Милая старшая сестра Мэрри

— Слышали, с кем Литовская на днях связалась? Ну, та ведь, что младшая, Дина… — мягкие, звонкие, теплые, надменные, густые и прочие, прочие голоса сливались в один сладостный шум, гул блестящей, вычурно-уютной толпы.       От Чернышевых обычно не приходилось ждать ничего пышного и торжественного, но в этот раз, в честь совершеннолетия старшей дочери, семья явно не поскупилась на большой праздник по всем правилам. Приглашенных было и не много, и не мало: все, кто был нужен, присутствовали здесь, и ни одной душой больше. Впрочем, стоит признать, что Катенька Чернышева, уже как несколько лет, — с пятнадцати годов, кажется, — небезызвестная модель, и сама знала многих людей из тех, кого называли «светом», «сливками» и прочими лестными именами, так что гостей в привычном понимании было прилично — весь коттедж был занят.       Дом был удивительно хорош, подходил под описание тех самых домов, которые вполне достойны важных, богатых торжеств, но при этом не слепят глаза вычурностью каждого своего предмета. Множество залов, роскошные диваны и ковры, дорогая мебель из дуба, красного и черного деревьев, подлинные картины и огромное количество света. Кто-то еще в самом начале, никому не известно зачем, включил в большой гостиной телевизор, да так про него и забыли — он, сливаясь с голосами остальных приглашенных, вполне походил на ещё одного гостя.       Персонал не успевал потакать требованиям богатых гостей, но вечер был необычайно приятен, и все оставались в чудесном расположении духа.       Лучше всего, казалось, настроение было у высокого, — поразительно высокого, — совсем молодого мужчины с длинной белоснежной косой, обворожительными голубыми глазами и миловидным женственным личиком, известного (прекрасно известного!) всем здесь, как Виктор Романов — фигурист мирового уровня, крайне влиятельный бизнесмен и просто прекрасный человек, носящий за своим именем ещё множество титулов и миллиардов на банковской карточке.       Рядом с ним был маленький человек с темными кудрями, увидеть которого теперь являлось крайней редкостью. В «обществе культурном» он давно не появлялся, так как, собственно, не был культурным человеком, но Чернышевы, давно с ним знакомые и многим обязанные, настояли на присутствии Германа Радищева на празднике. Его даже не пришлось уговаривать, достаточно было двух условий: вечер будет достаточно скромный, но с присутствием Романова.       Прохладный взгляд замер на бокале, будто Виктор внезапно пожелал насладиться прелестной картиной того, как золотистые пузырьки свободно летали в сладком напитке. Он сдвинул брови и едва ли удержался от того, чтоб открыто поморщиться — в ушах резко и сильно зазвенело. — Так... Странно... — одними губами, повинуясь совершенно не своему желанию, прошептал Виктор.       Конечно, с ним множество раз бывало нечто подобное, то перед глазами темнело, то мир плыл и кружился, то резко подкатывала к горлу тошнота. Чаще всего это случалось перед мигренью или голодным обмороком, но Витя прекрасно, за годы, изучил те ощущения, сразу угадывал их по первым же признакам, да и точно помнил, что принимал с утра таблетки «на всякий случай».       Он всё же, не выдержав усиливающегося звона, сморщил нос, зажмурился и опустил голову. — Всё в порядке? — прозвучал рядом хриплый, спокойный, почти безразличный и лишь едва обеспокоенный голос, каким всегда разговаривал с Виктором Радищев, пока оба были «в свете», дабы не вызывать подозрений и лишних мыслей со стороны. — Да, да, — поспешно ответил Виктор, оправившись от секундной слабости; лицо его приняло нужное, правильное выражение спокойствия с легким драматичным недомоганием, — всё хорошо, просто... — Романов всё с тем же вниманием рассматривал бокал, следил за поднимающимися и растворяющимися сразу же в пене пузырьками.       Он не продолжил, словно почувствовав чей-то чужой, неприятный взгляд и, более — чужой слух. Только нервно постукивал пальцами по ножке бокала, давая этим незамысловатым жестом Радищеву понять, что не всё так чудесно.       Определенно, что-то было не так, вернее, стало таковым в долю секунды. Когда — Виктор пропустил, но сейчас был точно уверен в случившемся. Интуицией Романов похвастаться вполне мог, и ещё более тем, что прилежно прислушивался к ней каждый раз, если только та не кричала ему самые абсурдные вещи.       Он слегка поджал мягкие алые губы и глянул на телевизор, стараясь в своей голове заглушить множество чужих голосов. Герман, упорно следивший за каждым мускулом милого личика, тут же последовал его примеру. — Бред какой-то, честное слово, — ещё тише, чем до этого, даже в мыслях почти неслышно, прошептал блондин, — надо было всё-таки взять с собой лекарства на такой случай...

