open passageways

×

Сокджин просыпается в восьмом часу утра с опухшими веками, першащим горлом, затекшей шеей и больной головой. За короткие пять часов матрас сдулся под ноль — он спал буквально на полу под сквозняком и отлежал руку. Но один факт остается неоспоримым — он все еще жив. И, похоже, на него не только не покушались, но даже не планировали. Намджуна дома нет. На столе лежит небрежная записка, оставленная на клочке туалетной бумаги с краткой просьбой быть аккуратнее с книгами, если захочется их прочитать. Сокджину для прочтения книг требовалось определенное настроение, которого у него не было, наверное, уже года три — да и состояние такое, что хочется под теплый душ, покурить и снова заснуть. Мысль о том, что Намджун вот так запросто оставил ему в распоряжение все имущество, так и остается на задворках сознания — Сокджину вот вообще не до восхищений и насмешек над доверчивостью местных. За окном все еще пасмурно — тучи не серые, а лиловые, грозовые. Сегодня, наверное, снова будет дождь. А раз будет дождь, то дороги размоет еще больше: велика вероятность, что механик приедет не завтра, а послезавтра, а это значит, что нужно морально подготовиться к новостям о том, что ему нужно будет в этой дыре задержаться как минимум еще на день. Сокджина эта мысль даже не расстраивает. При дневном свете дом Намджуна кажется не таким уж и враждебным, бардак — поправимым, а временное нахождение в глуши — терпимым. Не то чтобы Сокджину есть куда торопиться. Не то чтобы у него вообще хоть какая-то цель намечена. Три таблетки аспирина, найденные в полках на кухне, помогают ситуацию спасти. Бодрящий прохладный душ и сигарета после — добавляют. Сокджин даже пробует первую попавшуюся книгу полистать, но там оказываются хокку от мастера Басё — поэзия занимательная, которая даже когда-то нравилась, но сейчас — не цепляет никак. Сокджин помнил, как в старшей школе зачитывался японской литературой. И помнил, насколько удивился, когда желание читать у него пропало в принципе — не прошло и года, как отработал на своей первой корпоративной работе в должности финансиста. Дальше он читал по привычке, через не хочу — хотя бы по книге в пару месяцев. Потом… Перестал совсем. Это оказалось невозможным — и дело было даже не в отсутствии концентрации, а в том, что не оставалось сил. Смотреть телевизор — решение попроще. Здесь транслировали два канала. Ни один из них развлекательным контентом не радовал. Сокджин принялся пересчитывать свои деньги. У него оставалось девять миллионов четыреста пять тысяч сто семьдесят одна вона — не тот впечатляющий капитал, которым можно было бы похвастаться к тридцати годам, но и не плохо. У многих и такого не было. А его работа оплачивалась хорошо. Если бы квартиру не покупал, то больше бы было, но чего сейчас жалеть — это все осталось там, в прошлом. Сокджин снова изучил карты. Снова не смог понять, где он находится. Покурил, сверился с часами. Десять утра. Живот призывно намекал, что пора бы уже позаботиться и о нем, а Сокджин не нашел больше никаких дел, которыми можно было бы себя занять, а потому — вдохнул, выдохнул, набрался смелости и направился к холодильнику, который выглядел так, как будто его нашли на свалке сорокалетней давности. Холодильник радует десятком яиц, поникшим, но все еще живым пучком зеленого лука, банкой кислого кимчи и открытыми свиными консервами. Без плесени, стоит заметить! Намджун не был похож на человека, который хоть что-то хранил в холодильнике, а тут — какая удача! — можно сварить себе рис и пожарить яйцо. По радио, которое спряталось в углу подоконника, играли джаз. Рисоварка оказалась пыльной — пришлось ее помыть. Плита оказалась грязной — пришлось помыть и ее. Жир на кафеле над отдраенными конфорками резал глаза — пришлось помыть и его тоже. Сокджин моргнул, моргнул снова — и вот он уже у журнального столика кладет последнюю папку в аккуратную стопку. Третью по счету. Весь мусор собран и вынесен, синтезатор и книжные полки протерты, кухня в порядке, осталось намыть полы, убрать ванную и… Стоп, что? Электронный будильник показывает шесть вечера, на крыльце слышится возня. Сокджин потерян. С Намджуна, оформившегося на пороге, струится ручьями вода, порождая приличную такую лужу. — Здесь… — Намджун окидывает дом вдумчивым взглядом. — Чисто. — Осталось помыть пол и убрать ванную, — бесцветно отчитывается Сокджин. Он не понимает, что происходит. Он не помнил, когда в последний раз наводил порядок в собственной квартире — там всегда требовалось совсем немного, чтобы придать человеческий вид, но так много — от Сокджина внутри, что никогда не хватало времени. — Это… Хорошо? — Намджун неуверенно проходится по вымокшим волосам, зачесывая их пятерней на затылок. — Я проведать тебя зашел, — будто бы в оправдание, — думал, что скучаешь. Сокджин тоже думал, что да. — Как видишь, — он старается вести себя непринужденно. — Отрабатываю за ночлег. Лицо Намджуна вновь дарит ухмылку — на этот раз ободряющую. Он хлопает его мокрой ладонью по плечу, оставляя холодный липкий след на футболке, и идет в ванную. После короткого душа и смены одежды отчитывается: — Я на заправку. Вернусь к десяти. — Здорово, — как будто бы Сокджину действительно есть до этого дело. — А где был до этого? Лицо Намджуна передает какую-то смешанную эмоцию, он очевидно колеблется. — На охоте. Как будто бы это что-то объясняло. — Окей. Ну, до вечера? — До вечера. Намджун уходит, оставляя за собой дорожку из грязных следов. Джину ничего не остается, как вымыть пол и убраться в ванной. О том, как это так получилось, он предпочитает не задумываться. Вечером они снова едят лапшу быстрого приготовления. Это первая Сокджинова еда за день. Привкусом все еще напоминает бумагу, но почему-то от этого не тянет блевать как раньше — разваренный рамен кажется ему желанной наградой за долгий