Как построить домик на дереве

Долго ходить утомительно, а когда Аякс носит на руках, то ещё и страшно; ведь у него такие тонкие кости, он такой лёгкий! Сколько его ни спрашивай «А ты не боишься…», Аякс только дёргает углом рта: «А я ничего не боюсь», и это не шутка, это как изъян характера. Мама Августа рассказывала, что если сапиенсы рождаются без чувства боли, то умирают довольно рано, потому что не ощущают опасности в полной мере, и однажды причинённый вред становится больше, чем тело может пережить. По счастью, Аякс чувствует боль и избегает её. С другой стороны, если бы Аякс испугался матушку Сумарок (а её боятся все), то не оказался бы в полом дубе, а Руфину нравится, когда непрошеный защитник находится рядом. До своего долгого зимнего сна Руфин никогда не видел исчадий, у которых чешуя вместо кожи, и острые рога, и глаза сияют в темноте, и температура тела такая, как у закипевшего чайника. Когда Аякс несёт Руфина на своих чрезмерно горячих руках, даже через слои одежды это ощущается как раскалённое поле в летний полдень. — Держись крепче, — предупреждает Аякс на лестнице, и Руфин послушно вцепляется в голые плечи, смущается. — Ты вовсе не холодный, — замечает, когда его усаживают на одеяло уже внизу, на некотором расстоянии от зажжённой печки. Аякс разметил мох на этом ярусе дуба так, чтобы точно знать, где тифлингам достаточно тепло, где фирболгам уже слишком жарко, а где тепло совсем не ощущается. И всегда проверяет, чтобы кровать стояла «правильно» — часть с Руфином подальше от огня, а сам Аякс сидел в ногах и не замерзал. — У тифлингов раны заживают быстро, но температура падает надолго. Тогда надо сидеть в тепле. — Хочешь пока что забрать одеяло? Ты же… очень легко одет. Легко одет — это довольно слабо сказано. Руфин до сих пор смущается, когда Аякс подходит слишком близко — таким образом, что слабые глаза Руфина могут увидеть чешую на рельефном животе, шрамы на чёрных руках, украшения в коже: золотые как будто пуговки у пупка, и мелкие колечки у ключиц, и очертания цепочек под излишне тонкой рубашкой без рукавов. Например, сейчас, когда взбивает и складывает подушки по одной известной себе схеме; он каждый раз придирчиво наводит порядок, пока суп закипает. А ждать долго, потому что корни дуба уходят в мёрзлую землю, питаются от ледяной воды в земной тверди. — Одеяло себе оставь, — проскрипел Аякс, не замечая, как подопечный смущённо зарывается руками в волосы и боится поднять глаза от собственных коленей. — В этом промозглом воздухе никакая ткань не согреет. Лучше смотри, что помогает. Тифлинг небрежно накинул одеяло Руфину на ноги, подошёл к печке, долго рылся в чудо-рюкзаке, прежде чем достал факел. После этого подержал промасленную ткань над печкой, дал пламени заняться достаточно ярко. У настоящего, не-рунного огня совсем другой свет, чем от рунной печки-свечки. Тёплый, яркий, красиво играющий на украшениях Аякса, так что даже на расстоянии нескольких шагов видны золотые веснушки на угольно-чёрном лице. Тифлинг этого не чувствовал; он буднично сбил пламя об холодную землю, потом чуть помахал потухшей тканью в воздухе, отчего угольки налились светом; и наконец, взял факел за раскалённую часть обеими ладонями и прижал к животу, прямо над золотыми украшениями. — Ой, ты что делаешь, — вздохнул Руфин испуганно, прикрыл уши руками в ожидании крика, которого не последовало. Ожоги мягких подвижных тканей лечить так тяжело, даже со всем волшебством кладовки мамы Августы, а он… — Греюсь, — бесстрастно сказал Аякс, подошёл ближе и демонстративно отнял горячий факел от живота, развёл немного руки: смотри. — Огонь не наносит исчадиям вреда. Мне даже наоборот. И правда: ни на ладонях, ни на чешуйчатом животе не осталось ни следа от касания факела. Это скорее Руфин чувствовал себя так, будто целая пригоршня угольков расцвела у него на щеках и ушах, и даже на пальцах. — А мне от него больно, — бормочет Руфин. — Не так, как настоящая боль, а… я как будто надолго засыпаю. *** Аякс кивает, отходит, начинает возиться с супом. Порция поменьше остаётся в котелке, а для подопечного надо устраивать целый долгий ритуал с переливанием из тарелки в тарелку — чтобы не было горячо. Аякс бы отдал Руфину и свою часть, если бы это не расстраивало фирболга. Он ведь фыркает, когда Аякс говорит «Тебе надо поправляться» — не буду есть один и всё, мы с мамой всегда обедали вместе. Даже скажешь: «Я же не твоя мама», ответит: «Не в этом дело, глупый!», и надуется, пока не будет как сказано. Аякс не вполне привык к совместным приёмам