Имя твоё – проклятье

Ибрагим открыл глаза, впервые за долгое время вдохнул полной грудью прохладный воздух пещеры. Вдох тут же отдался болью в спине, но не жгучей и режущей, как раньше, а ноющей и тупой. Несколько секунд понадобилось на то, чтобы сфокусировать взгляд на тёмном потолке пещеры. Последние дни он провёл в беспамятстве и едва ли отражал окружающую реальность, которая тесно сплелась с бредовыми галлюцинациями и вызванными лихорадкой фантасмагорическими образами. Сейчас ему было ощутимо лучше: жар спал, невыносимая боль притупилась, а голова, хоть и была тяжёлой, но уже не угрожала расколоться надвое от любого моргания. Он осторожно повернул голову, чтобы осмотреться по сторонам. Действительно, он был в пещере, он урывками помнил, как его сюда везли. Тишину нарушали лишь изредка падающие сверху в бассейн источника капли, тусклый свет исходил откуда-то сзади, наверное, недалеко горел костёр. С усилием, Ибрагим отодвинулся спиной от стены и повернулся корпусом, чтобы посмотреть, что происходит в пещере. Вдалеке у выхода виднелись силуэты янычар, на импровизированной лежанке совсем рядом спал Сюмбюль-ага, и Нигяр с полуоткрытыми глазами сидела рядом, прислонившись к стене. Её невидящий взгляд смотрел куда-то сквозь него, и, очевидно, калфа дремала, но, стоило ей услышать плеск воды, как глаза её тут же распахнулись шире, а взгляд сделался осмысленным.       – Ибрагим-паша! Её встревоженный голос гулким эхом отдался от каменных стен, и Ибрагим только усталым взглядом проследил за тем, как она подскочила на ноги.       – Слава Аллаху, вы живы! Сюмбюль-ага, вставай скорее!       – Отстань от меня, женщина, я не спал уже сутки, – возмутился было Сюмбюль, но всё же открыл глаза и сразу же зашевелился, поднимаясь.       – Нужно позвать лекаря, – распорядился он, и сам же ринулся исполнять задуманное. Ибрагим закрыл глаза, всё ещё пытаясь мысленно восстановить всю хронологию последних событий.       – Как вы себя чувствуете? Мягкий голос Нигяр раздался над самым его ухом, заставляя его вновь открыть глаза и попытаться хоть что-то сказать в ответ, но сухие губы с трудом разомкнулись, а язык вовсе не хотел шевелиться. Благо, Нигяр сразу поняла, чем помочь, и быстро поднесла к его губам кружку с водой. Несколько глотков прохладной воды смочили сухое горло и вернули возможность говорить.       – Давно я здесь? – прохрипел Ибрагим, фокусируя взгляд на лице Нигяр.       – Несколько дней, – всё ещё взволнованно ответила она, убирая кружку. – Вы никак не приходили в себя, лекари давали время до рассвета. Ибрагим с снова повернул голову в сторону выхода из пещеры. Небо вдалеке было ещё по-ночному тёмным, но тонкая линия горизонта едва-едва уже окрашивалась ещё совсем бледным утренним заревом. Повернувшись, он попытался подняться на ноги, но Нигяр ловко придержала его ладонями за плечи.       – Вам нельзя вставать самостоятельно, паша, – покачала она головой, Ибрагиму показалось, что почти укоризненно. – Сейчас Сюмбюль-ага приведёт лекаря, он вас осмотрит. Голос Сюмбюля послышался в то же мгновение. Он суетливо поторапливал лекаря, который и так спешно следовал за ним. Когда он подошёл, Сюмбюль отвёл в сторону Нигяр, чтобы не мешать осмотру. Целительные воды источника помогли: затянули рану и нейтрализовали яд внутри. Лекарь воздавал благодарности Аллаху, слуги уже начали собирать вещи, чтобы с рассветом выдвинуться обратно. Одетый и, самое главное, уже по-настоящему живой, Ибрагим полулежал, прислонившись спиной к пещерной стене и наблюдая за