день честного труда. По телевизору передают новости. Будничный голос диктора сообщает список пропавших без вести и их опознавательные знаки. Сокджин слушает вполуха, курит в окно, стряхивая пепел в цветочный горшок. Думает о том, что завтра механик не приедет совершенно точно — в напряженном небе на улице мелькают жилистые молнии, раскатами отдается в стекла гром. Льет как из ведра. — Автосервис откладывается на вторник, — Намджун подтверждает его мысли. — К завтрашнему вечеру обещают, что дождь прекратится, а дороги в такой жаре подсохнут. Джину, в целом, плевать. Что завтра, что послезавтра — он подождет. Диктор бормочет: — Ким Сокджин, мужчина, тридцать лет. Рост — метр восемьдесят, телосложение — атлетическое. Последний раз замечен в районе Мёндон. Отличительные приметы: серая кепка адидас, черное худи, прокол в левом ухе… Сокджин морщится — добавили лишний сантиметр, да и телосложение… Они вообще видели его? Исхудал здорово. А фотку-то какую подобрали — нет, ну вы это видели вообще? Где отрыли-то, ему тут еще и двадцати пяти нет, вон, лоск на лице, пока не ушедшие следы молодости… Намджун бросает короткий нечитаемый взгляд и выключает телевизор. Во внезапной воцарившейся тишине Сокджин, наконец, понимает. Он чувствует странный прилив стыда — как будто нашкодившего ребенка поймали за хулиганством; ему хочется непременно оправдаться. Хотя, казалось бы, за что? Он не преступник в бегах, даже если у него сумка с деньгами и длинный нож для резки мяса. И, что главное, перед кем? Перед Намджуном-то? Они познакомились вчера. У них не планировалась великая дружба или ненавязчивая история приятельства. Между ними не было никакого доверия и понимания — лишь крупицы того, что требовала простая человеческая взаимовыручка. И уверенность, что никто никого ночью не прикончит, пока второй спит. Намджуну должно быть пофигу — это личное, ладно? Да и вообще, кто на него заявил — неужели улыбчивая аджумма из магазинчика на углу? Или Ён Ми с работы? Она была милой, он с ней в курилке перекидывался парой слов ежедневно — все жаловалась на то, что с мужем не клеится. Может быть — как его там, господи — Ки Бом? Да, наверное он: они спали друг с другом каждую неделю, просто потому что удобно. Не то чтобы были знакомы по-настоящему. Или… — Я так понимаю, в полицию докладывать мне не нужно, — Намджун почему-то именно в этот момент отстегивает кобуру от ремня. — Не накачивай матрас, — просит Сокджин. — Я лучше буду на полу спать. Дождь барабанит в окна, шумит. Окурок с шипением утопает в цветочном горшке. Намджун кивает. Он не спрашивает, потому что ему пофигу — и правильно, и не должен. Но Сокджину почему-то впервые хочется, чтобы его об этом спросили. Не кто-то абстрактный, а именно Намджун.

×

Сквозняк в этот раз кажется еще холоднее, спертый летний воздух — жарче, душнее. Спина начинает болеть практически сразу же — Сокджину кажется, что он чувствует все кости. Они остро давят, выпирают неприятно, отбирают долгожданный сон. Он снова ворочается, снова то натягивает, то скидывает плед с себя. — Да заснешь ты уже или нет, мёндонский принц на горошине, — Намджун хрипло ворчит из угла, чуть ли не копируя вчерашнюю ночь. — Все-таки, хоромы не достойны меня, — ехидничает Джин, выдавливая из себя нервный смешок. Ему все еще не по себе. Намджун так ничего и не спросил. — Не кусай руку, которую тебе протягивают, — замогильным голосом вещает Намджун, запуская в Сокджина единственную подушку. — Народная мудрость, слыхал? Твою мать, Джин во временной петле. День Сурка нагнал его и здесь, и вот оно снова нестерпимым эффектом дежавю раздавит, накроет, задушит… Нет, еще лучше — он в матрице! — Надо же, в этот раз угадал, — Сокджин сжимает теплую подушку, пахнущую хвоей и мускусом — Намджуном. В доме все перебивал стойкий шлейф дешевого табака, намертво вцепившийся в пожелтевшие стены, но на постельном белье Намджун все еще оставался. Удивительно, но в этот раз даже в носу не засвербело. Это, кажется, называется привыканием? Да ну нет — они познакомились вчера, не так уж много совместно проведенного времени. Скорее — это просто смирение с развернувшимися обстоятельствами. — Не такой уж я и идиот, знаешь, — голос Намджуна слышится в отдалении, но планомерно приближается. Сокджин видит, как сбитый черный силуэт склоняется над ним. — Что, застрелишь меня все-таки? — интересуется совершенно спокойно, не находя в себе внутреннего желания потянуться за ножом и защититься. А что ему — Намджун уже все знает, карты раскрыты. Ну типа. — Ебать ты странный, — возвращает ему Намджун. Сокджин слышит шуршание, Намджун раскладывает тонкие маты рядом. Ложится подальше, оставляя свободное место между ними. Сокджин таращится в темноту и молчит. Ждёт. — Может, ляжешь уже? — первым не выдерживает Намджун, и это маленькая победа. — Заебал. — Слушай, я даже не начинал еще, — Сокджин зевает, лениво перекатываясь на маты и подтягивает за собой сумку. На какой-то короткий миг в нем появляется вопрос, как стоит лечь — валетом, чтобы ноги к голове, или все-таки не мучиться, — но ответ Намджуна все решает за него. — Для секса на одну ночь у нас уже слишком большая история, не находишь? Сокджин слабо пинает его по ноге — она прохладная, контрастная с тем жарким всплеском, что давит на грудь и горло. Он почти засыпает, убаюканный странным запахом и мнимой прохладой, но резкие раскаты грома, сотрясающие хлипкие стекла, каждый раз выдергивают его из беспокойной дремы в реальность. Приходится сдерживаться, чтобы от неожиданности даже не вздрагивать. Будить Намджуна после широкого жеста неслыханной щедрости — разделенных спальных матов — кажется уж совсем неприемлемой наглостью. Но Намджун и не спит. — К этому привыкаешь, — размеренная хрипотца звучит тихо, но отчетливо на фоне бушующей бури за окном. Сокджин прикрывает глаза и