open passageways

×

Летний вечер субботы выдался дождливым и жарким. Сокджин привык, что с дождями приходила долгожданная свежесть, но здесь, среди холмов, скал и бесконечных лесов, погода вела себя по-другому. Она была непредсказуемой и странной. Сегодня утром, например, когда он выезжал из придорожного мотеля, было холодно и ясно. Пришлось надеть поверх свитера толстовку, а затем покрыть все это безобразие ветровкой. И порадоваться, что захватил с собой хоть что-то, а не как изначально хотелось — все вещи оставить там, в Сеуле. К полудню стало жарко так, что кондиционер в его старенькой киа не справлялся — нужно было открыть окна и побыстрее давить на газ, чтобы воздух, пропитанный запахами горячего асфальта и выхлопов, рваными порывами дул в лицо. В туалете на заправке он поменял джинсы на шорты. Пейзаж за окном трансформировался вместе с погодой. Чем дальше Сокджин уходил от больших городов, массивных эстакад и извечного шума, тем шире разворачивалась нетронутая никем природа. В тишине слышалось пение птиц и шум листвы; рев проезжающих в спешке мимо автомобилей. К вечеру… Зарядил ливень такой силы, что на расстоянии протянутой руки уже ничего не было видно. Над головой гремел гром, слепящие вспышки молний прорезали непрекращуюся стену воды. Дороги затопило быстро. Стало скользко, под колесами проворачивались ручьи и грязь, а по бокам его несчастной киа хлестали брызги, как будто ты не ехал вовсе, а плыл. Плыл в нескончаемом потоке воды. Когда стемнело, дождь немного поутих, стал барабанить точечными ударами по лобовому стеклу и крыше. И именно тогда Сокджин понял, что потерялся. То есть, чисто теоретически он знал, где находился — в провинции Кенсан-Пукто, где-то в районе уезда Ульджин. До Ульджина он планировал добраться к вечеру, потому что по всей округе это было единственным местом, которое на его карте казалось более-менее надежным и вразумительным. Там, вроде как, неподалеку находилась даже какая-то местная достопримечательность. Но Сокджин совершенно точно свернул не туда — потому что дорога шла не асфальтом и даже не гравием, никакого намека на указатели не присутствовало, а освещения… Ну, его не было. Типа вообще. Вот совсем. Фары — врубить дальний свет, потому что вокруг ни души — вот он, единственный проводник. По обе стороны — лес, спускающийся с холмов туман, накрапывающая морось, далекое журчание рек; Джин, пытающийся определить ориентир по компасу и помятой странице с картой. И ночь. Ночь, густая и серая, с тяжелыми облаками и жарой, от которой колючая соль на губах собиралась и жирнились спутанные волосы. Когда-то давно по телеку крутили ужастик, который начинался точь-в-точь, Сокджин уверен. По карте ничерта непонятно. Развернуться — риск сойти с колеи и улететь в кювет. Бензина осталось от силы на четверть бака. Джин решает ехать вперед. Нет, если серьезно, то у него был план. Обналичить банковский счет, заморозить кредитки, выбросить телефон, забрать с кухни нож побольше. Купить подробную карту Корейской Народной Республики, лучше всего — альманах, чтобы каждый район расписан поподробнее. Прочитать пару раз. Заказать себе поддельные номера — это, оказывается, можно сделать анонимно онлайн; вопрос лишь в цене. Уложить наличку в спортивную сумку, вытащить из шкафа потрепанную кепку. Собрать рюкзак. Проснуться однажды утром, таким же, ничем не отличавшимся от прошлых, повесить себе эту самую сумку через плечо, сверху в нее кинуть нож, забрать рюкзак из прихожей, забросить все в багажник. Зайти в магазин на углу, потому что каждое утро он там наливал себе кипяток для растворимого кофе в термосе — привычкам, как известно, изменять — дело дурное, примета нехорошая. Милая аджумма непременно спросит о том, как дела на работе, и улыбнется. Джин ответит отработанным — нормально, ничего нового. Они распрощаются, пожелают друг другу хорошего дня. Аджумма скажет — до завтра. Но