сборами. Сам он, несмотря на чудесное исцеление, всё ещё не был в состоянии даже недолго пребывать на ногах. Лекарь настаивал на долгом отдыхе по возвращении. Обратный путь оказался утомительным и долгим, а бесцельное созерцание пейзажа за окном кареты быстро наскучило. Ибрагиму хотелось скорее вернуться к делам, ведь он, наверняка, очень много упустил за время своего отсутствия. Пусть лекарь и пророчил ему длительное восстановление, сам Ибрагим уже ощущал себя вполне готовым работать: спина в месте ранения, действительно, уже почти не болела. Зато какая-то тупая, пульсирующая боль отдавала в руку. Дворец ожил с его возвращением. Хатидже словно бы очнулась от долгого сна, и, хотя она и не могла сдержать слёз, обнимая мужа при встрече, чем дольше – вплоть до самого глубокого вечера – она убеждалась в том, что он снова с ней, тем чаще на её прекрасном лице расцветала улыбка.       – Я завтра поеду в Топкапы, – сообщил Ибрагим, когда они лежали в постели в своих покоях. Голова Хатидже покоилась на его груди, а её тонкие пальцы вырисовывали невидимые узоры на коже его предплечья.       – Но ты только вернулся, – Хатидже подняла голову, нахмурив тонкие брови. – Побереги себя. Ты ведь ещё не поправился окончательно.       – Хатидже, я в порядке и хорошо себя чувствую, – Ибрагим постарался, чтобы его голос прозвучал ласково, а не раздражённо. – Не нужно слишком переживать. Ты ведь знаешь сама, что мне нельзя надолго оставлять Повелителя. Хатидже вздохнула и снова опустила голову на грудь Ибрагима. Она понимала, что он прав. Что дворец Топкапы никого не дожидался и не прощал ошибок. Сулейман ведь, наверняка, пусть и молился об исцелении своего верного друга, но не мог не принимать во внимание слова лекарей. Он должен был готовиться к худшему и присматривать замену на пост Великого визиря. Ибрагиму, конечно, следовало скорее восстановить свою значимость и незаменимость на этом посту в глазах падишаха. Мало ли, какие злые языки уже успели чего о нём наговорить.       – На днях приходила Хюррем, – с неприязнью в голосе произнесла Хатидже. – Якобы меня поддержать. Желала тебе выздоровления. Хатидже замолкла на несколько мгновений, а затем снова подняла голову и пристально посмотрела в глаза мужа.       – Ибрагим, скажи мне, прошу, ты ведь наверняка подозреваешь кого-то в этом покушении?       – Я понимаю, к чему ты клонишь, – Ибрагим устало вздохнул и накрыл ладонью глаза. – Хюррем. Но это ничем не доказать. Расследование не имеет смысла. Даже если это она… Повелитель никогда в это не поверит. Мне лучше сейчас просто скорее вернуться к делам. Услышав вздох Хатидже, Ибрагим даже с закрытыми глазами мог представить себе сейчас выражение её лица. Взрослая жизнь, очевидно, тяжело давалась любимой сестре падишаха. В детстве все её желания исполнялись по щелчку пальцев, теперь же ей всё чаще овладевала бессильная злость.       – Ибрагим, что с твоей рукой? Резкая смена темы не могла не удивить. Пальцы Хатидже коснулись локтя Ибрагима, вынуждая его убрать руку с лица и обратить взгляд на то, что привлекло внимание жены: раздражённое, слегка опухшее пятно, под которым сплелись линии вен, краснело на внутренней стороне сгиба его локтя. Только теперь Ибрагим вспомнил, что в обратном пути его беспокоили боль и зуд в руке, и что он рефлекторно едва ли не всю дорогу тёр пальцами злополучное место сквозь ткань кафтана. Резко нахлынувшие воспоминания унесли его в детство, в далёкую Паргу. В то время, когда ему совсем не интересны были волшебные сказки о любви, а детское сердце тяготело лишь к приключениям и бесконечным морским просторам. В тот день ни он, ни его брат, ни мать с отцом не могли и подумать, что не пройдёт и недели, и их разлучат жестоко и беспощадно. Тем вечером мама после ужина показывала маленькому Тео, как правильно держать скрипку и смычок, когда заметила причудливое сплетение вен на его руке.       – Имя твоей невесты будет начинаться с буквы «А», – сказала она тогда, а юный Теодорис только шутливо скривил губы: какие ещё невесты? Позже, уже став старше, уже Ибрагим порой рассматривал очертания буквы на сгибе локтя. Он слышал о родственных душах и предназначениях судьбы, но верилось во всё это слабо. Он точно не собирался искать себе жену по первой букве имени, а когда его сердце отозвалось нежной и трепетной любовью к прекрасной султанше – и вовсе забыл об этих поверьях. И всё же, метка порой напоминала о себе: иногда лишь слегка побаливала, а иногда очень ощутимо саднила. Самый первый раз Ибрагим запомнил на всю жизнь: тем вечером он, ещё хранитель покоев султана, должен был идти в гарем, чтобы выбрать наложниц, которые будут развлекать Повелителя. Но, едва он переступил порог гарема, как руку пронзила такая боль, что у Ибрагима перехватило дыхание. Метка пульсировала и горела под кожей, и он, стиснув зубы, выбрал девушек, а потом, улучив момент, сразу наведался к лекарю, чтобы попросить хоть какой-нибудь обезболивающий настой или мазь. После боль никогда не бывала такой сильной, но иногда приходила резкими, неприятными приступами. Ибрагим помнил как минимум несколько их после того раза. Боль несколько омрачила его свадьбу с Хатидже, но, в целом, метка не доставляла большого дискомфорта, а Ибрагим привык считать, что это не более, чем врождённый дефект вен. Благо, и Хатидже очень легко поверила в это.       – Обычное раздражение. От лекарств или воды источника, – он ответил ей ровно то, что искренне считал правдой. Ибрагим не знал и никогда не пытался выяснить, из-за чего вдруг начинает болеть это место. Но уже очень давно некогда яркий рисунок вен побледнел, совершенно перестав напоминать о себе. Вдруг внезапно вернувшуюся боль Ибрагим мог логически связать только со своим лечением. Так или иначе, это было наименьшее из зол. По лицу Хатидже не было понятно, удовлетворил ли её такой ответ, но больше она ничего спрашивать не стала. Отстранившись, она повернулась к нему лицом, уперевшись локтями в постель, очевидно, желая обсудить что-то ещё.       – Тебе следует навестить Матракчи в ближайшие дни, – произнесла Хатидже с такой лукавой улыбкой, что это даже заинтересовало Ибрагима.       – Матракчи? Зачем?       – Ну как же, перед свадьбой, – Хатидже покачала головой. – Нигяр-калфа ведь вернулась с тобой сегодня. Значит, скоро во дворце будет праздник. Действительно, теперь он вспомнил: свадьба Насуха-эфенди и Нигяр-калфы обсуждалась ещё до того, как его состояние резко ухудшилось. Матракчи, вроде бы, был даже рад такой перспективе после того, как сердце его понемногу зажило от ран после истории с венгерской шпионкой Викторией. Но торжество сорвалось из-за того, что Нигяр отправилась сопровождать Великого визиря в пещеру. Посему выходило, что теперь свадьба уже наверняка состоится.       – Да, я повидаюсь на днях с Матракчи, – согласился Ибрагим. – Но подумаю об этом утром. Засыпай, Хатидже. Впервые за много дней и её, и его сердца были спокойны. Следующим утром Ибрагим, как и говорил, отправился в Топкапы. Несмотря на опасения Хатидже и Сулеймана, Ибрагиму всё же удалось их убедить в необходимости ему вернуться к работе как можно скорее. Правда, первый день возвращения не вышел продуктивным: сначала Хатидже долго не давала ему уехать из дворца под разными предлогами, а в Топкапы уже Повелитель, невероятно счастливый от исцеления друга, не давал ему погрузиться в работу, находя новые и новые поводы остаться в его обществе. Поэтому к делам государства Ибрагим приступил только к вечеру. Разобрав бумаги с задокументированными переговорами, прошедшими в его отсутствие, он принялся изучать их, но и теперь не прошло и часа, как его работу прервал стук в дверь.       – Ибрагим-паша Хазрет Лери, – объявил слуга, с поклоном появившийся на пороге его покоев. – К вам Хюррем-султан. Ибрагим медленно оторвал взгляд от бумаг и несколько секунд смотрел на слугу в упор. Он не мог найти для себя ни одного логичного объяснения тому, зачем пришла Хюррем. Вряд ли для того, чтобы поздравить его с триумфальным возвращением.       – Пусть войдёт, – он, наконец, кивнул, отодвигая бумаги в сторону. Несколько секунд прошло, прежде чем дверь распахнулась снова, и на пороге появилась Хюррем – в шикарном платье, с аккуратно убранными под корону волосами, увешанная самыми искусными ювелирными произведениями Повелителя.       – Хюррем-султан.       – Ибрагим-паша. Он не встал с места. Она изобразила лёгкое подобие реверанса.       – Как здорово, что вы снова вернулись во дворец, паша. Живой и здоровый. Ибрагиму хотелось истерически рассмеяться от её слов, но он только потёр переносицу пальцами и устало взглянул ей в глаза.       – Зачем ты пришла? Улыбка на губах Хюррем застыла и, казалось, в любой момент могла превратиться в оскал. Если бы она могла ответить на этот вопрос хотя бы самой себе – всё было бы куда проще. Но нет. Хюррем сама не знала, что делает здесь. Уже второй раз за эту неделю на неё нападал какой-то дурной морок: ноги сами несли её то во дворец Ибрагима в тот день, то сейчас – в его покои в Топкапы. Последние дни было тяжело: её мучили боль в руке, бессонница, спутанность мыслей. А по ночам снился один и тот же сон: как она идёт по незнакомому берегу вдоль воды и видит на мелководье лодку, у которой стоит мужчина. Лица его не увидеть в закатном свете, но во сне она каждый раз была уверена, что знает его. Знает его имя, но никак не может вспомнить.       – Что же, мне нельзя теперь и возвращению твоему порадоваться? Её тон прозвучал совсем неубедительно, даже для неё самой, но этого хватило, чтобы вывести Ибрагима из себя. Он вскочил на ноги так быстро, что Хюррем даже не успела рефлекторно сделать и шага назад. К её удивлению – даже когда он оказался рядом, её ноги словно бы её не послушались.       – К чему это лицемерие, Хюррем? – Ибрагим был слишком близко к ней, чтобы позволить себе понизить голос до опасного рычащего полушёпота. – Мы оба прекрасно знаем, что убийца в тот день действовал по твоей наводке. У тебя почти получилось убить меня. И всё же празднование победы придётся отложить. На лице Хюррем застыло выражение крайней оскорблённости вперемешку с отвращением. Ибрагим мысленно был готов поаплодировать ей за столь искусную игру.       – Это отвратительная, скверная ложь, – выплюнула она сквозь зубы, не отрывая пронзительного взгляда от карих глаз напротив. Она сделала ещё шаг, словно в наступлении, сокращая расстояние между ними до каких-то сантиметров, ведомая лишь бессознательным пониманием того, что сейчас нужно делать именно так. Ибрагим не сделал и шага назад, но позволил себе ухватить её пальцами за локоть, чтобы подвести к двери и выгнать из своих покоев. Но, стоило ему прикоснуться к ней, как его руку пронзило резкой болью. Такой, что ему пришлось её отпустить, сделать шаг назад и, шипя от боли, схватиться здоровой рукой за собственный локоть, на сгибе которого метка, казалось, готова была взорваться. Хюррем крупно вздрогнула всем телом. С несколько секунд она, распахнув глаза, наблюдала за Ибрагимом, который всё прижимал ладонь к больному месту, закатав кафтан рукава. Но дар речи вернулся к ней раньше.       – Какое имя было у тебя до того, как ты принял ислам? Вопрос прозвучал так неуместно, а её голос был таким тихим и почти дрожащим, что Ибрагим на секунду забыл о боли, подняв на Хюррем удивлённый взгляд.       – Да какое тебе вообще дело?       – Просто ответь мне! – зло крикнула она, но тут же вновь понизила голос. – Что с тобой случится, если ты мне ответишь? Ибрагим хмуро посмотрел на неё и помолчал несколько секунд, обдумывая её слова.       – Теодорис. Боль немного отступила, и он одёрнул рукав кафтана, устало выдыхая и вновь переводя взгляд на Хюррем. Такого взгляда у неё он никогда не видел раньше. В нём смешались ужас, разочарование и обида. Хюррем прикусила губу, будто готова была зарыдать, но только молча покачала головой. Перед её глазами пронеслись тысячи моментов. Вот она, крымская рабыня, стоит в гареме среди таких же ничего не понимающих девушек. Все говорят, что придёт Ибрагим-ага – хранитель покоев султана. Он лично выберет девушек, которым выпадет честь этим вечером развлекать Повелителя. Ей не хочется быть здесь, но любопытство пересиливает, и она высматривает Ибрагима, а когда встречается с ним взглядом, то руку начинает колоть, и приходится сразу отвести взгляд, чтобы поморщиться от боли. Вот они пересекаются в коридоре. Хюррем не может заставить себя просто пройти мимо. Она останавливается и отпускает какую-нибудь колкость, а затем с искренним наслаждением смотрит, как в глазах Ибрагима загорается огонь гнева, слышит, как он шумно выдыхает через нос, стараясь успокоиться, и как его спокойный, мелодичный голос сочится ядом. И в этот момент ей хочется, чтобы время застыло, ей хочется продолжать видеть эти живые эмоции в его взгляде, продолжать слышать его голос. А вот она входит в его с Хатидже спальню. Ибрагим, она надеется, при смерти, потому что её план сработал. Но нужно наверняка. Нужно задушить его, и Хюррем берёт подушку и склоняется над его лицом. Она застывает лишь на мгновение, рассматривая его лицо: слегка подрагивающие в беспокойном сне веки и пушистые тёмные ресницы, его греческий профиль и сухие, потрескавшиеся губы. Хюррем смотрит, как вздымается его грудь, и это промедление стоит ей исполнения задуманного. То, что раньше таилось глубоко внутри, вдруг всплывает на поверхность: каждый раз, смотря в глаза Ибрагима, она видит в них отражение той же страсти, что пламенем бушует внутри неё. И каждый раз ей хочется, чтобы время остановилось, и эти моменты не заканчивались.       – Александра. Ибрагим первым нарушил повисшую тишину. Ему хотелось закричать или разбить что-нибудь о стену, но он только вдохнул-выдохнул и вознёс взгляд к потолку. Целительный источник, действительно, творил чудеса. Он будто бы переродился заново. А вместе с ним переродилась и та связь, в которую он привык не верить.       – Ненавижу тебя, – процедила сквозь зубы Хюррем, и, казалось, она была готова заплакать.       – Уходи, – сухо произнёс Ибрагим, так и не отрывая взгляда от потолка. И на этот раз Хюррем не хотелось ему перечить.