болезненно вздыхает. Он точно не планирует привыкать. — И ведь это даже не сезон дождей, — тянет задумчиво. — У вас здесь вообще есть что-нибудь хорошее? Вопреки Сокджиновым ожиданиям, Намджун не недоволен — даже не хмурится. Комната, подсвеченная яркой вспышкой молнии, прорисовывает его расслабленное лицо и слабую улыбку. Сокджин, к своему удивлению, находит этот вид притягательным. — Для тебя, наверное, ничего, — Намджун жмет плечами. — Но, знаешь, красивее наших рассветов я не видел. Особенно, если забраться на холм, там лес простирается как на ладони, и когда солнце встает из-за горизонта, то макушки деревьев и далекие озера красятся в нежно-малиновый. Туман обнимает как покрывалом, и дышится хорошо, свободно, и лишнего шума нет… — он потягивается и резко запинается. — Ну, короче. Ты вряд ли поймёшь. Но Сокджин — понимает. Думает о поездках на Чеджу с родителями, когда он был совсем маленьким; воспоминания о беспечном детстве, извилистых пляжах, шуме моря и всеобъемлющем тепле для него звучали ровно так же, как и пейзаж, о котором говорил Намджун. Вроде бы и разное, но все об одном. — А рыбалка? — Что? — Намджун в замешательстве открывает глаза. — Рыбалка здесь как, есть? — Ну конечно, — Намджун чешет висок. — Я не особо фанат, но да, есть. — Здорово, — говорит Сокджин. — Если бы не дождь, то я попросил бы сводить. Намджун молчит. Тогда, когда все замирает, а гроза, кажется, наконец, успокаивается, Сокджин слышит неразборчивое и поспешное: — Если бы не дождь, то я бы показал тебе рассвет.

×

Настойчивый стук будит Сокджина в ранние семь утра. За окном барабанит дождь, но это не он — в дверь ломятся с такой силой, что под натиском она грозится вылететь с петель. Намджун, очевидно вымотанный вчерашними и позавчерашними полуночными выходками незваного гостя, спит крепко. Это становится понятно сразу же — его грудь поднимается размеренно, и вместе с ней — Сокджинова рука и плечо. Сокджин резко дергается, восстанавливая личное пространство, и нехотя встает. Голова гудит, мысли закручиваются в комья липкой ваты — но не болит спина и шея. Уже прогресс. — Да? — его голос звучит раздраженно и громко для раннего часа, когда он отпирает дверь. На него едва ли не налетает взъерошенный парень в дождевике. Капюшон откинут назад, капли с длинных смоляных волос летят во все стороны (в основном — Сокджину в лицо), блестящий от нетерпения взгляд трубит о происшествии особой важности, но тут же гаснет под слоем удивления. — Э, а хён выйдет? — незнакомец чуть приподнимается на цыпочках, чтобы заглянуть Сокджину за плечо. — Он спит, — Сокджин складывает руки на груди, но делает пару шагов назад. Не чтобы впустить в дом, а для собственной безопасности. — Ясно, — незнакомец чешет кончик носа. — Я Чонгук, его макнэ. Ты? Такая прямолинейность и наглость Сокджина по-настоящему возмущает. Здесь что, все такие? Ну очевидно же, что он намного старше! — Сокджин, — он смеряет Чонгука недовольным взглядом свысока. — Но для тебя… — Не знал, что хён себе кого-то нашел, — Чонгук не дослушивает, сражая наповал, и добивая дружеским хлопком в плечо. — Тем более, такого красавчика! У Сокджина нет слов. Он беспомощно возносит глаза к потолку — в коридоре в углу оказывается паутина. Приходится сделать себе пометку ее убрать, когда это все закончится. Если все закончится. — Это просто знакомый, Гукки, — присутствие Намджуна ощущается резко накатившим запахом мускуса и хвои. Сокджин облегченно выдыхает. Чонгук «Гукки», напротив, хмурится. — Но ты никого не пуска- — У меня сегодня выходной вообще-то, — прерывает Намджун жестко. — Что такое? — Пришло срочное уведомление, — Чонгук косится на Сокджина с очевидным недоверием. — Ну, сам-знаешь-кто. — Понятно, — Намджун кивает. — Дай мне минуту. А вот Сокджину ничего не понятно. Они что, в шарады по Гарри Поттеру играли? Правильный ответ — Волан-де-морт? Бренчит Намджунов ремень, он пристегивает кобуру, на ходу протирая глаза и обмываясь влажным полотенцем; невозмутимо проходит коридор, накидывает куртку. Когда макушка Чонгука скрывается за поворотом на лестницу, Сокджин все-таки не выдерживает, ловя Намджуна в дверях за плечо: — Ты куда? — На охоту. Да что, черт побери, это значит? — На кого ты охотишься? Намджун щурится, будто бы оценивает, сможет ли Сокджин принять правду; Сокджин с достоинством держится непринужденно, но не отступает. — На сбежавшие души. И тут у Сокджина отвисает челюсть. Почему он… Чувствует себя преданным? — Я не преступник, — он делает два шага к стене, опираясь на нее рукой в поисках поддержки. Он хотел бы звучать непоколебимо, но звучит отчаянно, как зверь, загнанный в ловушку, испускает свой последний молящий крик. Поверь мне! — Я в курсе, — Намджун почему-то ржет. — Я на других охочусь. Тут недалеко колония находится, так что среди сбежавших наши леса очень популярны, особенно — заправка. А тюремная администрация щедра на награждения. Я, как офицер полиции, не могу упускать такой шанс, правда? Сокджин мотает головой. Все еще ничего не понимает. — Так здесь опасно? — это единственное, что он сейчас способен выдать. — Не больше, чем в городе, — Намджун кивает нетерпеливо пританцовывающему среди луж Чонгуку. — Просто в городе это более скрыто и не так заметно. — Ясно, — обессилено отвечает Сокджин просто для того, чтобы хоть что-то сказать. — Окей. — Окей, — Намджун широко улыбается, и на щеках впервые за два дня, виднеются забавные ямочки. — Вернусь, когда вернусь. Не советую сбегать пешком, потому что дождь все еще не успокоился. В гараже есть старое рено, если сможешь завести, то разрешаю взять в прокат навсегда. Сокджин бездумно кивает и смотрит в спину ушедшему Намджуну и Чонгуку. Потом смотрит на уезжающее авто, практически сразу же потерявшееся в дожде. Потом садится на крыльцо и смотрит в пустоту. Туда, куда не заглядывал уже давно.