она еще не будет знать, что Джин на следующее утро не вернётся. Потому что размешает кофе в термосе, надвинет кепку на лоб, повернет ключ зажигания и нажмет на газ. По дороге на работу, вместо того, чтобы стоять в бесконечной сонной пробке, на виадуке он свернет налево, а не направо. На выезд из города, в Ильсан. А дальше — как подскажет память, потому что картографический атлас перечитан вдоль и поперек, потому что впереди — неизвестное, а за спиной оставлен офис, в который он уже опоздал на десять минут. Господин Квон, наверное, тогда здорово расстроился. Вызванивал его, должно быть, все утро, а потом сорвался на ком-нибудь, кому не повезло попасться под горячую руку. Потому что среда — это середина недели, работа кипит, а проект презентовать начальству в пятницу. И, вообще-то, у них на носу конец второго квартала, о чем Сокджин думает?! Сокджин и вправду думал. Думал об этом без месяца год. Готовился. Планировал. Собирался. Вел себя так, как будто ничего не происходило, потому что о его побеге не должна была узнать ни одна живая душа. Не то чтобы он был каким-то там преступником. Наверное, всерьез, никто даже не будет подавать заявление в полицию на розыск, но следов за собой стоило оставить по минимуму. Он даже думал сменить документы — все так же онлайн, чудеса двадцать первого века! — но зачем? Из страны бежать он не собирался, ему на родную хотя бы внятно посмотреть. В дороге он был уже восьмую неделю. И, что удивительно — никогда еще себя не чувствовал настолько свободным, что абсолютно одиноким. Эту деталь просчитать не удалось. Финансовые расходы, чтобы протянуть как минимум полгода без надобности искать подработку в какой-нибудь дыре — это да, это пожалуйста, но вот свое одиночество — не получилось. В Сеуле было тесно и душно. Галстук давил на шею, превращая Сокджина в безликую тень. Вакуумный пузырь, растущий изнутри и налегающий снаружи, все никак не хотел лопаться. Он думал, что если уедет — оставит свое прошлое без сожалений — то и пузырь исчезнет тоже. Поразительно, но еще никогда в жизни Джин не чувствовал себя таким одиноким. Когда все внешние факторы исчезли, у него остался один он — и рюкзак со скромными пожитками, старенькая киа, спортивная сумка с наличкой и кухонным ножом. Все. Менялись места, менялась погода. Сокджин ехал, под колесами шуршал километраж, но сам — он оставался на месте. Ночь опустилась горячим колпаком. Туман, скатывающийся с холмов, залег под капотом окончательно. Вязкая грязь липла и царапала днище автомобиля. Дальний свет уходил рассеянным прожектором во тьму, но пути не расчищал. Бензина оставалось на две засечки. Джин вздохнул. Наверное, стоило остановиться и заночевать прямо здесь — подождать утра, подождать света, чтобы разобраться нормально уже. Но какой в этом толк? Как будто бы за ночь у него появится чудесным образом представление о том, где он находился — он даже не помнил, когда свернул с шоссе, чтобы заехать в такую глушь. Или, может быть, магическим образом ему добрая фея в бак подольет топлива? Ага, ну сейчас, ведь жизнь — это сказка! Джин прикрывает глаза и медленно считает до пяти, прежде чем снова давить на газ. Сейчас не время для жалоб — всегда успеется. Ему все-таки тридцать, а не пятьдесят, так что можно было расчитывать на долгих двадцать лет в запасе как минимум. Ну, если все-таки выехать из бесконечного леса получится, а то у него и кофе в термосе закончился, и еды — трехдневная пачка чипсов, в которой, дай бог, что-то осталось на дне. Ладно. Если он умрет сегодня, то хотя бы попытался. А значит, все не так уж и зря, правда? Главное — самому в это все поверить. Лес редеет, дорога становится чуть шире. Грязь сменяется гравием, и в этом Джин видит добрый знак. Напрягается, старается смотреть по сторонам — на случай, если появятся указатели. Ну а что, ну а вдруг. Заправку, появившуюся словно из ниоткуда, он сначала