли произносит с отчетливой горечью и отвращением, направленным на себя: – Но это неважно. Главное, что я все равно не смог. Не справился. Я сорвался – и аппарировал. Бросил их там одних. А когда понял, какую херню сотворил и попытался вернуться – не смог. Потому что я действительно паршивый друг, Драко. Тогда, на Астрономической башне, ты был так… – Не смей говорить, что я был прав, – хмурится и жестко обрывает его Драко, не выдерживая; даже в темноте ночи видно все те же горечь и отвращение, которые плещутся и в глазах Уизли – что за гребаное дерьмо? Он действительно пытался не перебивать, хотел дать Уизли выговориться – так же, как Уизли давал возможность ему. Но Драко оказывается просто не в состоянии и дальше слушать, как он незаслуженно оскорбляет себя. Поэтому так же жестко продолжает, взгляд Уизли удерживая: – Да, Уизли, ты ошибся. Один раз ошибся в ситуации, до которой большинство не добрались бы – потому что сломались бы раньше. Один раз – против семи лет, когда ты верно таскался за Поттером в любой ад, в который он, со своим гриффиндорским благородством, был готов тебя затащить. А ты, со своим гриффиндорским благородством, был готов пойти. Чего ты хочешь от себя, Уизли? Быть всегда идеальным и никогда не оступаться? Да без этого сложно поверить, что ты реален! Ты ведь даже проебаться нормально не можешь, чтоб тебя – и сам говоришь, что как только ушел, тут же попытался вернуться! Спроси лучше у меня – я тебе расскажу, как нужно проебаться. Я в этом невероятно хорош, сам знаешь. Так что не беси меня, Уизли. Просто не беси. Ближе к концу Драко понимает, что окончательно распалился, слова стали вырываться из него рвано, колюче и раздраженно – потому что ну правда же бесит, дурацкий Уизли с его дурацкими завышенными ожиданиями от самого себя. А наконец замолчав, он осознает, что дышит тяжелее нужного – будто марафон бежал вместо того, чтобы просто монологи толкать. И Драко много что еще мог бы сказать. О том, вот так пойти за кем-то вникуда и ни за чем, явно без какого-либо четкого плана, просто на одном чистом доверии – это же какое-то самоубийственное дерьмо. Драко никогда бы так не смог – хотя он явно не показатель, конечно. И, помимо самой причины этих их скитаний, Уизли же определенно недоговаривает и многое другое – Драко почти уверен, что в какой-то момент он был серьезно ранен, но старательно подробности опустил, и они явно оказывались в опасности куда чаще, чем Уизли рассказывает, и совершенно определенно им было почти нечего есть, и… И. Мордред и Моргана. Да кто вообще на его месте не сорвался бы?! Но Драко вдруг также отчетливо осознает и то, что явно перешел черту. Явно и так уже сказал слишком много. Так что пора бы заткнуться. Застыв – и ощущая, как сердце в грудной клетке застыло следом – Драко всматривается в глаза Уизли, ожидая срыва, ожидая, что его за такое дерьмо сейчас пошлют… Но после пары секунд тяжелого молчания – Уизли вдруг запрокидывает голову. И начинает во всю хохотать. Драко удивленно моргает – но вместо с тем ощущает, как что-то смягчается и плавится у него внутри. Если Уизли смеется этим свои лучистым смехом, пусть даже с оттенком горечи в нем – значит, все еще можно исправить. Если Уизли смеется – значит, мир еще вращается. – Все-таки ты невозможный, Драко, – произносит Уизли, отсмеявшись – и Драко не уверен, что это должно значить, но судя по тому, как тепло и нежность вытесняют горечь и отвращение к себе из небесных глаз – явно не что-то плохое. – Всегда пожалуйста, – в ответ лишь вздергивает бровь Драко – и Уизли коротко фыркает, опять сгребая его в охапку. Только больше не судорожную и не отчаянную. Надежную. Крепкую. Теплую. И Драко с готовностью прижимает его к себе в ответ.

***

Уизли рассказывает и о других своих кошмарах. Рассказывает о погибшем близнеце – все же Фред, а не Джордж. Рассказывает, что второй близнец потерял ухо – Джордж, а не Фред. Рассказывает о том из своих братьев, на которого напал Грейбек – оказывается, Драко был прав, это старший из них, зовут Билл, и оборотнем он не стал. Но без последствий не обошлось. Кусочками мозаики Драко собирает информацию обо всей семье Уизли; запоминает детали, которые раньше не имели бы значения – а сейчас не могут не иметь. Запоминает имена, запоминает оттенки теплоты и нежного раздражения, с которыми Уизли говорит о каждом, запоминает оттенки ужаса, которыми наполнены его кошмары. Драко запоминает все – потому что это касается Уизли. Потому что вещи, раньше казавшиеся неважными. Теперь становятся ключевыми. Из-за Уизли.

***

И однажды Драко распахивает веки, на изнанке которых отпечатались мертвые и обвиняющие пустые глазницы Крэбба – и тут же вмазывается в живые и беспокойные голубые глаза. И резко глотает ртом воздух. Пока руки Уизли обхватывают его поперек спины и держат, держат – Драко бросает взгляд на пустующую койку Крэбба. А там никого нет. Там никого нет – ни призрака, ни человека. Сплошь пустота. Но Драко – он есть. Потому что есть Уизли. Уизли, который заставляет Драко отчетливо почувствовать и осознать, что он сам – совсем не пустота. Даже если пустотой ощущался до той их встречи на Астрономической башне. Но больше – нет. Больше – нет. Слушая отчетливое и уверенное дыхание Уизли прижатым к его грудной клетке ухом – Драко дышит сам.