×

Нет, на самом деле все было не так уж катастрофично. В гараже действительно оказался рено, к которому прилагались ключи, заботливо повешенные на гвоздь — но ни к ним, ни к машине Сокджин не притронулся. Вспышка эмоций как нахлынула моментально, так практически сразу же и схлынула, и на ее место пришли мысли. Этих мыслей оказалось больше, чем можно было себе представить — после часа изоляции в молчаливом пузыре, Сокджин пришел в очередной раз к выводу, что они друг другу ничего не должны. В конце концов, он не рассказывал Намджуну о себе — ни о том, кем был в Сеуле, ни о том, как здесь оказался. И даже если Намджун каким-то образом знал с самого начала — ну может, по своим полицейским базам пробил, что маловероятно, — то все равно технически информацию узнал из внешних источников, а не от Сокджина. И Намджун, очевидно, ничего против него не имел: силой не сдерживал, нездоровой враждебности не демонстрировал, даже предлагал уехать спокойно. Поправочка — сбежать. Забавная ирония, конечно, пять с плюсом за каламбуры, но что Намджун, с его-то отшельническим образом жизни, вообще мог понимать о том, в какой ситуации находился Сокджин? Правильно — ничего. Ничего и не было. Ничего такого, что выходило бы за рамки. Да и, собственно, ничего, что в них бы входило. Жутковато, конечно, от мысли, что за дверью мог караулить какой-нибудь психопат, а за деревом прятаться серийный насильник, но это не трагедия. Сокджин, в любом случае, на прогулки отлучаться не собирался. Тем более, под таким-то дождем. Пока Намджун охотился, Сокджин проинспектировал углы дома на наличие паутины и произвел ее незамедлительное устранение. Когда все углы в доме закончились, он вернулся к книжной полке — но ни к одной книге не потянулась рука. Зато потянулась к желтым папкам, которые хранили в себе весьма занимательное содержание. Досье сбежавших преступников и рапорты об их поимке мешались с написанными от руки нотными транскриптами и текстами неизвестных Сокджину песен. Что удивительнее — авторство указано не было, хотя парочку все-таки удалось распознать — это оказались нашумевшие хиты семилетней-восьмилетней давности, которые выпускала под именем небезызвестных айдолов его компания. И чем больше Сокджин листал папки, тем больше убеждался, что Намджун реально странный. Прям с прибабахом походу, потому что как вообще можно в себе столько всего противоречивого сочетать? Ответа на этот вопрос у Сокджина не было, как и не было на многие другие. Но этот отличался тем, что его интересовало. То есть, захотелось копнуть поглубже, расспросить Намджуна, если возможность предоставится. Терять же нечего. И ничего — они друг другу не должны. Намджун вернулся к полудню — живым, здоровым, без видимых повреждений и ужасно довольным. Предложил пообедать, и Сокджин вспомнил, что опять не завтракал. — Только не рамен, — протест выливается в напряженный обмен взглядами. — Я скоро сам в лапшу превращусь. — Ну… — Намджун неуверенно чешет висок. — Что ты хочешь? Я не особо-то хорош в готовке, если честно. Он… Смущен? Ладно, с этим Сокджин точно разбираться не будет. — Я соображу что-нибудь, — он отмахивается. Рис с яйцом и пожаренной консервированной свининой кажется роскошной альтернативой. Больше они не говорят. Ни об охоте, ни о Чонгуке, ни о чем-либо другом — сегодняшнее утро оформляется в самого настоящего слона в комнате, которого предпочитают игнорировать. Намджун не настаивает, наверное, потому, что все видит сам — Сокджин никуда не уехал. Сокджин просто не хочет этого касаться. Потому что коснуться и тему развить — это стать ближе, а он завтра уезжает. Если, конечно, бесконечному дождю все-таки наступит конец. Намджун достает из холодильника соджу — каждому по бутылке — и уходит к синтезатору. Сокджин не возражает. Пить порознь и молча — это намного лучше, чем вместе и с разговором. Без стаканов и стопок? Прекрасно. Пока он готовит, Намджун начинает играть мелодию. К Сокджину приходит узнавание совсем не сразу, а где-то на середине, и с этой середины из памяти он вытаскивает текст, кривовато вычерканный на одном из нотных листков, что прячутся в желтых папках. Чем ближе к концу, тем больше его голос крепчает и смелеет. Наверное, дело в том, что соджу в бутылке становится меньше, а процесс готовки настолько завлекает, что не оставляет после себя стыда; или наверное потому, что Намджун играет… Очень хорошо. Не просто очень хорошо, а близко. Так, как будто ты чувствуешь, что с тобой делятся какой-то безумно личной историей, и ты проживаешь ее сам. Сокджин точно весь текст не помнит, только урывками; там, где не знает, то вставляет что-то свое. Он очень давно не пел. Ни себе, ни уж тем более кому-то другому. Расправленная грудь дышит свободно, глубоко; пальцы порхают в такт; на сковороде шкворчит обед. В этом есть какое-то странное, завораживающее умиротворение. Покой, хоть и мелодия совсем не об этом, а о боли, скрытой внутри. Но когда один играет, а второй — поет, то становится легче. Все заканчивается так же быстро, как и начинается. Намджун отпускает клавиши, в воздухе тает последняя нота. Джин тянет еще немного, насколько его хватает, но в тишине он звучит как-то дико и чужеродно, а потому быстро замолкает. — У тебя талант, — говорят они в унисон, пораженно уставившись друг на друга. Джин быстро уводит взгляд к сковороде, чтобы не подгорел обед. Ему не неловко, ему понравилось. А вот признать это — проблема. Он забыл уже, что музыкой можно было достичь куда большей близости, чем словами. И уж тем куда больше, чем развязанным языком от алкоголя. — Ты занимался? — Намджун настаивает и все еще