принимает за галлюцинацию. И это нормальное явление — он за рулем уже больше двенадцати часов, перерывы делал короткие и толком не обедал. Короче, устал, заблудился, немного пострессовал — вот тебе и результат. Потому что в жизни обычно так не бывает. Потому что Сокджину никогда не везет. Но сегодня была суббота, на дворе стоял поздний июнь, а восточные провинции умели удивлять. Заправка оказалась очень даже реальной, хоть и обшарпанной. Свет из пристроенного магазинчика исходил едва, пробиваясь сквозь густые слои тумана, но Сокджину показалось, что за ней пару раз мигнуло что-то, что вполне могло быть дорожным фонарем. Маленькое безымянное поселение, до того крошечное, что даже на картах не обозначалось? Вполне возможно. Почему бы и нет. Такое часто случалось — разбросанные умирающие деревни, чье население насчитывало меньше сотни, зачастую в карты не вносили, а людей автоматом засчитывали в близлежащие города покрупнее, или не засчитывали вообще. Какая разница? Сотней меньше, сотней больше. Для Сокджина именно сейчас, именно в этот самый момент — была. Часы показывали десять вечера. Колокольчик лениво тявкнул в унисон со скрипом непромазанных петель. В магазинчике никого не было. Сокджин двинулся к натужно бурчащему холодильнику — вытащил оттуда, не глядя, два йогурта. Захватил с полки коробку рамена, огляделся в поисках кипятка. Кипятка не обнаружилось. И ладно, студентом ел сухую лапшу — поест и сейчас, не смертельно. Главное — специями посыпать и водой запивать, чтобы не так сухо было. Список его покупок пополнили две пыльные бутылки соджу и журнал кроссвордов, датирующийся январем этого года, потому что никаких информационных буклетов на полках не нашлось, а пялится просто так казалось совсем уж по-идиотски. И неважно, что за стойкой у кассы — ни единой живой души. У Сокджина все еще оставался Сокджин, и для себя самого последним дебилом быть совсем не хотелось. Как только все выбранное добро приземлилось на столик, а пальцы потянулись побарабанить от нетерпения, дверь из подсобки хлопнула. До Сокджина донеслась знакомая мелодия — один из нашумевших хитов прошлых годов. Вместе со сквозняком принесло запах стойкой хвои и мускуса. Странное сочетание, резкое, непонятное. — Твою мать, — Сокджин морщится. — Спасибо, давно померла, — прилетает ему незамедлительным смешком в ответ. Сокджин морщится еще больше. Только разговоров бестолковых ему еще не хватало. — Полный бак девяносто пятого на первую, — он бросает две крупные купюры, не поднимая глаз. Хорошо, что кепка закрывает все ненужное. — И вот это. — Ясно, неместный, — невозмутимо бормочут в ответ — без претензии, но Сокджина все равно почему-то задевает. Он не знает даже почему, потому что с какой стороны ни посмотри — простая констатация факта, ничего больше. Но раздражение, полыхнувшее где-то глубоко внутри, подкатывает к горлу, желая выплеснуться наружу. Наверное, все дело в усталости. Или в том, что он заблудился. Или в том, что вокруг — ебаная глушь, минимальные признаки жизни и бесконечный туманный лес. Да, наверное, все дело в этом. — Тридцать девять тысяч вон. Но я бы не советовал брать йогурты, — и снова, снова этот хрипловатый смешок. Сокджин резко поднимет глаза. — А я бы не советовал… — он с усилием сглатывает, сталкиваясь с режущим насквозь пристальным взглядом, но с достоинством его выдерживая. — Советовать мне. — О господи, это городской, — незнакомец за кассой притворно ужасается, смешно выгибая брови. — Простите, аджосси, не признали без грима. Для вас — сорок девять. Городской? Аджосси? Серьезно? Еще и десять тысяч вон наценка непонятно за что! Это уже не смешно. То есть, кому-то может быть и смешно, но Сокджину — вот совсем нет. — Катись ты к черту, — огрызается он, не трогая мелочь и поспешно забирая продукты. — Сдачу можешь оставить себе. — Йогурты лежат там второй месяц, — прилетает ему в спину вместе с хлопком