***

И однажды, когда Драко сидит в библиотеке – напротив него на стулья вдруг опускаются Грейнджер и Поттер. Драко тут же настораживается. Напрягается. Какой-нибудь херни ждет… Но ничего не случается. Те просто достают книги с пергаментами и принимаются свои задания делать, будто ничего особенного в этом и нет; будто они каждый день эссе вот так строчат в компании Драко Малфоя, бывшего Пожирателя. Проходит минут пять, прежде чем Драко не выдерживает. – Ну и что это за представление? – в конце концов, с легким раздражением спрашивает он – и Поттер с Грейнджер, крайне демонстративно в книги зарывшиеся, поднимают головы. Переглядываются. Несколько секунд глазами переговариваются. Каким бы ни был итог этого разговора, но Грейнджер наконец поворачивается к Драко – и осторожно произносит: – Мы решили, что было бы неплохо наладить контакт с человеком, с которым встречается Рон. – Мы не встречаемся, – на чистых рефлексах отвечает Драко, и только после этого запоздало осознает, что именно Грейнджер сказала. Тут же следом выпаливает: – Уизли что, рассказал вам обо мне? – и сам не знает, что ощущает из-за этого факта в большей степени: раздражение или какое-то ошалелое благоговение. Такого он точно не ожидал. Вряд ли Уизли когда-нибудь перестанет его удивлять – хотя надо бы уже привыкнуть. Но едва ли такое возможно. – Эм… – тем временем Грейнджер чуть мнется, морщится; начинает выглядеть виноватой. – Мы думали, ты знаешь. Драко переводит взгляд с нее на Поттера, неловко поправляющего очки и тоже кажущегося виноватым. Переводит обратно. Попытка отыскать в себе злость или хоть какую-то обиду из-за длинного языка Уизли ни к чему не приводит. Вот дерьмо. Даже злиться на него – и то не получается! Ладно. Еще нужно до конца осознать мысль о том, что Уизли рассказал своим драгоценным друзьям о происходящем между ним с Драко – чем бы оно ни было. Еще нужно до конца осознать – и принять – то тепло, которое вместо злости под кожей растекается при мысли о том, что именно дурацкий Уизли сделал. Но сейчас сосредоточиться надо бы на другом. Потому что это до сих пор ни книззла не объясняет. – И вы здесь не для того, чтобы сказать мне держаться от него подальше? – недоверчиво спрашивает Драко, пытаясь отыскать в происходящем хоть какую-то логику. Поттер с едва уловимым раздражением хмыкает. Грейнджер закатывает глаза. Эй! Это еще что за реакция? Драко имеет право удивляться и задавать вполне оправданные вопросы, метлы и метелки Мордреда! – Нам неважно, с кем именно Рон встречается, пока ему хорошо, – в конце концов, лишь пожимает плечами Поттер – Драко проглатывает готовое опять выскользнуть «мы не встречаемся». – Да, – подтверждает Грейнджер с легким кивком. – Он давно так много не улыбался и не смеялся. Кажется, уже вечность не выглядел таким счастливым. И если его таким делаешь ты – то ладно. Мы не против. Главное – Рон. У Драко в грудной клетке – сжимается. Там, кажется, что-то неумолимо, фундаментально сдвигается – как планеты, сходящие с орбит. Или же на орбиты возвращающиеся – слишком уж правильно, пусть и страшно это чувствуется. Он делает Уизли счастливым? Серьезно? В любой другой ситуации Драко, пожалуй, заподозрил бы ложь – но этим двоим нет абсолютно никакого смысла ему врать. Уж точно – не таким образом. Приходится чуть наклонить голову, чтобы скрыть просящуюся на губы дурацкую улыбку, с которой оказывается совершенно невозможно бороться. – Да плевать, – бурчит Драко. И хотя он не видит сейчас лиц этих двоих – все равно уверен, что ощущает, как они над его головой удовлетворенно переглядываются. Плевать же. Часть Драко хочет побыть мудаком и позлиться хотя бы на Поттера с Грейнджер, раз уж на Уизли злиться не получается – но и это не выходит тоже. Потому что теперь, спустя все прошедшие годы и после всего, через что прошел, он готов признать. Дружба этих троих все-таки удивительное явление. И это наглядно доказывает тот факт, что двое из них сидят сейчас рядом с бывшим Пожирателем, слизеринцем, Малфоем, спокойно разговаривают и мирно пишут свои эссе просто потому, что их лучший друг с ним не-встречается. У Драко такой дружбы никогда не было – и теперь он наконец в состоянии признать также и то, что немного завидует. Всегда завидовал. Но Драко такой дружбы и не заслуживает. Зато Уизли? Уизли заслуживает, как никто другой. А Драко все никак понять не может, как оказался в той точке, где Уизли. Выбирает. Его. На этом разговор вроде как заканчивается, но Грейнджер с Поттером все равно никуда не уходят – просто возвращаются к своим заданиям. Но Драко понимает это разве что краем сознания. Он слишком занят тем, что невидяще пялится в пергамент перед собой, пока в голове все продолжает крутится вот это: Вечность не выглядел таким счастливым. И Драко немного рушится.

***

Восхитительным образом рушится.

