Имя твоё – проклятье

Языки пламени от костров взмываются в тёмное ночное небо так высоко, кажется, что к самым звёздам. Девушки и парни кружат вокруг костров в хороводах под весёлые песни и смех. Александра сидит у ручья и упрямо трёт мокрыми от воды пальцами метку на сгибе локтя, словно пытаясь стереть её вместе с кожей.       – Александра! Оклик подруг заставляет её немедленно одёрнуть рукав платья и обернуться к ним с натянутой улыбкой.       – Почему не веселишься вместе со всеми? Такой замечательный праздник! У тебя проявилась метка?       – Нет, – она врёт, отводя взгляд, хмурит светлые брови. – Не знаю, наверное, у меня её нет.       – А у меня вот! – одна из девушек гордо демонстрирует свою руку, на внутренней стороне запястья которой вены сплелись в яркую букву «Д». – Как думаешь, может быть, Демьян – моя судьба?       – Может, – Александра неохотно пожимает плечами и снова смотрит на воду.       – Не расстраивайся, – другая девушка подсаживается к ней ближе, укладывая ладонь на её плечо. – У Марии тоже метки ещё нет. Появится ещё. А, может быть, тебе и не нужна она совсем. Вы ведь с Лукой и так уже вместе, ты и без метки знаешь, что он – твоя судьба. А у кого нет жениха, тем они помогут. Пойдём ко всем? Александра улыбается как можно более искренне и благодарно кивает.       – Спасибо, действительно, ты права. Вы идите, а я сейчас догоню вас. Вновь оставшись в одиночестве, она опять закатывает рукав платья и, стерев улыбку с лица, с сожалением и злостью смотрит на сгиб локтя, на котором отчётливо синеет буква «Т». Тёплые сухие губы Сулеймана медленно прошлись по коже Хюррем от запястья вверх до локтя. Разнеженное лаской тело ярко отзывалось на каждое прикосновение, пока глаза её ленивым взглядом следили за тем, как султан ловит губами пробежавшие по её руке мурашки. Он всегда был так нежен с ней, так внимателен, что порой от этого становилось до невыносимого скучно.       – У тебя такие красивые руки, – оторвавшись от поцелуев, Сулейман поднял взгляд на лицо Хюррем и улыбнулся тепло, от чего в уголках его глаз собрались мелкие морщинки. – Родинки – как россыпь звёзд на небе. И такие причудливые линии вен. Они все словно собираются вот здесь. Подушечкой большого пальца он провёл по внутреннему сгибу её локтя. Взгляд Хюррем невольно опустился туда, где некогда яркая метка теперь совсем побледнела, но до сих пор имела всё те же чёткие очертания.       – Говорят, каждому человеку кто-то предназначен судьбой, – продолжил Сулейман. – И, когда приходит время узнать об этом, на теле человека появляется метка с первой буквой имени того, кому будет принадлежать твоё сердце. А ведь твои вены здесь, действительно, напоминают латинскую букву.       – Что за глупости, – Хюррем усмехнулась совсем беспечно, мягко убирая руку султана от локтя и переплетая его пальцы со своими. – Это же сказки для детей. Не нужны никакие подсказки, едва я увидела тебя впервые, моё сердце уже знало наверняка, ты – повелитель моей жизни. Или что, у тебя тоже где-то на теле есть буква?       – У султанов не может быть никаких меток, это неправильно, – Сулейман улыбнулся самодовольно, но, поймав непонимающий взгляд хасеки, тут же в примирительном жесте притянул её ближе к себе. – Я шучу. Моё сердце принадлежит тебе, моя госпожа. Её невысказанное возмущение такой шуткой утонуло в новых и новых поцелуях. Сулейман умел настаивать на своём – и властью, и нежностью. Но всё равно в эту ночь Хюррем долго не могла уснуть. В голове крутились мысли, не желая оставлять её ни на секунду: она совсем не верила в эти рассказы о родстве душ, а собственную метку считала глупым совпадением, а никакой и не меткой вовсе. И всё же шутка Сулеймана задела её, заставляя задумываться снова и снова: он думал об этом, пусть подсознательно, но продолжал считать, что сердце султана не может принадлежать лишь одной женщине. Что именно по этой причине в первую очередь он не мог иметь метки. Обида на эти необдуманные слова затаилась в глубине её души, и едва ли Сулейман бы когда-нибудь это понял. На подъезде ко дворцу Ибрагима-паши уже очень явно ощущалась атмосфера гнетущая и тяжёлая. Хюррем здесь никто не встречал, но оно и понятно: с того дня, как великого визиря в бессознательном состоянии увезли в пещеру с целительным источником, впрочем, без особой надежды на выздоровление, Хатидже пребывала в трауре. Она не покидала дворца, даже практически не выходила из покоев, не принимала гостей. Дворец погрузился в тишину и скорбь, но Хюррем чувствовала, что должна приехать. Какие-то беспокойные мысли в последние дни посещали её голову, не давая даже спокойно спать. Слишком остро она представляла себе страдания и беспокойство Хатидже, и от того какое-то необъяснимое чувство вины противно скребло на душе, словно сдавливало грудь, не давая даже сделать достаточного вдоха. Этим утром она собралась в каком-то беспамятстве, словно морок напал на неё, и обнаружила себя Хюррем уже в карете на полпути во дворец великого визиря. Проходя по саду, она искоса бросала взгляды на каменные изваяния – изящные статуи, такие любимые Ибрагимом. Пустые глаза их словно бы следили за каждым её шагом, и Хюррем невольно ускорилась, стараясь как можно быстрее пройти мимо них. В этом дворце всё было чужим, враждебным.       – Я к Хатидже-султан, – решительно произнесла она на крыльце, не ожидая уже совсем никакого приёма. Но слуга, низко поклонившись, исчез внутри дворца всего на несколько секунд, после чего двери перед ней открылись. Видимо, Хатидже пребывала в такой меланхолии, что даже не нашла в себе сил отказать ей в этом визите. В отличие от сада, где хотя бы щебетали птицы, во дворце стояла мёртвая тишина. Такая, что даже звуки собственных шагов казались оглушающе громкими. Но, к счастью, далеко идти не пришлось – Хатидже соизволила принять её в главном зале.       – Госпожа, – зайдя внутрь, Хюррем поклонилась по всем правилам приличия, прежде чем поднять взгляд на султаншу. Беременность совсем не придавала Хатидже хоть сколько-нибудь счастливого вида. Напротив, сестра падишаха выглядела болезненной и измученной, опухшие от слёз глаза казались совсем красными на фоне бледной кожи лица.       – Зачем ты пришла, Хюррем? Несмотря на измождённый вид, голос Хатидже звучал холодно и сухо. Она не поднялась с тахты, лишь жестом руки приказала прислуге выйти за дверь, после окинув свою гостью взглядом, полным бессильной ненависти.       – Я пришла поддержать вас, госпожа. Вам сейчас нельзя так беспокоиться в вашем положении. Вы лишь изводите себя. Хюррем сделала пару шагов вперёд. Ей совершенно не хотелось быть здесь. Она совсем не понимала сейчас, что двигало ей, когда она буквально сорвалась сюда из Топкапы. Словно какая-то неведомая сила тянула её.       – Как ты смеешь являться сюда? Выдержка Хатидже, очевидно, дала брешь ещё с самого начала этого разговора. Султанша вскочила на ноги и быстрым шагом подошла к Хюррем, стискивая в кулаки тонкие пальцы.       – Это всё ты подстроила! Ты убила Ибрагима и теперь приходишь сюда, как ни в чём не бывало, и говоришь мне не беспокоиться?! Ты в своём уме, Хюррем?! Слова Хатидже резанули по ушам. Хюррем ощутила резкий укол внутри, будто что-то оборвалось на секунду, но не подала виду. Это ощущение было странным, ничем не объяснимым: что в этих словах Хатидже вообще могло бы её задеть?       – Я думаю, вы ошибаетесь, госпожа, – мягко произнесла она. – Ибрагим-паша жив, иначе нам бы уже точно доложили обратное. Я понимаю, что вы не в себе из-за волнения за него, поэтому не стану злиться из-за этих скверных обвинений. Я лишь хотела предложить свою поддержку. Да будет милосерден Аллах, Ибрагим-паша непременно исцелится и вернётся к вам.       – Замолчи, Хюррем, – Хатидже угрожающе понизила голос, исподлобья пристально вглядываясь в глаза хасеки. – Ты никогда не желала Ибрагиму добра. Ты лишь возносишь Аллаху молитвы о его погибели. Но Всевышний справедлив, и он воздаст тебе по заслугам. А сейчас – уходи. Вон отсюда, чтобы я не видела тебя и на пороге этого дворца. Тон Хатидже не терпел возражений, но Хюррем и самой не хотелось больше задерживаться ни на секунду. Поклонившись, но не сводя с Хатидже пронзительного взгляда, она молча вышла из зала, затем по коридору – из дворца, быстрым шагом прошла по саду мимо статуй, и только в карете, наконец, дала волю эмоциям. Уткнувшись лицом в ладони, Хюррем перевела дыхание. Её вновь придавило глыбой смешанных эмоций и мыслей, так, что, казалось, всю голову охватило жаром. Её нисколько не удивил столь негостеприимный приём, но вместо злости на Хатидже Хюррем вдруг ощутила острую жалость к ней. Безутешная, она видела в своём супруге смысл своей собственной жизни, и Хюррем сама могла прочувствовать её боль. Нет, такую боль не должен чувствовать никто. Впервые за всё время она совершенно искренне подумала о том, что лучше было бы, чтобы Ибрагим, действительно, выздоровел. Чтобы целебная вода помогла, и он вернулся домой. Эта мысль в её голове была чуждой, но всё же Хюррем позволила ей задержаться.       – Я была сегодня у Хатидже, – Хюррем нарушила тишину покоев Сулеймана, лёжа в его объятиях. – Она так страдает. Если Ибрагим-паша умрёт, она этого не выдержит.       – Замолчи, Хюррем, – Сулейман грозно сдвинул брови, после тяжело вздохнув. – Аллах милосерден, и Ибрагим вскоре вернётся к нам здоровым.       – Аминь. Слово слетело с её губ так быстро, что она даже не успела понять, насколько искренне она это произнесла. В эти дни она сама себя понять не могла. И это всерьёз пугало.       – Я хочу поработать этой ночью, – сообщил Сулейман, садясь на постели. Хюррем не возражала. Ей самой хотелось сегодня остаться наедине с собой, потому она была только рада вернуться в свои покои. Но сон снова не шёл. Едва она коснулась головой подушки, как её бросило в жар. Несколько долгих минут понадобилось на то, чтобы понять: жар не охватывал её изнутри, невыносимой болью горела лишь рука, на внутренней стороне на сгибе локтя. Пальцами второй руки она прикоснулась к болезненному месту. Метка, о которой она успела давно забыть, пылала огнём. Вены будто бы вздулись и отчаянно пульсировали, так, что чёртова буква прощупывалась слишком ясно. Но мучения длились недолго – спустя несколько минут боль сменила тяжёлая усталость, которой невозможно было сопротивляться, и Хюррем забылась беспокойным, но крепким сном.