in iolite

Руки ноют. Натруженные мышцы немеют, а ладони саднят так, что Антон уверен: если ему повезёт не содрать кожу до самого мяса, на них останутся огромные мозоли, волдыри, не дающие покоя не сутки и не двое, а может всю его оставшуюся жизнь. Будет непросто держать телефон в руке и компьютерной мыши он вряд-ли коснётся; что уж там, наверное, даже ручку и вилку поднять будет невыполнимой задачей после того, как он вернётся домой. Если он вообще вернётся, а не останется здесь, гнить безвольной тряпичной куклой, не сумевшей удержать в ослабших надорванных пальцах последнее, что у него осталось - даже не здравый разум, а хотя-бы собственную жизнь. Надтреснутый черенок отцовской лопаты, в душащем отчаянии прихваченной из гаража вместе с массивным фонариком, оставляет множество заноз в некогда нежной, нетронутой коже, над которой безжалостно надругалась кровь и червивая земля, вгнояет их глубже с каждым резким движением. Воткнуть, надавить, поднять, отбросить. Совсем ничего сложного и сверхъестественного. Он делал это уже много раз, пусть в совсем иной ситуации. Воткнуть, надавить, поднять, отбросить. Мимолётно Антон корит себя за то, что не догадался схватить перчатки: эта мысль, словно струйка ветра, омывает его, запертого в душной комнате-черепушке без окон и дверей, и тут же исчезает, погребённая тяжёлым туманом действительности. Алина рядом оказалась умнее: её аккуратные руки для неё дороже, чем длинные рукава её любимого кардигана, которые она заботливо натянула до самых пальцев. Она тоже устала, Антон знает, и ей тоже до безумия страшно, несмотря на пустое, безэмоциональное лицо. Ему отчасти жаль, что он вовлёк её во всё это, но он бы не справился один. Он никогда не справлялся, а она всегда так охотно шла за ним, присматривала за ним, что ему порой искренне казалось: она - его ангел-хранитель. И он даже не винит её в том, какой кошмар она допустила в его жизнь, будто всё трансцендентное в ней разом, за одно краткое мгновение ставшего для них двоих Судного дня выдохлось, испарилось, пропало. Не только из неё, но из всего мира, из всего, чего когда-либо касалась рука Антона, иссушающая и испепеляющая всё некогда живое. По крайней мере, так ему думается. Она - падший ангел. Стала им, когда осталась рядом с оступившимся Антоном. Стала им, когда не сумела Антона поймать, наблюдая, словно издалека, за тем, как стремительно он проваливается в бездонную яму собственного разлагающегося сознания. Стала им, когда рухнула рядом, отрекаясь от всего далёкого-божественного, что было в ней, лишь чтобы остаться с ним, уцепившись за краешек человечности. Антон не может позволить себе отдых, поэтому останавливается всего на мгновение, чтобы провести тыльной стороной ладони по вспотевшей, бледной до жути щеке, и не ощущает оставленного на ней грязного следа. Он весь, целиком и полностью, погряз в ней как только ступил на измятую кем-то до него траву, как только увидел то, что не предназначалось для его глаз. Всё равно в кромешной тьме, разрываемой лучом фонарика на две тошнотворно-идеальные, пульсирующие половины, никто не заметит. Да и кому замечать? Алинина юбка тоже вся в пыли, волосы спутаны и растрёпаны, и голые коленки разодраны: раны на них уже покрылись багровой коркой, из-за которой её отстуствующее выражение лица на несколько секунд осеняло болью, стоило ей согнуть колени. Ей, на самом деле, не всё равно. Она просто хочет поскорее убраться отсюда. Вернуться домой, отмыться от всей грязи и кошмара, налипнувшего на неё чем-то вязким и склизким, даже если понимает, что никогда не почувствует себя вновь чистой после того, что сделала. Что сделала она и Антон. Вернее, после того, что они делают прямо сейчас, ведомые граничащим с безумием ужасом. Набирая в грудь побольше воздуха, Антон снова хватается за черенок, едва ли чувствуя, как лопается кожа на его ладонях и как покрывается бордовыми разводами деревянный кончик, не задумывается даже о том, как потом объяснит это отцу. Осталось ещё совсем немного. Не могут же