***

И позже, ночью, когда они лежат в кровати Драко – Уизли, пальцами выводящий круги у него на бедре, вдруг произносит как бы между прочим: – Значит, мы не встречаемся. Несколько секунд Драко оказывается не в состоянии осознать услышанное – дурацкий Уизли и его дурацкие отвлекающие руки. Но затем он замирает. Мозг наконец включается. Резко обернувшись к Уизли, Драко интересуется раздраженно: – Вы что, вообще все обсуждаете, как лучшие подружки? – Вроде того, – абсолютно невозмутимо бросает Уизли, коротко ухмыляясь – и вот что ему скажешь, а? Но тут же эта ухмылка вдруг гаснет, а брови сходятся к переносице, когда он хмуро спрашивает: – Они же не были странными, когда говорили с тобой, да? – О, они были пиздецки, пиздецки странными, – с готовностью отвечает Драко, старательно следя за тем, чтобы ни одна мышца на лице не дрогнула – но затем все же не выдерживает. Потому что не настолько он мудак. Ну… Больше не настолько? Пытается быть не настолько? Становится лучше рядом с Уизли? Блядь. Оборвав поток мыслей, Драко просто добавляет: – Но не в плохом смысле. Пока Уизли воодушевляется и весело фыркает, а глаза его залипательно вспыхивают – ни-капли-не-залипающий Драко из чистого упрямства ворчит: – Когда ты вообще успел им рассказать? Кажется, на секунду-другую Уизли всерьез задумывается, а потом отвечает рассеянно: – Ну, я не помню точно. Вроде бы, в один из тех раз, когда я шел к тебе – Гарри спросил, куда это я так зачастил. Я и ответил. – Вот так просто? – ошеломленно переспрашивает Драко, но Рон только плечами пожимает. – Вот так просто. И произносит он свои слова тоже просто – будто ничего особенного в этом и нет; будто это ничего особенного не значит; будто это что-то абсолютно очевидное и до предела понятное. Будто не переворачивает сейчас немного весь гребаный мир Драко. Возможно, на этом стоит остановиться. Возможно, Драко стоит просто закрыть свой гребаный рот – чтобы не нарваться на что-то, чего он на самом деле совсем не хочет слышать. Здравый смысл подсказывает – определенно стоит. Но… Остановиться он уже не может. Теперь, когда этот разговор начат – ему попросту нужно знать. Потому что все это – где-то далеко за пределами его понимания. – И ты… – пытается осторожно подобрать слова Драко. – Не боялся того, как они отреагируют? Что скажут? Тебе… не было стыдно? Получается до жалкого сбивчиво, даже неуверенно – но Драко, у которого сердце тревожно лупит по ребрам, на это слишком плевать. Пару секунд Уизли внимательно на него смотрит, кажется, своими голубыми глазами препарирует до костей – Драко едва сдерживает порыв трусливо отвести взгляд, боясь того, что он может там отыскать. Но все же – сдерживает. Пусть смотрит. Пусть ищет. Пусть. Когда это Уизли – Драко, пусть и страшно до пиздеца, хочет добровольно это позволить. Кажется, он слишком устал бежать. В конце концов, Уизли наконец произносит твердо, уверенно: – Они – моя семья, Драко. Мы буквально прошли вместе через ад. Я знаю, что они не стали бы меня осуждать. А если бы мне было стыдно – я не позволил бы всему этому между нами зайти так далеко. Только наконец выдохнув, Драко осознает, что не дышал в ожидании ответа. Дурацкий Уизли. С его дурацкой честностью, дурацкой преданностью, дурацкой верой в друзей – которые, боггарт бы их побрал, такую веру оправдывают. Дурацкий Уизли. Который вот так легко рассказывает о том, что встреча… не-встречается с бывшим Пожирателем, со слизеринцем, с Малфоем. Которому не стыдно. Который, кажется, даже не думал держать Драко в тайне, как какой-то грязный, постыдный секрет – чего сам Драко ожидал бы от него, если бы об этом вообще задумался. Но он не задумывался. Потому что как раз ожидать себе запрещал. И уж точно не планировал чего-либо требовать от Уизли – в том числе и того, чтобы он начал самым близким ему людям рассказывать, как ввязывался во все это… что-то с Драко Малфоем. Был уверен, что ничем хорошим такие требования не закончились бы – для самого Драко. Но, как оказалось, требовать от Уизли ничего и не надо было – он все сделал сам. Дурацкий. Дурацкий. Дурацкий Уизли. Как же бесит-то, а! …но сильнее всего бесит то, что на самом деле совершенно не бесит – а очень даже наоборот. Пока Драко чувствует, как за его ребрами растекается тепло и нежность, топя в себе тревогу и страх – Уизли вдруг хмурится. Вдруг приходит его черед спрашивать напряженно: – А ты? Тебе стыдно, что ты со мной? Предатель крови, жалкий Уизли… – хмыкает он горько и чуть ядовито, с самоуничижением на слове «жалкий», и Драко ощущает, как внутри, там, посреди тепла и нежности – что-то вскидывается, взрыкивает возмущенно. И он с раздраженным шипением обрывает Уизли на полуслове, не позволяя ему закончить: – Заткнись. – Ты буквально называл меня так почти все время, что мы знакомы, – хмыкает невпечатленно Уизли, но в голосе все еще ощущается горечь, а в глазах виднеется какая-то испытующая сталь. Удивительно – но Драко эта сталь совсем не пугает. Может, он просто не успевает испугаться, потому что ответ уже сам рвется из горла. – И это – одно из самых огромных моих сожалений, которых уйма, – неожиданно для самого себя честно признает Драко – и продолжает жестче, резче: – Не смей повторять в свой адрес те слова, которые я говорил, потому что был мелким, заносчивым, самовлюбленным мудаком. Выражение лица Уизли страшно-страшно смягчается, сталь из глаз уходит, и они теплеют так, что Драко хочется то ли прильнуть ближе, чтобы сильнее согреться – то ли отпихнуть от себя это глупое красивое лицо. Последнее он, конечно же, делать не собирается. А вот ближе действительно придвигается. Какое-то время они молчат, утопают в пухово-уютной, мирной тишине, просто глядя друг на друга – и Драко очень надеется, что у него не такое же придурковато-нежное выражение лица, как у Уизли. Хотя не особенно на свою надежду рассчитывает. Но затем в ясных глазах Уизли вдруг появляется какая-то тень, и он тихо, чуть сипловато говорит: – И, тем не менее, мы все еще не встречаемся. О. Так вот в чем дело. – Ты не предлагал мне встречаться, – парирует Драко так же тихо. Тишина. Тишина. Тишина. Тишина, становящаяся чуть тяжелее, чуть весомее – но все еще не давящая и не душащая. Лишь выжидающая. – Тогда предлагаю сейчас, – шепчет Уизли в конце концов, с легким оттенком неуверенности во взгляде, в голосе – ну что за дурак. Его широкая ладонь опускается на скулу Драко и оглаживает ее большим пальцем так, что до подреберного воя. Даже если бы захотел – Драко не смог бы отказать под этими касаниями. Впрочем, он и не хочет. Сердце чуть испуганно – но восторженно, упоительно заходится в истерике и треморе, когда Драко хрипло выдыхает: – Хорошо. И у Уизли глаза загораются так, что Драко ни о чем пожалеть попросту не может. Впрочем. Он все еще не хочет.