пялится (и от этого тоже, кстати, почему-то приятно). — Ага, — Джин неопределенно ведет плечом. Щеки припекает — и только от того, что он нависает над плитой. — Когда-то очень давно, когда у меня была мечта. Намджун резко вбирает ртом воздух и идет курить к окну. Но не к тому, где пепельница в цветочном горшке, а там, где пар и стреляющая жиром сковородка. К Сокджину. — Почему перестал? Джин закусывает губу и жмурится. Допивает остатки соджу и с глухим стуком бросает пустую бутылку в мусорное ведро. — Родители настояли пойти в универ на финансиста, мол, благополучное будущее и заработок стабильный. Я думал, что если устроюсь в компанию в индустрию после выпуска, то у меня все еще будет шанс, — блеклая улыбка отзывается на потухший взгляд. — Но я слишком взрослый оказался, возраст не тот. Самому что-то пытаться, знаешь… — Знаю, — Намджун кивает, выпуская струйку дыма. Джин понимает по голосу — знает точно. Он спрашивает все равно. — Ты был в Сеуле? — Я прожил там три года, — Намджун усмехается так, что на кончике языка отчетливо оседает горечь. Его пустая бутылка звенит, когда боком задевает Джинову в ведре. Джина прошивает холодной паутиной мурашек и бьет жаром аккурат в грудь. Они с Намджуном оказываются не такими уж разными, получается. И если это не очередная шутка судьбы, то Джин даже не знает что. — Обед готов, — он с усилием прокашливается, все еще боясь обернуться. Боковым зрением наблюдает, как Намджун тушит сигарету прямо о подоконник. Тут же реагирует незамедлительно: — Йа, я что, зря убирался?! Голос на полоктавы повысить, как отрепетировано, и для полноты картины еще сковородой по плитке въебать. Потому что возмущение — это отличная тактика, чтобы перескочить с темы на тему. Утянуть внимание на что-нибудь, что обязательно подчеркнет тот факт, что они не похожи. И что они, конечно же, ничего друг другу не должны. — Но это мой дом, — Намджуна это не задевает, он смеется, поспешно вытирая грязный пепел рукавом заплеванной толстовки. Только в глазах читается подавленность и вопрос — они не договорили. — Я тебя кормлю, между прочим, — Джин бурчит для проформы, а сам украдкой смаргивает, проверяет — не собралось ли лишней влаги в уголках глаз? Нет, все хорошо. Баланс покачнулся, но все еще на месте. Нет, все хорошо — все прошло, критическую точку миновали. Не свернули с проложенного пути наименьшего сопротивления. Джин раскладывает рис по тарелкам и ловит себя на странном ощущении предвкушения. Замирает на секунду, так и не донеся палочки до полуоткрытого рта; нечитаемый взгляд скользит по Намджуну, который уплетает уже во всю. — Хо-орош, — тот показывает большой палец вверх и причмокивает от удовольствия. — Охренеть, домашняя еда. Как же вкусно! Джин хмурится и отмирает. Медленно жует сам, с затаенной опаской ожидая подвоха. Подвоха как бы и нет. Себе он готовил что-то вразумительное с затратой минимальных сил — наверное, прошлым летом. А чтоб кому-то и для кого-то… Это было очень-очень давно. Так давно, что воспоминания о похвале в сторону его стряпни не сохранились, и теперь расцветали внутри недоумением и щемящим чувством благодарной гордости. Хотелось улыбаться — широко, искренне. Хотелось отмахиваться с налетом игривого кокетства — да ладно тебе, перестань! Хотелось… Так. Это надо было прекращать. Джину, в конце концов, уже тридцать. Его сердце не должно танцевать шаманские пляски от простых комплиментов, которые не комплименты вовсе, а факт — получилось реально здорово. Особенно если учитывать, из чего это все готовилось-то. — Не за что, всегда пожалуйста, — все-таки сдавленно шепчет он, поспешно затыкая себя куском свинины побольше. Дальше они снова молчат. Сначала потому, что заняты едой, а потом потому, что Намджун включает радио, которое перекрикивает дождь. Они пьют чай и снова курят. Джин думает попросить сыграть что-нибудь снова, но быстро эту затею отметает — быстро вспоминает, чем закончился первый раз. По радио начинаются новости, после краткой сводки которых снова монотонно диктуют список пропавших без вести. Намджун выключает сразу же, даже не дослушав до Джинова имени. — Я не спросил у тебя потому, что это не моя история, — говорит он зачем-то. — Подумал, что тебе не понравится, если я начну лезть. Тем более, если бы ты потом узнал, что я коп… Джин резко поворачивает голову. — Ты слишком много думаешь о том, кто завтра уедет, — он удивлен. — Не похрен ли, что я о тебе подумаю? — Это не об этом, — Намджун мотает головой. — Просто некоторое лучше не тревожить. Никогда не знаешь, что человеку может быть больно. Зачем мне твое и без того безрадостное нахождение здесь превращать в настоящий кошмар? — Ты слишком добр, — Джин фыркает. — Но спасибо. — Мне просто не хотелось находится в доме с еще более невыносимой версией тебя, — Намджун провожает стекающие струи капель по стеклу. — Но пожалуйста. Они снова молчат, и Джин думает, что это хороший вестник окончания их странных турбулентностей. Что колебания в сторону разговоров по душам закончились, и остаток сегодня они проведут в тишине. Но этого не случается. Когда Намджун докуривает вторую сигарету, он вытягивает из кармана бумажник и точным движением ладони прокатывает по подоконнику к Джину. — Когда-то давно я тоже так сделал, — он задумчиво щелкает зажигалкой. — Я был юным, а здесь мне не виделось возможностей. Все говорили о моем музыкальном потенциале. Я мечтал стать продюсером. Когда стукнуло восемнадцать, то сразу же укатил в Сеул. Джин уставился на черный квадрат кожаного бумажника. От контраста с белой облицовкой и намытым пластиком рябило в глазах. — Заявить о себе было тяжело