столько совместных усилий ни к чему не привести за всё это время, тянущееся настолько медленно в голове Антона, что должно было пройти как минимум несколько дней. Точное время он, впрочем, и не знает. Смутно помнит только, что когда в последний раз он осмеливался взглянуть на экран телефона, было девять. — Чего ты бледный такой, Антошка? Чужой голос разносится эхом внутри черепной коробки, и Антон, кажется, бледнеет ещё сильнее, не в силах поднять голову навстречу этому звуку, разрывающему барабанные перепонки настолько же болезненно, насколько тихо и незаметно для всего окружающего мира, для которого не существует ни Антона, ни голоса в его голове, ни Саши, такого же светлого и тёплого, каким он всегда был и каким Антон всегда его знал, а это, по его собственным ощущениям, по меньшей мере всю его осознанную жизнь. Саша рядом, смотрит внимательно, и одежда его чиста. Он - полная противоположность Алины, он остался тем божественным идеалом, незапятнанным грязью, что уже успела до краёв заполнить лёгкие и желудки, потопить в себе: в свете фонаря его волосы лежат ярким ореолом вокруг лица, а блаженная, пусть и пустая, точно на иконе, улыбка сильнее тянет на дно безнадёжной боли. Он будто бы не видит всего того, что происходит вокруг, сосредоточив внимание только на Антоне, своём самом преданном верующем, от которого тот хочет скрыться сильнее, чем убраться из этого леса, но не может. Может лишь молчать и повторять уже заученные до кровавых дыр на ладонях движения. Воткнуть, надавить, поднять, отбросить. Словно Второе пришествие, свершившееся прямо на его глазах, словно Небесная кара, настигнувшая, сдавившая хрупкое тело; с мантрой на губах, Антон хочет спрятаться. Он не знает ни одной молитвы, которую можно было бы произнести жестокому Божеству, уже занёсшему над его головой бритвенно-острый меч правосудия, даже если визуально он лишь стоит рядом, столь по-человечески сунув руки в карманы. Зато Антон знает, глубоко внутри себя, какой выговор ему хотят сделать. Понимает это по потемневшему лицу Саши, по его глазам, в которых, несмотря на всю родную апатичность, зажигаются огни, что раньше Антон никогда не видел. Он толком не смотрит, но чувствует чужой взгляд на себе, сжигающий его дотла, плавящий мышцы и выжигающий слова покаяния на костях; он никогда этого не видел в Сашиных глазах, но в последнее время всё чаще узнаёт в своих собственных. Лихорадочная, яростная ненависть к самому корню своего существования, отвращение к трясущимся рукам, по локоть испачканным в крови, омерзительная жалость к заплаканному лицу. Антон крепко жмурится, потому что знает этот взгляд, потому что может выдержать его от кого угодно, кроме Саши, светлого и чистого, божественного, чьи свет и чистота погружают в невыносимую агонию не только душу, но и тело, заставляя все старые раны распахнуться и закровоточить вновь. Словно грешник под моросью святой воды, Антон почти готов пасть на колени, не выдержав боли, и только нужда завершить их общую с Алиной миссию не позволяет ему этого сделать. — Не отвечаешь, Антоша? Разве тебе самому приятно молчать? Он не хочет этого слышать. Не хочет видеть Сашу. Не хочет вспоминать о его нежности, любви, которую он дарил бескорыстно всё это время, которую Антон брал в невероятных количествах, сам того не замечая, и не отдавал в ответ ничего, что нужно было Саше. Наверное, он заслужил, но он больше ничего не помнит, а понимает - ещё меньше. Что он делает? Что делает Алина? Почему Саша здесь, смотрит своими светлыми-пустыми глазами так, что естественным желанием Антона становится упасть на холодную, мёртвую землю, точно рядом с пластиковым чёрным мешком, маячившим всё это время на самом краю поля зрения и осколков сознания, и самим стать таким же холодным и мёртвым? Из-за этого мешка они все здесь. Из-за него Антон стёр руки в кровь, из-за него его гниющие в отчаянии внутренности готовы разорваться, толкнуться наружу через глотку, из-за него Саша его ненавидит. Антон знает, что внутри, но никогда не