"Сегодня в 23:27 по Московскому времени, — удивительно отчетливо донесся до слуха фигуриста женский твердый голос с экрана телевизора, и теперь уже шум болтовни гостей стал для Романова невольно фоном, — на кольце с улицы Обручева на Севастопольский проспект произошло серьезное ДТП с участием легкового автомобиля и фуры. Водитель фуры пребывал за рулем в состоянии алкогольного опьянения, не справился с управлением и влетел на скорости в Hyundai Solaris. Водитель легкового автомобиля госпитализирован в состоянии средней тяжести. На пассажирских местах находились известный российский тренер по фигурному катанию, Ромашкина Мэрриет Степановна и её шестилетний сын. Ромашкина доставлена в критическом состоянии в Клинический госпиталь MD GROUP, ребенок скончался на месте. Водитель фуры не пострадал, он задержан полицией…"

      Прозвучал, точно в полной тишине, сдержанный стук бокала, аккуратно поставленного на стеклянный столик.       Герман, для которого этот незамысловатый, еле различимый в общем шуме звук был равен самому громкому выстрелу, вздрогнул и мгновенно, даже с болью в шее, повернул голову в сторону Виктора. Стоило ему только увидеть друга в эту секунду, как на остром и желтовато-бледном лице выразился ещё больший ужас, чем от шокирующей новости.       Выражение нежного лица Виктора же было совершенно удивительно и спокойно. Ему, человеку всегда либо жутко тревожащемуся, либо мягко улыбающемуся всем и всему вокруг, такая мертвенная безэмоциональность совершенно не шла, ни к приятной внешности, ни к натуре. Ему было попросту это несвойственно. Несвойственно ровно настолько, насколько то было и для человека потрясенного, а именно таким думал видеть его в этот миг Герман.       Тот вовсе сперва допустил мысль, что Романов попросту пропустил мимо ушей столь важную вещь, и уже даже ужаснулся в который раз тому, что придется как-либо доносить её до друга в самые короткие сроки, но тут же отбросил все эти размышления, глядя в побелевшие глаза. Те Романова всегда выдавали, и знакомые, если они, конечно, были людьми порядочными (коих было совсем немного), прибегали к «анализу» этих самый глаз только в самый критичный случаях, дабы оставить Вите хоть какое-нибудь право на тайны.       То, что Радищев сумел прочесть в кристальном голубом цвете… Это было что-то на грани спокойствия, истерии и недоверия — самого настоящего недоверия больше всего прочего. Эти наивные по своей сути глаза блестели так вопросительно и с невероятным недоумением, даже обидой, что, казалось, из них вот-вот потекут слёзы. Конечно, такие предположения были полнейшим абсурдом, — Виктор не позволял себе подобные вольности в присутствии людей, сколь бы тяжело ни было, — но Герман просто не мог поверить… Романову, несмотря на дрожащий прищур, натянутый носик и поджатые губы — полное напряжение во всех чертах его лица, будто бы было всё равно.       Виктор молчал. Он по-прежнему смотрел в экран, но дальнейших новостей, очевидно, не слышал — это тоже было видно по глазам, вдруг ставшими стеклянными. Блондин вынул из кармана брюк телефон и, не отрывая по-прежнему слабого, размазанного взгляда от телевизора, что-то быстро нажал, просто по памяти.       Молчал и Герман — не решался. