обещанный день

Утром Киса первым делом говорит Хэнку, что на базе его сегодня не будет. Уточняющих вопросов не следует — а жаль. Хочется кому-то рассказать. Но после крайней течки Хэнк вообще его ни о чем не спрашивает. Киса не очень понимает, в чем дело. Может, он ждал, что это будет их течка, но ведь это невозможно. Киса не может никого так подставлять. А Хэнк… Он же вообще может это не пережить. Константин Анатольевич тогда очень ясно… Выразился. А может, Хэнк просто понял. Наконец-то. Что ничего не будет. Но вроде не обиделся. После уроков они все так же стоят в курилке, плечом к плечу, и смотрят, как сплетается в морозном воздухе их сигаретный дым. — Я тебя люблю, Кис, — серьезно говорит Хэнк, преисполняясь значимостью собственных слов. Это правда важно — что он сказал это без гормонов, без гона, сейчас, когда уже все понятно. Киса целует его в губы и идет домой. Они с Константином Анатольевичем договорились встретиться ближе к вечеру — потому что Киса планировал подготовиться, собраться спокойно. Но он просто целый час лежит, с головой накрывшись одеялом, которое едва-едва, но сохранило запахи течки. В квартире сверху цокают каблуки — соседка тоже куда-то собирается, наверное, — и, хотя цокание слишком быстрое, Киса несколько минут не опознает источник шума, потому что уверен, что это стучит его собственное сердце. Как только он понимает, что это не так, то сразу становится очень жарко, и он вскакивает с кровати. Осталась пара часов всего лишь — а он не хочет ехать, но и бежать тоже неохота. Киса лезет в душ, а потом надевает свитер с огонечками, особо не замарачиваясь с внешним видом — пусть душа пылает, как надо. Хоть где-то. Интересно, мечтает Киса, вышагивая через двор в сторону набережной, а если бы это была связь с Хэнком, и они решили бы ее открыть… Он закуривает. Боря правда его любит. Жалко, что они не Истинные, а укуситься не смогут. Киса очень хочет увидеть, как Боря его любит — хочет до слез. Посмотреть, как это — когда кто-то его любит. Но он этого не увидит. Не в этой жизни. Ну ладно, похуй, будет еще восемь. Константин Анатольевич уже сидит за столиком на веранде с видом на набережную, хотя еще совсем рано — наверное, сильно заранее пришел, чтобы Кисе точно не пришлось сидеть в одиночестве. — Привет, — Киса здоровается так тихо, что не уверен, что что-то вообще слышно из-за порывов ветра. Надо привыкать к этим «привет», «ты», «да, я согласен». — Привет, Кис, — кивает Константин Анатольевич. Тоже привыкает. Кису никогда никто не водил в дорогие места. Отчасти, конечно, потому, что он ни с кем и не заводил отношения, но если бы завел — все равно бы было так же. Не с барыгами же ему встречаться, которым все по карману. Хэнк бы, может, сводил, но у них были другие фишки. Ныкаться по базам и по самолетам — вот это да. Сидеть в подсобке в школе — заебись. А дорогие кафешки… — Хорошо тут, — Киса садится рядом, чтобы не пытаться перекрикивать ветер через стол, — Ну, типа… Уютно. — Да, хорошо, — Константин Анатольевич оглядывает его, явно прикидывая, надо ли одолжить куртку. Приходит к выводу, что все хорошо, и не предлагает. Они заказывают «фантазию». Кисе хочется рычать, что с фантазией у вселенной явно все в порядке, если его история закончится вот так, в гребаном Кудином ресторане. Но ладно. Все равно интересно, ради чего они там такое наснимали с Анжелкой, что Мел страдает до сих пор. Поодаль, в нескольких столах от них, бегают чьи-то дети. Один ребенок внезапно радостно визжит, и Киса вздрагивает. Он на глаз не может сказать, сколько им — ну, три, четыре. Красивые. Светленькие. Свой ребенок перестал ему сниться только совсем недавно, перед течкой. Их с Хэнком. Киса его так часто себе представлял, что мозг, раскачанный за юность мефедроном, иногда начинал сомневаться, что его правда нет. И утром он не мог понять: вот, стоял же, смотрел, он потерялся или его не было? В такие дни он перечитывал переписку. Адрес больницы, время приема — а потом благодарность от Кисы, когда он уже вернулся домой. Реальное положение вещей. Ну, ничего, наверное. Будет какой-нибудь другой ребенок, от Константина Анатольевича. Надо будет только воспитать его хорошо, чтоб был как старшие. Воспитать себе Хэнка на старость. Чтобы со стаканом воды стоял. Киса понимает, что уже какое-то время не ест, а сидит и задумчиво гладит себя по животу. А Константин Анатольевич пристально смотрит — как будто они сейчас опять в больницу поедут. Киса криво улыбается: — Хуевое какое-то пирожное. Константин Анатольевич улыбается в ответ, поджимая губы. С сочувствием. — Не хочу здесь, — решается Киса. — Смотреть здесь. Погулять хочу. Он хочет у моря. Чтобы ветер, песок скрипел на зубах, и волосы на следующий день не расчесывались. Его тошнит от всего это уюта. Константин Анатольевич, конечно, соглашается. Это же, типа, Кисин день. Все, как он пожелает. Ради разнообразия. Киса уводит их куда-то совсем далеко от людей и только потом задумывается, что тут совсем пусто. Константин Анатольевич ведь не будет сидеть на земле? Киса растерянно оглядывается и пытается стянуть куртку, чтоб подстелить, но он качает головой и снимает свою. Хорошо, что не ментовская — а то пришлось бы бороться с желанием потоптаться