Как построить домик на дереве

Последние шаги казались ещё хуже, чем сразу после боя; Аякс будто платил кровью-монеткой за каждый метр пути, за каждый вдох снежно-чистого, не-пепельного воздуха. И он рад бы говорить себе, что давно не чувствует боли, и прошёл через многое похуже, и его-то история должна быть длиннее, чем у полуразумного растения, и что он всю жизнь нёс груз тяжелее, чем все богатства Эдельвейссов… Да, Аякс привык носить груз; и теперь лёгкость израненного, обескровленного тела невозможно выдержать. Кажется, темнота забирает его сознание на границе между полянкой и дубовым стволом, и Аякс надеется, что если и умрёт, то на верхних ступенях, и пусть тогда трёхрукий дуб опутает бесполезное тело корнями, высосет золотую кровь, и никто внутри не расстроится о потере единственного знакомого. А что он будет делать один? Неловкий, истощённый и нерешительный. Разве волчата найдут нового соглядатая? Или жуткие благодетельницы положат его обратно в гроб? — Не пойдёт, — ноет-стонет сквозь зубы, отгоняет темноту, отталкивает всю усталость, цепляется здоровой рукой за шерсть Мари; невежливо, больно, отчаянно, потом надо обязательно извиниться… — Доброе утро, — тут же слышит устоявшееся приветствие, нежное, как и всегда. И Аякс хочет столько всего сказать в ответ — и извиниться, что испугал, и пообещать, что всё будет хорошо, и спросить, почему я слышу тебя так близко. — До… доброе, — двигает губами, а звука нет. Хочет подняться с колен, повернуть голову, а толстые корни перед глазами никуда не исчезают. Хочет сказать «утро», а слова текут сквозь зубы, красят мох в золото. *** Маря посмотрела на Аякса с недовольством, потом на Руфина — уже с обвинением. — Откуда мне было знать, — пролепетал Руфин и поспешил сделать шаг к Аяксу, который не шевелился в середине полосы из небесного света — как пришёл, так и упал, свернувшись калачиком, закрывая руками, коленями голый живот. Ходить, не опираясь на стену, тяжело. У Руфина ничего не болит, но тело не слушается, колени подламываются, приходится опираться на спину подоспевшей Мари. — Спасибо, — говорит он, когда старшая сестра помогает опуститься рядом с Аяксом на колени, достаточно близко, чтобы увидеть и сильно разодранную, плетью висящую правую руку, и россыпь мелких, но очевидно глубоких ран от живота до солнечного сплетения, там, где одежда не покрывает раненого тифлинга. — Как же так вышло, — спрашивает Руфин и не ожидает ответа. — Аякс, ты же такой хороший, почему тебе вредят? Он склоняется ниже, медленно-медленно касается тёмных плеч — Аякс не любит, когда его трогают, а ещё он всегда слишком горячий. Бывало, протянет руку, Руфин возьмётся, не подумав — и потом ладонь печёт, ноет несколько часов. А сейчас он совсем не горячий, ненамного теплее света снаружи. — Пожалуйста, повернись на спину, — просит Руфин. — Аякс, миленький, прости, что больно, что страшно… Не закрывай глаза, не засыпай. *** Дуб, который защищает Руфина, злонамеренный и жадный, и Аякс чувствует, что крови это поганое дерево забирает куда больше нужного, и чувствует себя в своём праве. Проклятое дерево думает небось: как смеешь являться сюда слабым? Как смеешь являться с оружием? Как смеешь огорчать моё сокровище? Я не сожру тебя сегодня, но держи штраф, и ещё, и ещё. — Аякс, ты же такой хороший, почему тебе вредят? О, не говори так, Руфин, я совсем не хороший. Я слишком заигрался в благодетеля, не заметил собственной усталости и глупо попался мелкой лозе. Аяксу неловко чувствовать холодные ладошки на своих плечах, смущает, что его переворачивают, смотрят, что утешают и уговаривают — а у Аякса нет сил ни вслушаться, ни ответить, ни прекратить это. Все нежные слова Руфина сливаются в успокаивающий гул, в собрание приятных нот и тонов, почти что в песню — могла бы напоминать колыбельную, если бы Руфин не просил противостоять сну. — Разве тут заснёшь, — выдавливает Аякс, чувствует, как пузырится кровавая пена в уголках губ. — И не говори, солнышко, — просит Руфин. — И если тебе неприятно, что я тебя трогаю, скажи это позже. Видишь ли, я знаю, что надо делать. Я вспомнил. — Вспомнил? — удивлённо открыл глаза Аякс и спросил громко, требовательно, хотя ему только что запретили говорить. — Вспомнил, — растерянно повторил Руфин. Всё расплывалось, и