***

– Ну и что? Как тебе встречаться со слизеринцем, бывшим Пожирателем, Малфоем? – спрашивает Драко чуть позже, старательно пытаясь скрыть за легкой язвительностью в голосе то уязвимое и боязливое, что копошиться у него за ребрами. Даже в полутьме спальни отчетливо видно, как у Уизли вспыхивают глаза. – …с мелким поганцем, засранцем, занозой в самых неприятных местах? – продолжает он логическую цепочку ровным, лишенным эмоций голосом – и Драко цыкает, безболезненно пихая его локтем под ребра. Маска невозмутимости трескается, Уизли хохочет – а затем подается вперед, обхватывает лицо Драко ладонями. – Думаю, мне нужно немного больше времени, чтобы вынести вердикт, – дразняще мурлычет он, и Драко опять пихает его локтем. После недолгой, шуточной борьбы, Уизли со смехом сгребает его в охапку, театрально-слюняво целует в висок – Драко так же театрально-брезгливо морщится. А затем ему все в тот же висок прилетает тихое, сиплое: – Мне все нравится. Драко выдыхает. Выдыхает. Выдыхает… – …да, мне тоже.

***

И иногда Драко все же задается вопросом – в какой точке это началось. А какая точка стала точкой невозврата. Астрономическая башня. Их кабинет. Урок зельеварения. Спальня Драко. Коридоры. Тайники за гобеленами. Большой зал… …тот день, когда Драко впервые заглянул в это глупое веснушчатое лицо. И бросил что-то презрительное о семействе Уизли. Но это, в целом, это не так уж и важно. Важно то, что здесь и сейчас.

***

А здесь и сейчас. Драко – тотально и неотвратимо, так, что уже не сбежать.

***

Но, кажется, Драко впервые и не хочет бежать.

***

Это случается в одну из их обычных, ничем не примечательных ночей. Это случается, когда они уже привычно целуются в кровати Драко – а потом Уизли вдруг затаскивает его на себя. Это случается, когда Уизли отрывается от губ Драко – едва не заставляя его разочарованно заскулить – и сверкает солнечными вспышками в небе глаз. И раздвигает ноги, давая Драко возможность между ними умоститься. И чуть ведет бедрами, заставляя Драко поперхнуться воздухом – а затем с нахальной, дерзкой ухмылкой говорит: – Знаешь, мое предложение поменяться ведь все еще в силе. Драко оторопело моргает, сглатывая сбившийся сердечный ритм. И молчит. Молчит. Кажется, Уизли принимает это молчание за какой-то ответ – потому что ухмылка его постепенно меркнет, а когда он опять начинает говорить, голос звучит уже куда менее решительно. – Я не настаиваю. Только если ты сам хочешь. Просто… – Конечно же, я хочу, Уизли, – перебивает его наконец пришедший в себя Драко, пока застрявший в его глотке булыжник проваливается куда-то вглубь – и будто со стороны слышит, насколько низко и беспомощно звучит собственный голос. – Но я решил, что ты успел передумать. Потому что действительно решил. Потому что именно из-за этого о том их разговоре не напоминал Уизли – и так, как есть, Драко все более чем устраивало, и портить, ломать все, припоминая лишь раз брошенную фразу, он определенно не планировал. Слишком страшно было сломать. Но все-таки – конечно же, Драко хотел. Хочет. Не потому, что это существенно что-то изменит, и не потому, что ему не нравится, как есть – просто… Просто – но сложно. Это – Уизли. А с ним Драко хотел бы всего. После его слов выражение лица Уизли смягчается, его взгляд проясняется, а костяшки пальцев, которыми он скользит по челюсти Драко – до страшного ласковые. – Не передумал, – уверенно шепчет Уизли. И Драко шумно выдыхает. А потом он оказывается между широко разведенных бедер Уизли, выцеловывая их внутреннюю сторону, прикусывая нежно кожу и со стопорящимся дыханием наблюдая, как у Уизли все сильнее темнеют глаза. Это – такой уровень доверия, который Драко не знает, чем заслужил. И который отчаянно хочет оправдать. Поэтому, когда Уизли начинает шарить по простыням, бормоча: – Где-то здесь должна быть палочка… До Драко не сразу доходит, зачем это ему – но когда доходит, он недовольно морщится. – Нет уж, – припечатывает Драко. – Я сам все сделаю. Одна только мысль о том, чтобы использовать на Уизли то заклинание, которым Драко пользовался раньше – заставляет его скрипеть зубами. Уизли замирает. Начинает выглядеть так, будто хочет что-то сказать – у Драко грудину неприятно стягивает. Уизли передумал? Хочет все остановить? Уйти? Драко, конечно же, сделает так, как он скажет – просто… …но Уизли в результате только кивает и дергает уголком губ. Драко выдыхает. И вместо волшебной палочки – находит смазку. А потом – тяжесть члена Уизли на собственном языке. А потом – его узость и жар, ощущаемые пальцем. А потом – крыша Драко. Которая отказывается с ним оставаться и все норовит куда-то снестись. Но он заставляет себя усилием воли оставаться в реальности и не спешить, прижимаясь носом к лодыжке Уизли, закинутой ему на плечо, и осторожно проталкивая палец вглубь; замечая, как Уизли судорожно выдыхает. – Нормально? – хрипит Драко низким, сорванным голосом – и Уизли пару раз моргает, фокусируясь на нем. Выражение его лица становится странным. Сложным. – Для того, кто так долго не позволял мне быть хоть немного мягче – ты сам очень уж много осторожничаешь и нежничаешь, – хмыкает Уизли. Но это не звучит ни обвинительно, ни обидно. Это звучит дразняще, удивленно и мягко. Но еще, если внимательней, пристальней присмотреться – если знать, куда смотреть, – то за слоем других эмоций можно увидеть это. Оттенок горечи. Будто где-то там, дальше и глубже, Уизли все еще царапает застарелая боль от того, что Драко – не позволял. И это то, что раньше Драко совершенно не мог понять. Не мог понять, почему Уизли всегда пытался добавить в происходящее между ними вот это – нежность, мягкость, ласку. И чем дальше – тем настойчивее пытался. Но сейчас, когда Уизли лежит перед ним, когда доверяет ему, когда позволяет ему; когда одна мысль о том, чтобы сделать что-то не так, чтобы сделать ему больно, плохо… Сейчас Драко – понимает. И от этого понимания дыхание перехватывает. Хотя есть и то, чего Драко понять никогда, наверное, не сможет – почему Уизли такой именно с ним. Почему именно его выбирает. Но, может, этого Драко и не нужно понимать. Может, нужно просто принять, как самую восхитительную данность. Чтобы ничего не отвечать – чтобы не ответить какую-нибудь сентиментальную чушь, – Драко проталкивает палец глубже и немного меняет угол проникновения. Меняет еще раз. Снова. До тех пор, пока… – Вау, – сипло выдыхает Уизли с расширившимися глазами, когда его бедра чуть подкидывает на кровати, а кулаки сминают простыни. Драко самодовольно ухмыляется. – Это тебе за то, что несешь всякую чушь. – За то, что несу всякую чушь, ты делаешь мне хорошо? – с мягкой, безобидной насмешкой вздергивает бровь Уизли, и голос его сбивается в легкий охренительный хрип. – О, да ты, должно быть, просто обожаешь, когда я несу чушь. – Я тебя сейчас силенцио заткну, – беззлобно ворчит Драко, но Уизли только ухмыляется. – Не заткнешь. Тебе слишком нравится звук моего чарующего голоса. Эта фраза сказана явно не всерьез, дразняще – и Уизли совершенно определенно не понимает, насколько в точку попадает. Вот и хорошо. Вот и не нужно ему понимать. Не нужно ему знать, что он может одним только голосом с Драко сотворить. Драко только фыркает. И осторожно проталкивает вглубь второй палец, сразу под нужным углом – вырывая из Уизли хриплый, протяжный выдох, от которого мурашки кусают позвонки. И Драко не спешит – заставляет себя не спешить. Он растягивает Уизли медленно. Обстоятельно. Целует бедра и низ живота; ведет носом по охренительной дорожке волос, уходящих к паху; ласково прикусывает бедренные косточки; насаживается ртом на член. И отсасывать ему действительно оказывается ни капли не унизительно и не мерзко. Очень даже наоборот. И сейчас Драко совершенно не понимает, почему тянул, чего боялся – жалея разве что о том, глубоко взять не может. Пока что. И Драко наслаждается тем, как глаза Уизли окончательно наливаются чернотой; наслаждается меняющимися выражениями его лица; наслаждается звуками, которые из него вырываются. Собственный колом стоящий член настоятельно подгоняет быть быстрее – но свое возбуждение оказывается игнорировать чуть легче, чем ожидалось. Потому что Драко вдруг узнает кое-что важное. Оказывается, можно получать удовольствие, доставляя удовольствие кому-то другому. Кто бы мог подумать? Его тотальному, абсолютному, въевшемуся эгоцентризму сложно эту концепцию осознать – но, тем не менее. Вот он – здесь и сейчас. И чужое удовольствие ему оказывается важнее, чем собственное – и Драко позже побудет в ахуе от этого факта. Сейчас ему некогда. Сейчас он слишком занят. Так долго Уизли делал настолько хорошо ему – и теперь Драко так сильно хочется вернуть хотя бы малую часть этого. Хотя бы. В конце концов, когда в Уизли уже оказываются четыре пальца – тот наконец не выдерживает. Протягивает руки вперед, к Драко, и недовольно хрипит: – Хватит уже нежничать, иди сюда. Я не сахарный, не рассыплюсь. – Что за абсурдное обвинение, – фыркает Драко, но послушно вытаскивает из Уизли пальцы и подается навстречу его рукам. – Я не нежничаю. Я… – Осторожничаешь? Сентиментальничаешь? Выбирай любой вариант, который понравится, – перебивая его, ворчит Уизли чуть сбивчиво – и тянет приблизившегося Драко на себя, тут же прижимаясь к его губам глубоким голодным поцелуем. Старательно выдержанный контроль Драко начинает трещать по швам. В голове мутнеет. Когда он отрывается от Уизли – то не сразу вспоминает, о чем они там говорили. Кому вообще эти идиотские разговоры нужны? Слова? Предложения? Это еще что такое? – Нет абсолютно никакого смысла в том, что ты несешь, Уизли, – в конце концов, выдыхает Драко в чужие губы, теряясь в греховно-черных, жаждущих глазах напротив – потому что действительно смысла нет. Для разума Драко сейчас теряется любой смысл, кроме Уизли. Уизли. Уизли. Уизли – в его руках. – Ладно. Пусть так, – неожиданно соглашается Уизли голосом таким низким, что Драко едва может дышать. – Просто трахни меня уже. …а теперь он дышать не может совсем. И когда Драко медленно входит в Уизли до упора; когда замирает, давая ему привыкнуть; когда заставляет себя не двигаться. Он осознает, какая же, нахрен, железная у дурацкого Уизли выдержка, если даже тогда, когда Драко требовал быть с ним грубее, трахать его сильнее – он все равно тормозил себя, стоило только Драко выказать какой-либо намек на боль. Блядь. – Давай, Драко, – шепчет Уизли ему в губы, удерживая его взгляд своими бесовскими глазами; произнося его имя так, что оно прошибает навылет; сжимая пальцы на его ягодицах и подаваясь вперед. – Заставь меня уже рехнуться окончательно. И Драко заставляет. Правда, самого себя. Он пытается делать все медленно. Осторожно. Нежно. Но Уизли явно не устраивает, когда к нему относятся, как к хрупкому и хрустальному. И происходящее быстро набирает темп. Становится упоительной смесью грубости – и нежности. Жажды – и ласки. Быстрых, глубоких – и тягучих, медленных толчков. Мягких поцелуев, касаний, укусов – и требовательных, жаждущих, присваивающих. И оказывается, что Уизли абсолютно охренительный, в какой бы позиции не находился. Жаркий и требовательный. Берущий и отдающий. Сильный даже тогда, когда уязвимый. Когда Уизли мягко прикусывает кожу на его шее, оставляя метки – в мутном сознании Драко мелькает мысль о том, что шарфы он больше носить не будет. Он хочет, чтобы все видели. Он хочет, чтобы все знали. Драко пропадает. Пропадает. Окончательно в Уизли пропадает, пока тот сцепляет лодыжки за его спиной, насаживаясь, и запрокидывает голову, подставляя изгиб бледной, веснушчатой шеи губам Драко. Подставляя его зубам острие кадыка, который Драко тут же мягко прикусывает – и с упоением слушает вырывавшийся из Уизли сиплый выдох. Из этого Драко уже не выбраться. Но выбираться и не хочется. Когда его пальцы сжимаются на члене Уизли – ему требуется не так много времени, чтобы кончить, царапая Драко лопатки и выдыхая грубый полустон-полурык, от одного звука которого Драко мог бы кончить. Впрочем, он и кончает – почти сразу следом за Уизли; вся выдержка ушла на то, чтобы впервые кончить вторым. Звезды царапают веки. Когда Драко почти падает на Уизли, опираясь на локти и промаргиваясь, чтобы сфокусировать на нем взгляд – то видит его, затраханного, взъерошенного, лениво и довольно улыбающегося. И, не в состоянии отвести взгляд – понимает, что вляпался. Блядь. Драко. Так. Вляпался.