двери и протяжной трелью колокольчика. — Удачного отравления и хорошей дороги, придурок. В машине под слабым светом Сокджин проверят срок годности — действительно, вышел четыре недели назад. Вспоминает, что забыл купить сигареты. Думает, что стоило бы спросить о мотеле — хотя, скорее всего, его здесь и не было. Но если не о мотеле, то хотя бы о местонахождении — так можно было бы узнать, как уехать куда-нибудь, где он есть. Но это ладно. Это ничего страшного. Страшнее становится тогда, когда его киа не заводится ни на первый, ни на второй раз, ни на третий. Под капотом что-то странно бурчит, будто бы лопаясь, но двигатель отзываться отказывается. Прекрасно. Замечательно. Еще лучше. И, наверное, все было бы не так плохо, если бы Сокджин разбирался в автомобилях, но — читал он только географический атлас, который и то — его подвел. Сокджин с силой хлопает дверцей автомобиля, выбираясь обратно в ночную морось. Возвращаться обратно и просить о помощи — это уже совсем верх абсурда. И дело было не в гордости совсем. Хотя в ней, наверное, тоже, но это не главное. Главное, что он один. Он сам выбрал это одиночество, сам старался держаться подальше ото всех, не заводя бессмысленных разговоров и не показывая напускного дружелюбия там, где его быть заведомо не должно. Он опускается на скользкий поребрик — за спиной маячит дверь потрепанного магазинчика, в котором погас свет. Впрочем, даже если бы он хотел… Ничего бы не вышло. Нужно было выдохнуть, досчитать до пяти, успокоиться. И что-нибудь придумать. Откуда-то несёт табаком. Сбоку раздаются неспешные шаги. — Не думал, что вернешься так быстро, — незнакомец прислоняется к стене и поджигает сигарету. — Уборные с другой стороны. — Слышь, — Сокджин смотрит из-под козырька кепки со всей неприязнью, которую только может выдавить из себя, чтобы столкнуться снова с изломанной усмешкой. — Я не поэтому здесь. — Окей, — незнакомец жмет плечами. Его лицо прячется в темноте. — Как скажешь. Сокджин прикрывает глаза. Нужно выдохнуть, досчитать до пяти и попросить о помощи. В этом нет ничего такого уж сложного. Он все-таки взрослый человек, пускай и иногда — мудак. Но даже это не специально, правда. — Я… — Сокджин пытается собраться с мыслями, пытается перешагнуть через себя. — Я… — Придурок, который заблудился и не может найти дорогу обратно, — незнакомец кошмарно проницателен настолько, что хочется съязвить чисто из принципа — да и перебивать, вообще-то, неприлично. Сокджин понимает — это и раздражало. Неужели его так просто прочитать? Даже раскалывать как орех не надо — все написано за него, на лицо можно не смотреть, не вглядываться. Ничего там не найдешь. — Да, — он сдается, обессиленно вздыхая. — Вообще без понятия, что это за дыра. — Йа, не обижай руку, которую протягивают, — незнакомец отлипает от стены, равняясь с Сокджином. — Народная мудрость. Будешь? Его кроссовки — старые и поношенные найки, когда-то белые, но теперь серые — торчат носами над грязной лужой, скопившейся в разбитом асфальте. — Там не так говорилось, — Джин отмахивается, жмурится, но сигарету принимает. Дешевый винстон припекает горло. — Я Сокджин. У меня сломалась машина. Он чувствует себя глупо. Слова в предложения не строятся, выходят натужно, словно по написанному скрипту — такого длинного и информативного разговора у него не было со времен последних месяцев Сеула. Знакомства — тем более. — Намджун, — облачко едкого дыма вырывается в туман вместе с низким покашливанием. — Механик приедет в понедельник. — О блять, — Джин обреченно стонет. — Дерьмо. Ночевать, видимо, буду тут. — А ты попроси нормально, — Намджун покачивается, ступая ногой прямиком в лужу. — И, может быть, не тут. Джин выпрямляется и поднимается, вставая лицом к лицу с Намджуном. У Намджуна проколото ухо, челка коротко стриженных волос запутана, а с губ не слетает усмешка. Все тот же взгляд — Джин в нем читает