от света заныли виски, но Аякс больше не мог закрыть веки. Над ним склонился Руфин — и Аякс будто увидел подопечного фирболга в первый раз, увидел… в новом свете. В золотистом закатном свете. Он должен был подумать: почему мы на верхних ступеньках? Но не стал, только удивился: у Руфина всегда были такие яркие волосы? Такие внимательные глаза? Такое круглое лицо с белым пухом, с розовым носом? Аякс привык видеть его в тусклом свете походной горелки, в полумраке дубовой коры. Замечать мельком, беглым взглядом, постоянно отворачиваться и просить есть суп. — И больше ни слова не говори, — повторил Руфин, как будто у Аякса оставались хоть какие-то слова. *** Пускай кровь Аякса не прозрачная, как берёзовый сок, и не мутная, как речные воды, но пахнет она привычно — хотя и более железно, резко, с привкусом пепла. Руфин не испугался, когда увидел раны на чёрной коже. И у него не было вопросов, что делать. Он вспомнил, что видел такое, что часто приходил туда, где пахнет кровью, что по много раз мыл руки с мыльным корнем, чтобы избавиться от этого запаха. Что много раз проводил осмотр — споласкивал руки серебряной водой, и просил раздеться, и искал признаки заражения, воспаления, грязи, чего угодно. И теперь осмотрел раны на руке и животе, отстранённо — ни капли страха, сочувствия, неуверенности — решил, что на руке более опасная, и занялся её ранами. Когда начал читать инструкцию, голос слегка дрожал; почему-то боялся, что за давностью лет забудет после нескольких строк. Оказалось зря, потому что повторял их каждый день, по просьбе мамы Августы и перед настоящими больными, так что слова срывались с языка сами, а руки подчинялись: — Пробковой также коры, если сжечь её, пепел берётся; выпитый с тёплым вином, он крови течение лечит. Пепел яйца иль ракушек, а равно и пепел барсучий, пепел от ивовых веток, считают, при этом полезны. К ягодам также платана вливается уксус свирепый: крови такой не найти, чтоб от этих лекарств не унялась. С мамой Августой он делал это столько раз: растирали ингредиенты, мешали в тигле, затыкали пробкой, складывали в ящики, относили в погреб. Потом на обходе деревень мама Августа доставала из кармана всё, что бы ей ни понадобилось: хоть инструменты из спиртового раствора, хоть тёплое питьё, хоть самое сложное лекарство. Она заготавливала на все возможные случаи жизни и смерти, и сына учила делать так же. А сейчас Руфин не удивился, как достал не из кармана — просто из-под запястья — всё, что называл вслух. И ветошь, и повязку, и уксус, и всё для одной сильно испорченной руки. — А потому при любом, даже очень серьёзном раненье средство хорошее — лук, если с мёдом его растирают. Также трава, что названье взяла от тысячи листьев, если приложишь её, со старым салом смешавши… *** Пускай до этого сознание нет-нет и отступало в темноту, теперь Аякс бы не заснул даже за все богатства мира. Не раз слышал, как Руфин иногда говорил нерифмованными стихами, и думал, что такой была архаичная речь его странных благодетельниц. Частично это правда; но теперь очевидно, что это вербальный компонент жуткого колдовства. Аякс уже видел запрещённые воззвания, по большей части кровавого и некротического вида у клана Охоты. Ему бы и не пришло в голову, что невозможное волшебство может быть не злонамеренным. Что оно может быть… прекрасным. С рук Руфина как будто спала всякая скованность, неловкость, деревянность. Аякс зачарованно следил, как они нечто смешивают, обрабатывают, переворачивают, как осторожно проходятся средством по несчастной руке — о арканы, печёт не хуже кислоты, сжигает кровь и кожу — на секунду, не больше, а потом становится очень… обычно. Рука как рука, не о чём говорить. И когда Руфин прижимал к ней смоченную горько-кислым шерсть, и заматывал длинным, странного вида лоскутом ткани — некрашеный зеленоватый материал, крупные волокна, маленькие иголочки — полотно из крапивы? Аякс смотрел зачарованно, все мысли застыли, восхищение и ужас сражаются за главенство в душе, боль позорно позабыта. Он не хотел отдёрнуться от рук Руфина. Крупные, белые и мягкие — и в них столько обещания, столько заботы, сколько Аякс не видел ни разу в жизни. По крайней мере, чтобы это обещание заботы было направлено на него самого. — Кроме того, применяют и смесь из воды кипячёной вместе с дубовой корой, или смокву, лежавшую в масле.