***

Это, вроде бы, не должно стать откровением. Но все равно становится.

***

Каждый раз. Становится.

***

Чуть позже, распластавшись на грудной клетке Уизли, ткнувшись носом ему куда-то в ключицу, и ощущая его пальцы, которые мягко перебирают волосы – Драко наконец заставляет себя тихо спросить: – Тебе понравилось? Дурное сердце Драко замирает. Пальцы в его волосах замирают следом. Драко против воли недовольно, требовательно под них подставляется – и слышит короткое, вырывающееся из Уизли фырканье прежде, чем пальцы опять возобновляют движение. Даже не видя лица Уизли, Драко ощущает, что тот уже готовится ответить – но не позволяет ему этого, сглатывая застопорившийся в гортани выдох. Нет. Стоп. Драко еще не закончил. …или Драко слишком боится ответа – и по той же причине не может поднять голову, чтобы заглянуть Уизли в глаза и увидеть ответ там. Так что он продолжает говорить, пока сердце приходит в движение, принимаясь истерить: – То есть. Я имею в виду. Это нормально, если не понравилось. Ты можешь сказать. Тогда мы просто оставим все, как есть. Так тоже хорошо. С тобой хорошо, Уизли. Охеренно, на самом деле. Ты настолько хорош, что даже бесит. Так что… – Драко. Посмотри на меня, – тихо, но твердо перебивает его Уизли – и только тогда Драко понимает, что окончательно сорвался в какой-то нервный судорожный лепет. Он шумно втягивает носом воздух. Все, что Драко сказал – правда. Его действительно устроит, если все останется, как было, и меняться они больше не будут. Чего уж там – Драко уже по члену Уизли в себе скучает, и как только они чуть-чуть в себя придут… Просто. Случившееся только что не ощущается всего лишь сексом – оно ощущается чем-то невероятно важным. Чем-то невероятно важным, потому что Драко действительно хотелось отдать хотя бы часть всего, что он от Уизли за прошедшие месяцы получил – впервые ему так сильно хотелось отдать, а не только получать, получать, получать. И если он проебался. Если неправильно все осознал и неверно понял его реакции. Если доверие Уизли не оправдал… В конце концов, глубоко вдохнув – взгляд Драко все же поднимает. И тут же сталкивается с полным нежности глазами Уизли, где небо простирается на мили и мили, а Драко в этом небе летит. – Мне было хорошо, Драко, – мягко, но серьезно произносит Уизли, ласково скользя костяшками одной руки по виску Драко, а другую опуская на его поясницу и осторожно поглаживая. Но не успевает растекающийся под касаниями Драко выдохнуть и отпустить напряжение – как в глазах Уизли вдруг что-то вспыхивает, а уголки его губ дергает ухмылкой. И он фыркает, добавляя: – Не знаю, почему ты вообще сомневался, учитывая, как я реагировал. Так что хватит тут паниковать, ты, сентиментальный и нежничающий… Драко не позволяет ему закончить – тянется вверх и целует со смесью облегчения, потребности и нежности. Когда он от губ Уизли отрывается и заглядывает в его ласково смеющиеся небесные глаза – на языке вертятся три самых ужасных слова в мире, которые незаметно успели из-под ребер выбраться. – Хватит быть засранцем, – говорит Драко. – Это моя прерогатива. Потому что он трус.

***

Но, когда Уизли ярко и светло смеется в ответ. Собственная трусость травит внутренности Драко не так сильно.

***

Утром, стоя перед зеркалом, Драко скользит пальцами по отметинам на своей шее – давно уж не пытаясь надавить на них, лишь наслаждаясь их видом. А затем отбрасывает шарф в сторону. И улыбается.