любопытство, интерес — режет насквозь. — Пожалуйста, — это слетает с губ удивительно легко. Все-таки, мудак он моментами, а не всегда. Все-таки, очередной обмен нелестными комплиментами не стоил того, чтобы упускать свой шанс. Все-таки, в нем никогда не было достаточно гордости и строгости, достаточно требовательности к себе, чтобы стоять до конца. Именно поэтому — он помогает Намджуну прицепить тросом свою киа на буксир и проверяет, работают ли тормоза. С ними, благо, все в порядке. — Возможно, это просто аккумулятор, — Намджун косится на капот, прикладывая широкую ладонь, но тут же отдергивает — слишком горячо. — Тогда я уеду завтра с утра, тебе же лучше, — Сокджин прикусывает язык и слабо улыбается. — Но это не он. Его менял недавно. — Черт побери, а так хотелось поскорее от тебя избавиться, — Намджун кидает сигарету в лужу. Промазывает. Окурок катится по асфальту, шипит, разбрасывая короткие язычки искр. — Я заплачу, — Джин снова чувствует себя тупо, но зачем-то добавляет, — по твоей наценке. Намджуна это очевидно забавляет, но больше он ничего не говорит. Они садятся по машинам и трогаются. У Сокджина появляется ориентир в виде двух прямоугольных горящих фар. Когда они загораются красным — он тормозит. Когда Намджун поворачивает — он поворачивает тоже. Он все еще не знает, где находится и куда они едут. В голове проскальзывает мысль, что если так опрометчиво доверять незнакомцам, то очень скоро можно оказаться в резервуарах сточных труб. Даже если эти Намджуны на маньяков совсем не похожи. От чего-то становится смешно — если у Сокджина кухонный нож под рукой всегда, то какова вероятность, что у Намджуна где-нибудь в бардачке — тоже? А ведь Джин даже не ради самозащиты его таскал с собой. Хотя, если придется — и ради нее. Будь Джин тем, кем он был года два назад, то ни за что бы на такое не пошел. Он бы и вне Сеула нигде бы не оказался. Тот Джин бы точно не одобрил и, наверное, покрутил у виска. Предложил бы сходить на консультацию к врачу, раз жизнь не дорога. Но теперешний Джин не знал. Не знал, что принесет ему завтра. Знал только, что у него не было выбора. А был только — шанс.

×

— Добро пожаловать в отель ноль звезд — ничего не включено, — Намджун бренчит ключами, копается с замочной скважиной и, наконец, отворяет дверь. Сокджин отвечает призрачным оттенком улыбки. Презентация что надо, ничего не скажешь. Но не в его положении жаловаться или ставить ультиматумы. Дом Намджуна мал и беден — видимо, как и все, что находилось в этой маленькой деревушке. По полу кружит сквозняк, ноги зябнут, в лицо из окон давит летний зной. Дождь прекратился, но душный туман каплями оседает на пыльном подоконнике — в пустых цветочных горшках горками возвышаются потушенные окурки. У Намджуна одна большая комната; она совмещает и спальню, и гостиную, и кухню, и столовую. Кровати нет, вместо нее — тонкие маты в стопке у угла. Скудную обстановку разбавляют бесчисленные полки книг, пузатый допотопный телевизор и неожиданный синтезатор. На скромной двухконфорочной газовой плите слоится наростами копоть, на плитке над ней — застаревшие капли желтого жира. Микроволновка, притулившаяся у маленькой раковины, всем своим видом сигнализирует о принадлежности к прошлому веку. Электрический чайник с накипью на табурете, рисоварка на полу. Обеденного стола у Намджуна нет, только низкий журнальный — завален желтыми папками и одноразовыми стаканчиками из-под кофе. Не то чтобы бардак, но в целом напоминает больше склад старья, которое распихивали по чуланам, потому что выбрасывать жалко — рухлядь, но работает же, вдруг понадобится. Пока Намджун копается в своем разбитом айфоне, который даже у перекупщиков на маркете уже не встретишь, Сокджин продолжает тупо глазеть по сторонам. Ему все еще неловко — это совсем не его мир; и в этот мир его даже не приглашали, а просто впустили по случайности, как заносило с улицы на порог