поначалу, но когда меня подцепила большая компания, стало еще тяжелее. Мои амбиции писать музыку очень быстро разбились о потребности массмаркета, а ставить условия мне не позволяло мое положение. Я из дыры какой-то, без имени, без поддержки, что я могу им сделать? Намджун говорит споро и легко, как будто о мелочи сущей, о бытовухе. Только взглядом уходит далеко, ныряя на глубину — находится совсем не здесь, а в давнем прошлом. В старой истории, которая вроде как отболела, но все еще отзывалась осколками сожаления. Осколками непрожитой, несбыточной и забытой мечты. Джин поджимает губы. До бумажника он дотронуться не смеет — это как к чужой душе прикоснуться, физически все ощутить. Вспоминает о хитах под чужими именами среди кипы нот — и теперь все встает на свои места. Намджун, видимо, какое-то время продюсировал для их лейбла, оставаясь анонимным автором. И выстрелило то, о чем принуждали писать, а не то, о чем хотелось. — То, где я был, и то, что я видел, мне не понравилось, но это нормально. Не то чтобы конец света, знаешь, — Намджун тихо посмеивается — над молодой версией самого себя. — Но я друзьям сказал только тогда, когда в Сеул приехал, а не сразу. Мы общались, конечно, но с этой вечной беготней очень быстро перестали. Джин все-таки решается открыть бумажник. Живот предательски скручивает, когда он видит маленькое потрепанное полароидное фото — шестеро подростков на песчаном пляже у озера. В одном из них узнается Намджун, покрашенный в белый; совсем еще мелкий Чонгук позирует, щеголяя оголенными бицепсами. Остальных четверых Джин не знает. Но знает точно, что если у беспечной юности было лицо, то оно бы выглядело именно так — застывшим моментом искрящегося счастья на улыбках и непрошибаемого целеустремления в глазах, когда кажется, что горы по колено. — Нас было шестеро, когда я уезжал. Дружили с самого детства. Когда вернулся спустя три года, то остался только Гукки. Чимин и Тэхён поступили в Пусанскую Школу Искусств на актерский и живопись. Юнги и Хосок, как оказалось, практически после меня тоже уехали в Сеул. Но они мне никогда не рассказывали. Гукки сказал тогда, что никуда уезжать не собирается и хочет остаться со мной, но, знаешь, — глубокий вздох, пауза. — Мне всегда с тех пор казалось, что я его держу? Джин проводит пальцем по прозрачному тонкому пластику — тому, что защищает чужие воспоминания от времени и пыли. Намджун искал себя, но потерял не только то, что хотел обрести, но то, что уже имел. — Я никогда не был особо общительным, — Джину трудно подбирать слова, он старается дышать ровно. — Мимо меня всегда люди проплывали, никогда особо не задерживаясь. Так что я, наверное, просто с самого начала привык. А Чонгук, как мне кажется, уже достаточно взрослый, чтобы самостоятельно за свои решения отвечать, да? — Пути расходятся, когда мы вырастаем из друг друга, — Намджун звучит устало и выжато. — Но ты ж понимаешь, что и не винить себя в этом всем не получается. — А ты пробовал с ними связаться снова? — Сначала было стыдно, а потом вроде как потеряло смысл. Столько воды утекло, ну его, — Намджун отмахивается. — Старая история, в общем-то. Это я все к тому, что люди могут сбегать по разным причинам. И мне бы, знаешь, честно хотелось, чтобы ты не пожалел. Потому что я в свое время — очень да. Джин кивает. У Намджуна уже давно — не открытая рана, а загрубевший рубец, который иногда прошивает фантомными болями. Со временем привыкаешь ко всему, учишься жить, приспосабливаешься, смиряешься — и с этим смирением уходит и боль, что раньше полоскала и наружу выворачивала. — Я не поэтому уехал, — он качает головой, аккуратно закрывая бумажник. На лица, полные радости, смотреть дальше нестерпимо сложно. — Не то чтобы у меня вообще там было что-то, за что имело смысл держаться. Скучная работа, которая мне никогда не нравилась, скучная жизнь. Мама с папой всегда хотели благополучия, но особой радости мне покупка квартиры не принесла. Ни о чем не мечтаешь, просто живешь от дня ко дню. Все нормально. Намджун прижимается виском к холодному стеклу, у его рта вырисовывается кружок конденсата, по которому можно проследить, как спокойно он дышит. Картинка выходит карикатурной, почти мультяшной, но в серых приглушенных тонах — потому что из-за дождя на улице темно, а у них в доме не горит свет. На Джина он не смотрит, взгляд убегает куда-то вдаль. В руках снова щелкает зажигалка. — Но? От этого короткого вопроса у Джина щемит в груди. Намджун ему помогает, в очередной раз за последние несколько дней протягивая руку помощи. И не просит ничего в ответ. Он даже и историю из него не вытягивал до последнего — Джин сам решился рассказать. Не потому, что Намджун свое прошлое раскрыл, тут никакого обязательства даже не ощущалось. Просто — хотелось еще со вчера. Без надежды на понимание и не для того, чтобы лишь бы кто-то выслушал. — Я однажды пришел домой, — Джин нервно сжимает бумажник в ладони, перед глазами всплывает тот самый проклятый вечер. — У меня дома была большая люстра. Я на нее пялился часа два, пока на диване валялся. И в голове щелкнуло, что всего-то минимум усилий — и я смогу на ней повеситься. Вот прямо в ту же минуту. То спокойствие и хладнокровие, полное отсутствие сопротивления внутреннего, меня здорово напугало. Потом меня это типа везде стало преследовать, это так странно… — он запинается, но продолжает все равно. — Выйду на улицу — думаю, что если шагну сейчас с тротуара, то меня насмерть машина собьет. Короткий миг боли — и меня не будет. Вот так легко, как мне хотелось бы, потому что день за днем повторяется и ничего не меняется. Тогда смысл