***

А затем, не успевает Драко моргнуть – и за поцелуями с Уизли, за объятиями с Уизли, за разговорами с Уизли, за ночами с Уизли, Уизли, Уизли… Вдруг уже близятся рождественские каникулы. И пока сам Драко прикидывает, как ему следующие несколько недель без Уизли продержаться – тот однажды говорит просто: – Приедешь ко мне домой на Рождество? Удивленно замерев, Драко пару секунд недоверчиво на Уизли смотрит, прежде чем осознает, что тот не шутит, выглядя абсолютно серьезным, решительным и самую чуточку неуверенным. Так что Драко ошарашенно спрашивает: – Ты что, и своей семье уже о нас рассказал? – но эта сволочь только невозмутимо плечами пожимает. Ну какого лукотруса?! Когда Драко думает, что уже ко всему готов – Уизли берет и выдает вот… такое. Как в таких условиях сохранять хотя бы намек на здравый смысл, не превращаясь в сопливую размазню какую-то? Приходится глубоко вдохнуть-выдохнуть, чтобы переждать первый прилив оглушительной паники. Но когда становится ясно, что ничего больше Уизли не считает нужным добавить – и только смотрит выжидающе, – Драко едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. И все же наконец сам спрашивает очевидное, за фырканьем старательно маскируя испуг: – Ну и? Как они отреагировали? – Охренели. Проверили меня на проклятия. И сказали пригласить тебя на Рождество, – ничего не выражающим тоном выдает Уизли. Драко моргает. Бесстрастно провозглашает: – Да вы все ебанутые. Запрокинув голову, Уизли искристо хохочет – и дурное сердце Драко сходит с ума.

***

Кажется, ответ у него был готов с той секунды, когда Уизли спросил.

***

Да чтоб тебя, Уизли.