пыль, копившуюся в зазорах под половицами. Сокджину здесь, среди этого вывернутого наружу содержимого чердаков, где от каждой вещи несло чем-то забытым и заброшенным — не место. Жизнь замерла и остановилась, и в момент, когда она испускала свой последний вздох, появилось вот это — болезненно стертое, игнорируемое, существующее на грани с забвением. Пожалуй, людей, населяющих такие деревеньки, Сокджин понимал так же мало, как и тех, кто стремился в перенаселенные муравейники мегаполисов — там, в Сеуле, время бежало слишком быстро, торопилось, спешило. Как будто бы нигде не существовало настоящего. А если оно где-то и существовало, на стыке двух непохожих миров, то показываться на глаза не собиралось. — Ну это… Есть будешь? — Намджун расчесывает комариный укус на шее и рассеянно смотрит на липкие ленты, поклеенные аккурат по оконным рамам — до этого иссохшие и перегруженные мухами, угодившими в ловушку, они теперь пошли пузырями из-за дождя. — У меня есть йогурты и рамен, — Сокджин бездумно шуршит пакетом. — Одолжишь кипятка? — Ага, — Намджун спешно отправляется ставить чайник и после короткой паузы бросает через плечо, — И выброси эти чертовы йогурты, если не планируешь убиться. Сокджин думает, что если бы планировал, то сделал бы это уже давно. И если бы хотел, то точно — не здесь. Но еще ему почему-то становится ужасно смешно — смешно от того, насколько абсурдно это все выходит, и насколько они оба к этому абсурду оказываются совершенно неподготовленными. — Я не достоин умереть в этих императорских хоромах, — он давит смешок, резко поднявшийся в груди. — Или эти хоромы не достойны лицезреть такую трагическую кончину? Намджун содрогается и смотрит на Сокджина долгим, пронзительным взглядом — таким же, как и на заправке, но все-таки чуточку другим. Как будто бы пытаясь заглянуть чуть глубже, чем пытался раньше. — Определись для начала, а потом будем экспериментировать с новыми формами жизни, — он дергает бровью, а потом хрипловато подкашливает. Сокджин, едва ли отошедший от оцепенения, запоздало понимает, что это — смех. И с неловкостью, что пролегала неосязаемой ледяной стеной — вроде бы уже проще. Когда все подуспокаивается, чайник уже давно отщелкивает, а от лапши быстрого приготовления остается лишь мутноватый бульон на дне пластиковых ванночек, Намджун разливает остатки кипятка по стаканам, чтобы сделать чай, и куда-то уходит. Сокджину почему-то вспоминается его безликая студия в районе Мёндон и ее фешенебельная отделка, красивый ровный балкон шестнадцатого этажа с аккуратными стеклянными пепельницами, наполненными до краев, и бесконечные вечера перед плазмой в одиночестве. Когда сил совсем не оставалось на готовку после длительного изнуряющего рабочего дня; от вида нормальной еды его едва ли не выворачивало — и он бездумно щелкал каналы по кругу, пока глаз за что-нибудь не цеплялся, по ходу неохотно запихивая в себя такой же рамен, что по вкусу напоминал картон; спустя час отправлялся в холодную постель, совершенно точно зная, что это все повторится и завтра. Его тогдашняя жизнь блистала видимым благополучием — не роскошью, но достойным доходом. Стабильностью. Интересно, здесь, в этом богом забытом месте, могло его найти такое же ощущение? При всем видимом контрасте, думал ли Намджун о том же, о чем думал Сокджин? Кипяток сквозь тонкие стенки стаканчика подпекает кончики пальцев; Намджун выносит на свет странный зеленый прямоугольник сложенной резины. В розовый цветочек. — Это что? — Сокджин смотрит с недоверием. — Твое спальное место, — Намджун разворачивает резиновое недоразумение, которое оказывается надувным матрасом, и прикручивает насос. — Это ужас, а не спальное место, — Сокджин предельно искренен. — Как вы тут вообще живете? Намджун пожимает плечами, плавно наступая на клапан насоса. Зеленово-цветочное страшилище вздыхает раз, два, три, расправляя свои широченные углы, и