… часто велит божество для того же и редьки отведать. Листиков руты дважды по десять и соли крупинку. Когда перешёл к ранам на животе, Аякс зажмурился, чтобы не стонать, не отвлекать, не прерывать чистую, благосклонную речь — теперь, когда рука не горела так сильно, он заметил, как же распространился холод в его внутренностях, как замедлился ток крови во всём теле. И тихо, неспешно, по капле-слову, по одному касанию холодных рук вернулся ближе к норме. Чувствовать, как срастаются ткани, как пропадают знаки отравления, как ноют длинные кости, восстанавливая кровь — уже странный опыт, совсем не похожий на магию Поганки или белоцерковных жрецов. К окончанию лечения — а затянулось оно довольно порядочно, высокий закат сменился холодной ночью с уже по-осеннему крупными звёздами — так вот, к последней строке Руфин, кажется, устал не меньше своего пациента. Начал говорить куда медленнее, хватая ртом воздух между предложениями, очень стараясь не запинаться: судя по всему, при ошибке в словах фирболг сбивался и в действиях, и приходилось начинать заново. — Ой, всё, — наконец жалобно вздохнул Руфин, устало опёрся локтями на колени, спрятал лицо в ладошках, глухо добавил. — Тяжко… Аякс аккуратно пошевелился, сел, опираясь на локти — и не почувствовал никакой острой боли. Кости чуть ныли от ночной сырости, слегка знобило от недавней холодячки, в голове кружилось от потери крови, всё казалось раздражающим от голода — и это такая мелочь по сравнению с тем, если бы кровавая лоза ещё питалась кровью тифлинга. И всё это так легко исправляется. — Пойдём вниз, — предложил Аякс. — А можно, я немного посижу, — откликнулся Руфин. И если неутомимые волчата могли бегать по неровным корням хоть целый день, то для осенне-сонного фирболга это совсем другое испытание. — Можно, — согласился Аякс. — Я внизу суп поставлю и за тобой вернусь. — Угу… Однако стоило спуститься, поморщиться на раньше времени перегоревшую походную печку и побурчать на дуб-защитник — ну что это, ну что ты за мать такая, если даже свечку своему сыну не можешь сохранить — стоило сходить за свежей водой и засыпать концентрат супа в котелок побольше, сложить листья малины в чайничек поменьше, как до Руфина сверху что-то дошло и он недовольно воскликнул: — Но Аякс, солнышко, тебе положено лежать и отдыхать! Ты же раненый! — В гробу отдохну, — пробормотал Аякс едва слышно, и поморщился, потому что упоминание не к месту. И вообще, говорить такое Руфину некрасиво, поэтому сказал погромче: — Дела сделаю и полежу. Мне несложно. Натянул две пары перчаток скорее по привычке, чем по необходимости — остатки холодячки понизили температуру тела так, что Руфина, наверное, уже не обжечь… но вдруг нет? И тогда снова ходить вверх-вниз под причитания что «Ты только после лечения, тебе нельзя…» Пускай даже Руфин волнуется смешно, наивно, Аякс не хочет приносить волнения; хватит, наприносился сегодня. Снова вернулся наверх, попросил: — Смотри какой план. Я тебя возьму на руки, а ты цепляйся за плечи. Или за рога, если ладошкам горячо. Руфин затряс головой, теперь уже закрывая не лицо, а мягкие уши: — Лунышко, ты бы хоть немного пожалел себя. Я же и сам могу… — Ты уже находился на дни вперёд, Руфин. И я крепче, чем думаешь. Аякс опустился на одно колено, подхватил своего подопечного под плечи и колени, стараясь не прижать рукой рыжие волосы. Руфин чуть пискнул, когда Аякс рывком встал и аккуратно покрутился, привыкая к тяжести и пытаясь как-то поудобнее распределить вес на обе руки. — А если у тебя голова закружится и мы упадём? — испуганно прошептал Руфин, цепляясь пальцами за голые плечи своенравного лунышка. — Тогда я помогу тебе встать, — пообещал Аякс и осторожно сделал первый шаг на лестнице. Со стороны это выглядит смешно, а участвовать тем более неудобно; проблема в том, что Аякс едва ли достаёт фирболгу до груди, а весит, наверное, вполовину меньше. Носить Руфина жутко неудобно: рыжие волосы собирают пыль по полу, лапки задевают за все стены, а под ногами самого Аякса ничего не видно и из-за драгоценной ноши, и из-за чрезмерно активно помогающих волчат. А им слова поперёк нельзя сказать, потому что Руфин считает их «старшенькими», и они правда стараются.