***

А потом Драко оказывается в Норе. Среди улыбок. Смеха. Запаха выпечки. Среди абсолютного тепла. Также здесь есть и тоска, есть боль – даже Драко может ощутить призрак Фреда Уизли, оставшийся с каждым из здесь присутствующих. Но, тем не менее – они продолжают жить. Вон Поттер милуется в уголке с мелкой Уизли – Джинни, напоминает себе Драко. Вон Грейнджер спорит о чем-то с рыжим в очках – Перси, напоминает себе Драко. Вон родители Уизли о чем-то шепчутся и хихикают, как подростки – Молли и Артур, напоминает себе Драко. Он старательно проговаривает мысленно имена, которые запомнил во время их с Уизли ночных разговоров – убеждаясь, что не забудет. Вдруг это больше не жалкие и бедные предатели крови в обносках, о которых Драко слушал пренебрежительные слова с детства – теперь это семья того, кто… Кто для Драко. Возможно. Все. И он не будет сейчас думать о величине и тяжести этой мысли. Не будет думать о том, как много за ней скрывается. Не будет. Не тогда, когда под взрыв чьего-то смеха взгляд вдруг останавливается на свитере с буквой «Ф», оставленном на одном из стульев – и на ухо Драко прилетает сиплый шепот Уизли, от которого по коже бегут приятные мурашки. – Он бы хотел, чтобы мир продолжал смеяться. И мир смеется. И на Драко вдруг тоже – фирменный свитер Уизли, и он даже не может сказать, что против, потому что тот оказывается жутко удобным и теплым. И на него никто не смотрит, будто он здесь лишний; не смотрят с осуждением. Разве что с легкой опаской – да и то только поначалу. И Молли Уизли торжественно вручает ему еще два свитера – с буквами «Л» и «Н». Драко удивленно застывает. Когда он несколько секунд так ничего и не отвечает – Молли Уизли морщится. – Наверное, это слишком. Тебе совсем не нужно их отдавать. Давай я лучше заберу… – О, нет! – тут же протестует Драко, наконец возвращаясь в реальность. – Я определенно их отдам. Очень хочу посмотреть на выражение лица отца, когда он получит фирменный свитер Уизли. Выражение лица отца уже многого стоило, когда Драко рассказал, где именно собирается провести Рождество – потому что, раз Уизли не стал ни от кого его скрывать, Драко тоже не собирался этого делать. Пусть разговор и вывернул его наизнанку; пусть и казалось в какой-то момент, что желание трусливо сбежать все-таки победит. Оно не победило. Потому что Драко рядом с Уизли, из-за Уизли – смелее. Потому что Уизли, чтоб его, того стоит. Стоит того, чтобы за него бороться – а ведь Драко совсем, совсем не борец. Но… Но. Сказать, что его родители охренели, не сказать ничего – но они не могли сказать ни слова против. Только не после всего. Мама явно приняла все легче, а вот отец… Что ж. В конце концов он смирится. Ничего другого ему не остается. Когда-то отец был героем Драко, тем, чье мнение, чье одобрение стояло для него выше всего – теперь… теперь это просто человек. Несовершенный. Совершающий ошибки. Уйму ужасных ошибок. Драко все еще невероятно дорожит своими родителями – наверное, дорожит лишь сильнее, чем прежде, потому что сейчас осознает, насколько хрупким может быть то, что воспринимается данностью. И насколько страшно это терять. Просто теперь его отношение к ним лишено того слепого детского обожания, которое было когда-то. И теперь их одобрение, пусть и все еще важное – не является единственным, на что Драко опирается. Его мир сейчас куда шире, куда глубже, чем тот обманчиво-уютный, хрустальный кокон из иллюзий, в котором жил маленький Драко – и куда страшнее. Но назад в кокон он не хочет – знает уже, как больно тот разбивается. Мир Драко больше – не только родители и их слова. И теперь пришел черед им к нему прислушиваться – а не ему к ним. В начале этого года максимумом ожиданий Драко было кое-как доползти до его конца – а потом кое-как доползти до конца своей жизни. Теперь… Теперь он хочет летать. Дурацкий Уизли, который научил его заново дышать. Перед тем, как Драко отправился в Нору, мама пригладила ему волосы и сказала, что давно не видела его таким счастливым. И что рада за него, пусть пока что и не понимает – и что отец рад тоже, даже если отказывается это показывать. Тогда Драко понял, что действительно не зря на этот разговор решился. Понял, что, может, иногда идиотская гриффиндорская храбрость – это не так уж плохо. Драко представляет себе своих родителей в этой самой гостиной, в фирменных свитерах Уизли, пришибленных происходящим и накормленных до отвала – и картинка в собственной голове его изрядно веселит. А тем временем приходит черед Молли Уизли ошарашенно застывать. И молчать. Молчать. Но когда Драко думает, что, кажется, успел сильно проебаться – блядь, он только переступил порог этого дома, а уже все испортил. Уизли его возненавидит. Вычеркнет из своего существования. И Драко как-то придется учиться заново жить без него в этой жизни. Возможно, он уебет в Тибет. Станет маггловским монахом. Посвятит свою жизнь просветлению. Ну или просто из окна выйдет… …он вдруг слышит смех – и осознает, что это смеется Молли Уизли. Драко удивленно моргает. А потом запрокидывает голову и тоже смеется. Когда смех затихает – взгляд возвращается к свитерам в его руках. Когда-то Драко только презрительно скривился бы из-за такого – мелкий самовлюбленный мудак. Но сейчас он понимает. Понимает, что это – как шаг навстречу. Как предложение мира. Как рука, протянутая его родителям – теперь остается только ждать, протянут ли они свою в ответ. Это как… Тебя мы уже приняли. И их тоже готовы принять – если захотят. Подняв голову, Драко сходу находит Уизли, который наблюдает за ними с теплой и мягкой улыбкой – и смаргивает жжение в глазах, сжимая свитера в своих руках крепче. И семейство Уизли… их много. Они шумные, яркие – и это при том, что в этом году они явно тише, чем бывает обычно. Это не плохо – просто в какой-то момент этого становится слишком, и Драко выскальзывает в пустынную кухню, чтобы немного выдохнуть. Спустя минуту-другую позади слышатся шаги. А в следующее мгновение его прижимают спиной к знакомой груди, знакомые руки обнимают поперек живота – но не заковывают в тиски; держат так, чтобы Драко мог вырваться, если захочет. Драко не хочет. – Все в порядке? – слышится осторожный шепот на ухо. И Драко… Драко ломается. Здесь, в этих сильных руках, в ощущении абсолютной безопасности, в этом доме, переполненным теплом, грустью и ощущением семьи. Драко. Ломается. Уизли, хоть и не видит его лица – но как-то сразу понимает, что он начинает плакать, и осторожно обходит его, и заключает в ладони его лицо. И у Драко – глаза щиплет, и соленые дорожки по щекам, и он шмыгает носом, и, наверное, выглядит просто мерзко, и должен чувствовать себя жалким; потому что он и есть жалкий. Развел тут сопли, когда для этого абсолютно никаких рациональных, объективных причин. Над ним не нависает тень Темного Лорда; ему и его семье не угрожает смерть; он не должен продумать план убийства величайшего волшебника современности, когда в принципе на убийство не способен; его не заставляют никого пытать – не пытают самого; в его ушах не отдается безумный смех тетушки Беллы. У Драко все хорошо – но в том-то и дело. У Драко. Все. Хорошо. По-настоящему хорошо. Кто бы мог подумать, что однажды так вообще станет? И это на самом деле не плохие слезы – эти слезы вызваны переполняющим его грудную клетку ощущением тепла, нежности и счастья, которым попросту не хватает за ребрами места. Драко ведь не ожидал, что в принципе еще когда-нибудь будет счастливым – тем более настолько. Не думал, что когда-нибудь в его жизни появится человек, который ему такое счастье подарит. А жалким у него попросту не получается себя ощутить. Только не тогда, когда грубоватые ладони Уизли так бережно и нежно обхватывают его лицо. Только не тогда, когда в нем не ощущается ни тени осуждения или отвращения. Только не тогда, когда у Уизли хмурая складка между бровей, и беспокойство в бескрайнем небе глаз – за него, Драко, беспокойство. И как только Драко мог это заслужить? Как мог заслужить Уизли – абсолютно удивительного, который восхищает даже когда раздражает; который никогда ничего не требует; который все отдает, отдает, отдает Драко тепло, свет и нежность; который даже в семью свою его привел? И это после всего, что Драко раньше ему говорил? И это после всего, что Драко сделал? После всего? Но вот он, Уизли, перед ним – и явно не планирует никуда уходить. И Драко видит, как его рот приоткрывается, Уизли явно уже готов опять начать обеспокоенные вопросы задавать – но не дает ему этого сделать, заговаривая сам. Позволяя словам сплошным, сиплым потоком вырваться прямиком откуда-то из-под ребер. – Спасибо тебе. Спасибо, что пришел тогда на Астрономическую башню. Спасибо, что даешь мне так много, и никогда ничего не просишь взамен. Спасибо, что принимаешь меня со всем дерьмом, которое я сделал – и со всем дерьмом, которое у меня внутри. Спасибо, что ты такой, какой есть, разный, иногда раздражающий, но всегда восхитительный. Спасибо, что благодаря тебе я снова чувствую себя живым. Все это Драко говорит на одном дыхании, на чистом выдохе. И пока он, наконец остановившись, глотает ртом воздух – Уизли, со смягчившимися глазами, где беспокойство сменилось нежностью, бережно вытирает дорожки слез со щек Драко большими пальцами и тихо отвечает: – Это – всегда пожалуйста. А Драко… Драко, который так долго боялся – вдруг перестает быть страшно. Вдруг он здесь, в руках Уизли, чувствует себя таким смелым, каким не чувствовал никогда. И эта смелость позволяет ему выдохнуть: – Кто бы мог подумать, что я однажды полюблю Уизли. Уизли застывает. Пальцы на скулах Драко – застывают. Уизли смотрит пронзительными, уязвимыми глазами, будто думает, что либо ему послышалось, либо сейчас Драко слова свои назад заберет – и ну что за дурак. Неужели, он и правда мог сомневаться? Ощутив такую легкость, какой не ощущал уже очень давно, Драко широко улыбается и уверенно произносит, даже не удивляясь нежности в собственном голосе: – Я люблю тебя, Рон. Секунда. Другая. А потом на лице Уизли – на лице Рона, Рона, Рона – загорается такая яркая улыбка, что ею освещать бы вселенные. Загорается персональное солнце Драко. Когда надежные руки Рона подхватывают его, усаживая на столешницу, а губы сминают его губы –прежде, чем мысли окончательно превращаются в кашу, Драко успевает подумать о том. Что пока его солнце горит. Сам Драко будет продолжать жить.