поднимается ввысь. Стакан с чаем, крепко сжатый в руке, мелко дрожит, грозясь пролиться Сокджину на ладони. Нет, ну правда — если судьба хотела подшутить, то почему именно здесь и сейчас? — Ты один такой или все городские, интересно… — Намджун щурится, теряя мысль на середине. Сокджина словно самого ошпаривает — он кривится, транслирует отторжение. Да, первые шаги знакомства неуклюжи с обоих сторон; да, с неловкостью — легче; пренебрежения, вроде как, уже нет, но все еще — задевает. — Интересно, в провинции — все такие нахальные идиоты? — Неприспособленные, я хотел сказать, — Намджун дарит короткую ухмылку, словно уверяясь в чем-то своем. — Не утруждайся, я здесь не ради комплиментов, — Сокджин сжимает зубы и думает, что уж надувной матрас-то он переживет. Да и разве он жаловался? Так, просто давал весомые объективные комментарии. — Ладно, буду верить в твою уникальность и принадлежность к голубым кровям, — Намджун зубасто улыбается, легким пинком проверяя упругость матраса. — Только там среди них, кажется, бывали настолько напыщенные придурки. Сокджин воспринимает это как вызов. Ох, знал бы Намджун… — Сразу видно, кто плохо учил историю. Напыщенными придурками становились те, кто поднимался с низов, — он хватается за лямки спортивной сумки, всем своим видом показывая, что разговор окончен — в его дальнейшие планы входит лишь намерение обустроить свое место и поскорее заснуть. — Трагедия падшей империи Чосон, — Намджун глубоко вздыхает, подыгрывая, и отворачивается. Сокджин только сейчас замечает, что у Намджуна на бедре — висит в кобуре пистолет. И тут же ему становится совсем не смешно. Когда свет гаснет, окончательно отдавая бразды правления беспокойной ночи, Сокджин еще долго не может заснуть. Может, дело было в том, что вместо подушки он использовал свою сумку, которая оказалась крайне неудобной, хоть и надежной (и деньги не стащат, и нож под рукой). А может в том, что сквозняк и духота мешались в невидимой борьбе — то холодно, то жарко, то дрожишь под тонким пледом, то сгораешь. Или, что маловероятно — во всем стоило винить мысли, которые перегруженное сознание отрабатывало с огромной задержкой. Сокджин в глуши, у него сломался автомобиль, он вообще без понятия, где находится, а еще ночует в доме у незнакомца, которого встретил на заправке — он ему сразу не понравился. Ах да, этот незнакомец имеет пистолет, пускай и на стол отложенный. Точно — дом напоминает логово серийного убийцы! — Да успокоишься ты или нет, — раздается недовольное приглушенное шипение из угла. — А?! — Сокджин от неожиданности звучит громче и выше, чем обычно. Он резко распахивает глаза, лихорадочно ища ладонью рукоять ножа. — Заебал ворочаться, — Намджун звучит устало. — Что на этот раз? Многое. Сокджин мог бы назвать целый список, но это не забота и не обязанность Намджуна — слушать все дерьмо, что кипит в бошке. Это, на самом деле, не забота и не обязанность никого вообще. Только — самого Сокджина. — Ничего, — он очевидно врет. — Просто надеюсь, что ты меня не пристрелишь. За молчаливой паузой следует недоуменный сухой ржач. — Йа, ты больной на всю голову, признайся? — Если уж кто здесь и больной, то точно не я, — огрызается Сокджин под бешеный стук сердца. — Спокойной ночи. — Это для охоты, — Намджун, к своей чести, достаточно быстро подмечает чужое замешательство, улавливая раскат стремительно наступающей паники, повисший в духоте. — Ебать ты странный, — только и может выдавить из себя Сокджин, но нож из руки все же отпускает. Намджун смеется снова. Сокджин засыпает в третьем часу ночи. Размазанная картинка электронных часов с зелеными цифрами — это последнее, что он помнит перед тем, как погрузиться в тревожную череду кошмаров. И мысль — что если его убьют во сне, то, наверное, так ему и надо. Не за все хорошее и не за все плохое, а за целое ничего. Потому что большего за свою жизнь он так и не совершил.