по ней ногами. — Я первый буду смотреть, — то ли просит, то ли требует Киса. Он и так ведь видел? А вдруг посмотрит поглубже — и вообще передумает. И показывать, и иметь с Кисой какие-то дела. Бывало такое, он читал. Киса не знает, что у него там, внутри, осталось. А если самому сначала посмотреть… Хотя бы можно будет подготовиться. Кисе все равно, что там не Хэнк. Что любви он там не найдет. Ему надо просто удостовериться, что, а) Константин Анатольевич вообще согласится на эту открытую связь, заднюю не даст, и б) что он не совсем его хейтит. Им же все-таки жить… Воспитывать. Киса закусывает губу. — А че надо? Константин Анатольевич хмурится. Не от злости, просто думает, как бы объяснить. Он уже говорил вскользь, как его бесит, что Киса ни в чем не разбирается. Ну а что делать, если он по описаниям из интернета вообще ничего не понял? Это же не плетение веревки, туториал на Ютубе не посмотришь. — Извините, — говорит Киса на всякий случай, но Константин Анатольевич качает головой. — Я тебя сейчас чувствую, но только то, что на поверхности, — проговаривает он. — Тревогу, обиду, если сильная. Ты сейчас увидишь разницу. Ебаные альфы, думает Киса, с их умением вертеть этой связью как им вздумается. Константин Анатольевич что-то делает, и перед ним как будто распахивается дверь — резко, так, что Киса не успевает сориентироваться в новом пространстве и сначала вообще ничего не замечает. Потом начинает потихоньку различать что-то. Похоже на то, как Хэнк описывает свои головоломки с запахами: вот это Киса, это не Киса, а это вообще сигаретным дымом принесло, не считается. С эмоциями как-то так же. Константин Анатольевич волнуется — это точно, это у них похоже. И беспокоится — это уже глобальнее. Не из-за него, а за него, и Киса вспоминает все настороженные взгляды, которые помнит столько лет. Это не романтическое — он за всех так беспокоится. За семью. Защищает. Ну, Киса не против, чтоб его защищали. Константин Анатольевич смотрит ему в глаза, и он чувствует, как в чужой душе что-то теплеет. Это не любовь вообще близко, но Киса как будто не ждал даже этого. Он бездумно протягивает руку и ведет по груди, наблюдая, как эта эмоция переливается — но не меняется в худшую сторону. Киса выдыхает. Наверное, если бы хотел бросить — он бы уже об этом знал. — Ты смотришь уже? — уточняет он шепотом. Константин Анатольевич качает головой: — Можно? Киса кивает. Страшно. У него ничего нет, кроме раскуроченной любви к Хэнку и полного ощущения ненужности. Кроме отчаяния и усталости. Кому нужна такая Пара? Константин Анатольевич и так всегда говорил, что Киса… Просто удостоверится, получается. — Я просто очень устал, — говорит Киса вслух, оправдываясь. — Я лучше. Правда. Был же он когда-то лучше? Живее? Вроде, совсем недавно. Когда главной насущной проблемой в жизни было желание начистить морду — Хэнку или за Хэнка. Злился. Радовался. Киса выныривает из своих мыслей, понимая, что только развел еще больше боли. — Не бойся, пожалуйста, — Константин Анатольевич притягивает его к себе, и Киса, конечно, не сопротивляется. — Кис, все с тобой хорошо. В объятиях снова появляется тепло, спокойствие — а вот это отчаянное желание быть нужным расцветает пышным цветом. Второе сверло в груди после Хэнка. Непонятно, какое больнее. — Я тебя люблю, — говорит Константин Анатольевич, и Киса верит. Понимает, что он имеет в виду. Вот эту необходимость за всех стоять стеной. — Я тебе очень рад. У Кисы совсем другие представления о любви и радости. Он помнит, как любил и радовался, когда у Хэнка был гон. Константин Анатольевич хмурится — наверное, эти чувства, связанные с его сыном, какие-то очень узнаваемые. — Мне жаль, что так получилось с Борей. Ему стыдно. Непонятно, за что — за то, что чуть не перегрыз Кисе горло, или за то, что на самом деле ему ни капли не жаль, что Хэнк с ним не спутался. Что не надо будет пить водку на свадьбе сына и придумывать какой-то тост, чтоб звучало убедительно. — Спасибо, — отвечает Киса сразу на все. В основном на согласие прийти сюда и друг на друга посмотреть. Они сидят еще немного, пока не становится ясно, что все замерзли. Возвращается Киса медленно, то и дело останавливаясь и пиная камешки в море. Он предлагает Константину Анатольевичу идти вперед, но тот стоически плетется рядом и дожидается, пока все камни закончатся. Расстаются они на развилке, которая Кисе хорошо известна — посередине между его домом и домом Хенкиных. Неловко обнимаются, и Киса смотрит, как Константину Анатольевичу правда жаль расставаться, только он об этом не говорит. А Киса бы порадовался. Приятно слышать о чем-то, что можно проверить. Он лезет в телеграм, не успев и на километр отойти, и пугается, что Константин Анатольевич почувствует, как он открывает переписку с Хэнком. Киса надеется, что он закрыл связь обратно. Но не уверен. Надо будет потом спросить. Хэнк с утра ничего не написал. Киса боится, что он все сказал, что хотел, и на этом их общение закончится. Вдруг Боре втемяшится в голову, что это ради общего блага. Ебал Киса в рот все блага. Ему вот есть, что сказать. Он дышит на руки, потому что отморозил пальцы так, что их не распознает экран, и набирает: «Я тоже тебя люблю» «Мне жаль, что так получилось»