пищи. Дома каждый ел, когда сам захочет, а семейные сборища за одним столом ощущались скорее неприятной обязанностью. А с отрядом мёртвой топи каждый приём пищи — это как глава юмористического фэнтези про идиотов. В лучшем случае корка пирога летит в лицо, в худшем — с неба падает бешеная белка прямо в суп. Но с Руфином — другое. Они сидят каждый на своём краю кровати, в шаге друг от друга, волчата то тыкаются прозрачными мордами в тарелку, то разваливаются на коленях, и Руфин иногда спрашивает что-то такое смешное: «Почему сыр в супе не тянется, как в пироге?», и так непривычно не ждать, когда это закончится. Еда из концентрата не особо вкусная, и по дороге приходится искать туда грибы или птичьи яйца, и заранее ставить силки на перепёлок и кроликов. Несмотря на описанное в учебниках земляное-лиственное наследие и соседство с травоядными эльфами, по сведениям Руфина фирболги вполне всеядны, и сам обитатель дуба ни от чего не отказывался. Однажды Аякс спросил: «А тебе какая еда не нравится», и в ответ получил: «Гнилые жёлуди и зимовавшая картошка», и больше к этой теме не возвращался. Хотя выцветшая от старости, но очевидно богатая одежда Руфина говорила о благополучии, этого, видно, не хватало на те долгие зимы; а может, там была другая причина, что-то из тёмных семейных секретов — а это не те воспоминания, которые хочет узнавать Аякс. Ему своих достаточно. Он подумал «достаточно», и тут же дёрнулся от макушки до самого хвоста, чуть не выронив тарелку, снова-маленькая Маря с ошарашенным звуком свалилась с коленей на пол. — Лунышко? — тут же взволнованно спросил Руфин и рывком перевесился через накрытые одеялом лапки, отчего локти неловко подломились, и он чуть не ударился подбородком об собственные колени. — Тебе больно? Холодно? Аякс хотел ответить «Нет», но это было бы неправдой. Боль ведь не исчезала, просто он гнал осознание до того момента, пока «не сделаю дела». Вот они: навести порядок, смастерить грелку из чего получится, съесть обед, записать показания Руфина о продемонстрированных способностях. Но, кажется, стоило немного почувствовать себя в безопасности, и слабость взяла своё. — Это не от чего-то одного, — пояснил Аякс, неловко отставляя тарелку вниз рядом с Марей, пытаясь извинительно потрепать её рукой, но вместо этого просто складываясь пополам. — Это моя реакция на опасность… запаздывает. Так ведь происходит с момента вступления в Птиц: Аякс со спокойным сердцем выполняет все положенные действия в трудном положении, и может вспомнить испугаться через часы, дни после пережитого. Как будто он заталкивает гремучую смесь из ощущений в тонкостенную бутылку, а через время содержимое вскипает, и стекло раскалывается в незащищённых руках. Да разве можно объяснить словами? Будут дурацкие вопросы, не менее дурные предложения; Аяксу ничего из этого не нужно. Он и сам знает, и сам справится, а неуместное беспокойство можно обратить на более полезные дела. И нечего беспокоить жителей дуба. Они, впрочем, не отличаются пустым любопытством. Маря отряхнулась от падения и потёрлась о его ноги, а Руфин ничего не спросил, только забрал из холодеющих рук тарелки и отдал собачкам отнести подальше. — Ммм, знаешь что… придётся потерпеть одну секундочку, — задумчиво предложил Руфин, когда Аякс немного пришёл в себя. — Чуть выпрямись, если можешь. Аякс послушался — с радостью послушался — и повернулся лицом к своему подопечному-спасителю, ожидая застать ещё одно заклинание за сегодня. Но оно не понадобилось. Руфин выпрямился, как получалось, немного смущённо опустил уши и прижался холодными губами ко лбу Аякса. Умом подумалось: он целует не середину лба, а немного сбоку, там, где у самого фирболга на шёрстке чуть более светлое пятнышко. А с телом творилось интересное. Аякс как будто упал в холодную воду весь, разом, без подготовки — озноб остановил ток крови, прекратил действие каждой клеточки, заставил сердце пропустить цикл систол, диастол и триастол, превратил кровь в подтаявший фруктовый лёд; это длилось меньше выдоха. Вдох — холод исчез, будто снежинка в воде. Пропал вместе с болью недавних фантомных ран, зудом нарастающих тканей, усталостью долгой дороги. Появилось что-то другое, невозможное, требовательное на поверхности кожи. Аякс опустил взгляд на недавно залеченную руку и сначала подумал, что это полосы от царапин. Странных, лиственных, земляничных шрамов. Усики лесной земляники росли из его кожи. Маленькие, как будто копии настоящих. Как Аякс сотню раз видел молодые побеги на серой земле пепелищ — так и