какой? — Ох бля, — Намджун морщится, прикрывая глаза. — Какой же кромешный пиздец. — Мне нужно было что-то сделать, чтобы с ума не сойти. Врач посоветовал отдохнуть, переутомление и тру-ля-ля, не переживайте, мол. Но отпуск не помог, а только ухудшил. Это так тупо, но мне хотелось жить? Джин никому, кроме врача и не рассказывал. Так подробно — даже ему нет. Потому что желание жить — понятная всем истина, но этот вопль в ссохшихся легких давно наружу просился. И сейчас выходил с хриплым свистом. Он не рыдал, в этом не было никакой истерики. В том, что с ним случилось, не крылось никакой огромной трагедии, что стоила бы слез. Его ответственность. Его решение. Кого винить? Да некого. Все, что с ним произошло — процесс нормальный. К тридцати мечты должны были забываться, а ровный темп стабильной жизни — радовать. Но радоваться почему-то не получилось. Джин не смог справиться. Не смог найти покой там, где перед ним находили многие, и после него тоже будут находить. Побег казался единственно правильным решением. Это был вопрос выживания, а не поиска себя, как у Намджуна; о таких высоких понятиях, как счастье и любовь Джин даже не задумывался, потому что в современных реалиях их не существовало. Сказки романтиков, далекие от настоящего, его не интересовали. Ему просто хотелось, чтобы заинтересовало — хоть что-то, кроме забвения, в котором ни себя, ни жизни не помнишь. — И как ты себя чувствуешь сейчас? — осторожно спрашивает Намджун. — Здесь? — Здесь. Джин почти смеется. Ебливая ирония судьбы. — Как будто меня здорово потрясли на американских горках. — И это?.. — Хорошо. И вот теперь он плачет. Из всех мест, почему это? Из всех людей, почему — Намджун? Он не помнит, как они начинают целоваться. Помнит только, что позорно сбегает в ванную, чтобы умыться и похлопать себя по щекам. Это все иллюзия. Мираж, синдром попутчика, лживое ощущение близости, которого на самом деле нет, но в моменте кажется, что его так много, что можно захлебнуться. Но когда он возвращается и видит Намджуна, сидящего на кровати, в тени, то слова сами бесконтрольно вылетают изо рта: — Переспим? Мрачное напряжение моментально сходит с Намджунова лица, он ухмыляется. Расставляет согнутые в коленях ноги, откидывается спиной к стене. Смотрит из-под полуприкрытых век. В глазах — ни следа сожаления или сочувствия. В глазах только одно — вызов. — И как мёндонский принц желает? Сокджин прекрасно понимает: это неправильно. Ему завтра уезжать. Они не знакомы, они друг друга знают — два дня. Один откровенный разговор в этой константе ничего не меняет. Но все равно принимает вызов. Когда он садится Намджуну на колени, то в голове щелкает мысль, что Сокджин из прошлого бы не только не одобрил, но еще бы и непременно покрутил у виска. Сокджин из настоящего думает, что если он и сошел с ума, то это все равно намного лучше, чем в этот самый висок себе пулю пустить. То, что происходит между ними с Намджуном, мало похоже на трепетный секс, сопряженный с искренними чувствами. И это нормально — потому что их, вроде как, быть и не должно. Но когда ты трахаешься без обязательств, то призрачного ощущения целостности, быть не должно точно. В Сеуле Сокджин частенько прибегал к одноразовым связям, так что знал, как обычно случалось. Обычно — им нужно одного и того же, взаимного ощущения тела — живого человека — рядом. На короткий момент, чтобы не утонуть в одиночестве. Неважно кто, неважно как, неважно где. Сейчас все это оказалось не просто важным — необходимым. И, честно говоря, Джин Намджуна знал уже куда больше двух купленных коктейлей и пары дешевых комплиментов. С Намджуном проснулся ревущий грохот в груди. С Намджуном проснулось иррациональное сомнение и смущение. С Намджуном проснулся сам Сокджин. Как будто шел до этого с закрытыми глазами, не смотря под ноги, а теперь идешь и озираешься на мир вокруг. И удивляешься, что это все вокруг тебя существует. Намджун брал его лицом к лицу, смотря прямо в глаза, опровергая факт о наличии пустоты. Потому что если она там и была, то раньше. Теперь и больше — нет. Джин не отводил взгляд. По-юношески глупо он имел смелость поставить Намджуну засос на шее, что теперь наливался бордовым в сумраке. Дебильная шалость, за которую тут же захотелось извиниться — Джин, на самом деле не такой вообще, да и засосы не ставил с подростковых лет. Просто что-то царапает внутри от одной мимолетной мысли, что он завтра уедет, а отметина у Намджуна на шее еще на пару дней останется. Что Джин — и этот день — не растает в забвении, как исчезали все дни до этого. Но Намджун извиниться не дает, а ставит такой же — на ключице. Джин кусает в плечо — это благодарность. У них нет кровати и матраса, половицы только под тонкой поролоновой прослойкой скрипят. У них нет ничего вообще. А между ними… Это должно быть грязным и неприемлемым, но Джину удивительно нормально. Он не чувствует себя использованным или никчемным, наоборот — в моменте центром чьего-то маленького враждебного мира, в который его по удаче впустили. Джин перекрещивает свои худые лодыжки на чужой талии. Его бледные тонкие бедра на контрасте с чужим загорелым поджарым телом выглядят смешно. Насколько же они разные. — Тебе идет, — Намджун будто бы читает мысли, издевается. — Заткнись, — Джин рывком прижимает к себе, заставляя Намджуна на него упасть. Они стукаются подбородками, кусаются, целуются — глубоко, много, мокро и горячо. Когда все заканчивается, в ушах Джина не звучат симфонические оркестры. Он слышит музыку, написанную на пыльных выцветших страницах. Тех самых, которые хранятся в желтых папках Намджуновых раскрытых дел.