заставит себя заглянуть. Антон знает, что было бы лучше, будь там он сам, а порочное мира всего сошлось бы в этой точке и изничтожилось, оставив после себя только воспоминания, где всё было хорошо. Где Саша, на самом деле, его любил, такой любовью, что в конечном итоге разрушила три жизни; но и это кануло бы в небытие, или попросту - не случилось. — Не молчи. Тошнота подкатывает неминуемо, но Антон лишь прикусывает язык, чувствуя, как в бешеной панике бьётся его сердце, что должно было остановиться ещё давно, задолго до того, как они оказались с лесным ужасом ночи наедине. До того, как Саша пропал и не вернулся, до того, как его нашли. Задыхающийся от слёз, Антон тихо скулит, вновь ломая ногти о черенок лопаты, пока в голову молотком вбивают стальные гвозди, один за другим: не молчи, не молчи, не молчи. Почему ты молчишь? Это не Саша, Саша бы никогда так не поступил. И Алина, что смотрит, но не видит, как будто её не касается ничего из этого. Как будто не она предложила и не она составила подробную инструкцию того, что им нужно сделать. Для общего блага, как сказала она, для безопасности. А о морали можно и позже подумать. Она - воплощение Люцифера, но "Саша" смотрит только на Антона, порочного и жалкого человека, ведь и Люцифер однажды был Божьим любимцем, самым прекрасным из Божьих творений. Антону остаётся лишь роль Иуды, но он никогда не хотел играть в этой постановке. Разве это правильно? Разве Саша заслужил? Жухлая трава под его массивной обувью не мнётся, даже не колышется, как если бы он весил меньше пера, пока он кружит вокруг Антона, пытая его всего двумя фразами, доводя до сдавленного крика сковзь стиснутые зубы и крови из носа, будто с издёвкой жаром пачкающей его губы, скучающие по теплу. Взгляд мутнеет, рот наполняется холодной слюной, а в ушах не звучит ничего, кроме колотящегося сердца, готового наконец раздробить потрескавшиеся рёбра, и голоса, некогда принадлежавшего Саше. Кажется, Алина о чём-то просит его. Даёт что-то в онемевшие от боли руки, тяжёлое, но он не видит. И не возражает, когда это нечто вырывается из его тряпичных пальцев, чуть не разрывая сухожилия. С глухим, мерзким стуком всё кончается, голос тихнет, а сердце больше не бьётся. Ни одно из двух. Антон знает, что ему нельзя смотреть вниз, в глубокую, влажную яму, которую он вырыл собственными руками, но смотрит. Смотрит, чтобы снова встретиться с Сашиными стеклянными глазами, распахнутыми и апатичными, в которых больше не теплится жизненный огонёк - и никогда больше не загорится. Как и пылкий пожар ненависти, которого и не было вовсе, а который Антон видел сквозь его чистые глаза будто в зеркало. Алина закрывает рот руками. Едва держится, когда в её лицо возвращается доля человеческого, когда замыленные глаза Антона перестают видеть то, чего нет, а незащищённое сознание сталкивается с реальностью, где нет ангела, нет Бога и нет Предателя. Занавес опускается, представление кончается. Никакие молитвы и покаяния не смогут помочь обратить время вспять - вес этого осознания доламывает фарфоровое Антошино тело. Даже так он оказался сильнее Саши. И ради чего? Антон едва успевает сделать шаг в сторону. Споткнуться, упасть на колени, уперевшись ставшими грязным месивом ладонями о траву, прежде чем вязкая жидкость хлынула из недр его полупустого желудка, оскверняя землю скопившейся внутри него отравой. Он едва ли что-то ел все эти дни, и всё равно его нутро подводит его, выворачивает все внутренности наизнанку, выталкивая через горло и воспалённые ноздри. Рвота смешивается с капающей кровью из носа, со слезами, льющимися из украшенных паутинкой лопнувших капилляров глаз, расползается уродливым пятном по траве. Мысли в голове Антона сбиваются в кучу, в один скользкий, склизкий комок, который тоже хочется извергнуть вместе с содержимым растлёного тела, но не выходит, сколько бы конвульсий не сотрясало Антона и сколько бы грязи не покидало его. Саша мёртв. И он только что похоронил его своими руками. Его и две маленькие жизни вместе с ним.