сейчас на его угольно-чёрной коже тянулись к тусклому газовому свету маленькие белые цветочки. Это не больно. Скорее как когда мокрая глина застывает на коже: вроде держится крепко, а вроде чуть-чуть и сама отвалится. — Ой, извини, — перепугался Руфин. — Я думал, цветы появляются только у эльфов и фирболгов… у тебя же негде им расти. А они вот… — Какое извини, — усмехнулся Аякс, и деревянно, неловко клюнул Руфина носом в щеку, как будто возвращая любезность. — Ты же меня полностью вылечил. С. С. Спасибо? Последнее слово сказал так, будто на другом языке — так долго не говорил, что забыл, как оно чувствуется во рту. — На здоровье, — радостно сказал Руфин в чёрную щеку. Его слова касаются кожи облачками холодного дыхания, и пушистые рыжие волосы — всё никак не найдётся времени заплести их как следует — спутанные рыжие волосы щекочут Аяксу шею и лицо. — А можешь сделать так снова? — попросил, не отодвигаясь. — Разве у тебя ещё болит? — Нет, — слова скрипели в горле, будто песком посыпанные. — Просто так. Руфин хотел что-то сказать, но только коротко согласился — «Угу!» — и снова аккуратно ткнулся Аяксу холодными губами в лоб, чуть сбоку от середины, да так и застыл. Ничего нового не произошло: цветы не стали распускаться на тифлинге, холода нигде не почувствовалось. Скорее наоборот, тепло распространялось за рёбрами, в лёгких, где Аякс задержал последний вдох, надеясь, что если остановить время у тела, то и всеобщее время остановится, и Руфин не отодвинется, и они надолго будут сидеть так, неловко и скованно, близко, как всегда и никогда. — А чего не дышишь, — спросил Руфин, теперь уже в лоб. — Ты и задохнуться не боишься? — Не в страхе дело, — ответил Аякс. — Мне нравится быть так. — Когда целуют в лоб? — Нет. Этого я не люблю. Сидеть с тобой нравится. А снаружи… ничего похожего нет. Там, на поверхности, в отряде мёртвой топи Аякса передёргивает от отвращения, даже если в руках окажется нагретый чужим телом предмет, а не то что касания. Брр. Там каждая близость, телесная и словесная, похожа на сделку — получишь знак внимания, будешь должен несоразмерно больший кусок времени. Руфин этого не знает. Он говорит мягко, наивно, практически блаженно: — Мне тоже нравится с тобой. И собачкам ты нравишься. И мамам. Ты такой хороший, Аякс. Это не совсем правда, но спорить не хочется. Аякс только кивнул и дал уложить себя головой на колени, и согласился лечь на всю оставшуюся часть кровати, где чувствуется тепло от печки. На его ноги улёгся вечно недовольный чем-то Кукша, и даже если призрачный волчонок не мог греть по-настоящему, тяжесть на ногах казалась приятной. Ведь держал в голове, что собирался задать столько вопросов, и записать их, и сверить с предыдущими записями об Охоте. Что это за стихи, Руфин? Откуда ты достаёшь все эти снадобья? Почему в момент лечения у тебя внезапно оттаяли руки? И что именно ты вспомнил? Вместо этого спросил: — А ты много стихов знаешь? — Очень, — отозвался Руфин. — А откуда? — Мама рассказывала, я повторял. Аякс на это сощурился, но не стал узнавать, которая из нескольких. Руфин никогда не уточняет, которая из древних карг каким даром наградила любимого сына. — Расскажи ещё, — попросил Аякс. — Я таких никогда не слышал. — А ты не будешь записывать? — откликнулся на это Руфин. Он привык, что Аякс документирует каждое слово о прошлом. Что с подарками приносит блокнот, справочник и вечное перо, и покрывает страницы правильными рядами вопросов и ответов. Руфин никогда не спрашивал, зачем это, только один раз сказал «Что-то останется, если я снова надолго засну». — Не хочу, — признался Аякс. — Я же ранен, мне отдыхать надо… так ведь? — Так, — согласился Руфин. — Хорошо. Что же я помню? Он потрепал Аякса по волосам, как, наверное, когда-то делала одна из мам, и чуть подперев кулачком пухлую щеку, склонился пониже к Аяксу, начал вспоминать вслух тихо, будто передавал секрет: — Отослав домой сегодня многочисленную рать, только трёх оруженосцев мы с собой решили взять. Мы зверей стреляли в поле, в чаще рыскали опять, не давали мы пернатым над собою пролетать. Вдруг пред нами некий витязь появился на поляне… И пускай начало имело некоторое сходство с охотой — а может, с кланом Охоты! — Аякс не мог собрать слова в текст, а текст — в сюжет. Прикрыв глаза и сквозь дрему держась за одну холодную ладонь, он лишь видел перед собой правителей, печальных витязей, все постоянно плачут и что-то ищут… их не было жалко — они двигались, как куколки в театре, пока сам Аякс умиротворённо находился между сном и явью.