×

Все повторяется снова примерно через полтора часа — тогда, когда в меру отдышались и вроде как должны успокоиться, но нет. Разожженая искра и не думает потухать. В этот раз сверху Джин и, к своему удивлению, он понимает, что даже не может выбрать, как ему понравилось больше — одинаково пиздец-охуеть-вау-хочу-еще. Но еще, конечно, не случается. Потому что Джину — тридцать, а Намджуну тоже примерно около того же. Точный возраст — двадцать восемь, в сентябре двадцать девять — он узнает уже позже. Они разговаривают всю ночь. Джин никогда и ни с кем не испытывал столького желания делиться — Намджун оказался не только хорошим слушателем, но и рассказчиком. Им нравятся одни и те же фильмы. Они сходятся в спорных вопросах, а в тех, где не сходятся — внимательно примеряют отличную точку зрения на себя. Они одинаково рассуждают; Намджун смотрит чуть глубже, а Сокджин — собирает детали, чтобы общая картина нарисовалась. Кстати, о картинах. Одно время они оба зависали в той самой галерее начинающих художников на окраине Итэвона, которую потом закрыли — удивительно, что не пересеклись хотя бы там! Хотя, может быть, и пересекались, просто не замечали. А еще они оба не любят мятно-шоколадное мороженое. Намджун отмечает, что это особо важный пункт. Они говорили, но не могли наговориться. Жизнь Сокджина, которая казалась ему до этого скучной, приобретала странный оттенок — проблеск интереса, потому что Намджун находил любопытным все, что было о Сокджине. Сокджин даже рассказал историю кухонного ножа. Последний подарок родителей на шестнадцатилетние — чтобы поощрить желание сына готовить. Дальше — подарки ожидались от Джина. Намджун, как услышал, тут же заявил, что ему необходимо Джину что-нибудь подарить. Это все было глупо, правда. Но перед самым рассветом Джин надел высокие резиновые сапоги Намджуна, которые оказались ему по размеру, и накинул на плечи замызганный дождевик. Дождь на улице уже давно успокоился, и они вышли в душное утро, чтобы отправиться смотреть восходящее солнце. Намджун зачем-то захватил удочку, пылившуюся в гараже. Через двадцать минут, когда они проехали сонную деревеньку и туман, Джин понял зачем. Перед ним открылось озеро — то самое, откуда у Намджуна в бумажнике хранилась фотокарточка. Занимался рассвет, окрашивая в малиновый макушки зеленых деревьев. В воде бликами играли первые лучи, простирался в дали широкий, необъятный горизонт. Джин не выдержал. Он снова поцеловал Намджуна. В семь утра Намджун сказал, что ему нужно отлучиться по делам, и отдал Джину револьвер. Но Джину страшно не было. Он чувствовал так, как будто пробудился от долгого липкого сна, полного кошмаров, и теперь наконец-то смог нормально слышать, видеть, дышать. И жить. О том, что ему нужно было уезжать, он вспомнил только тогда, когда Намджун его привез обратно. — Киа починена, — отрывисто выплюнул он вместе с хлопком автомобильной двери. — Карета подана. Машина Джина, вымытая от пыли потоком двухдневных дождей, сверкала и переливалась перламутром в утреннем солнце. Так ярко, что хотелось закрыть глаза. Уезжать? Уже? Но… Куда? Джин понимает, что ненавидит прощания, когда приходится расставаться с Намджуном. Он оставляет ведро улова и пачку купюр на чужом капоте. — Это что? Намджун не понимает. — За гостеприимство, ставлю отелю пять звезд, — Сокджин из последних сил старается шутить, но выходит из рук вон плохо. Такая резкая смена настроения сбила всю спесь; розовые очки с носа спали, напомнив, в каком мире он находился. Ничто не длилось вечно. Тем более, иллюзии. Они с Намджуном друг друга не знали. Их друг с другом ничего не связывало. Мысль о том, что и это — станет забытым воспоминанием, режет больнее всего. Но что делать-то? Не здесь же оставаться. Не просить же Намджуна стать пересоседом-недоспутником до конца жизни. — За секс мне еще не платили, — Намджун звучит жестко, агрессивно. В его голосе отчетливо читается обида. — Запихни себе это в жопу, договорились? — Пошел-ка ты нахуй, — Джин резко поворачивается спиной и спешно садится в машину. По ветру разлетаются купюры — две его месячные зарплаты. Вот и попрощались. Он жмет педаль газа так отчаянно, как будто боится, что Намджун его догонит и вмажет хорошенько по лицу. Но Намджун за ним не гонится, хотя очень бы хотелось. Джин не умел нормально выражать признательность и благодарность — всегда принято было деньгами. Чем больше — тем лучше. Джин не умел нормально говорить о каких-то там привязанностях — просто потому, что у него их не было. В салоне он находит заботливо отрисованную карту от руки. Узнает наконец, где находится и как выехать на трассу. Но от этого на сердце легче не становится. Он снова сбегает, сбегает в небытие, из которого так отчаянно хотел выбраться. И откуда — хотя бы на двадцать неполных часов его смог вытащить Намджун. Перед глазами маячит светлая линия шоссе. Лес расступается, дорога становится суше. Приближается шум несущихся машин. Джин прикрывает глаза. Вот и все. Поиграли и хватит, приключение закончилось — и даже без всяких там «заезжай как-нибудь, тебе здесь всегда будут рады». Джин не заедет и не вернется. Потому что знает, что Намджун не ждёт. Да и забудется это быстро — через месяц будет возвращаться редкой блеклой тоской и кислым оттиском сожаления на лице. Вот и все. Вот и хватит.

×

Звучит заливистая трель колокольчика. Намджун поднимает тусклый взгляд покрасневших глаз в сторону открывшейся двери и в неверии замирает. Неожиданная слабость дает куда-то под колени, приходится ухватиться ладонями за стойку покрепче и проморгаться. — Кассиров на заправку не ищете? — Столичных только на полставки, аджосси, — он тяжело вздыхает. От Джина не скрывается светящаяся теплота на чужом лице. Он думает, что если и возвращаться, то только ради этого. И что если и возвращаться, то только сюда.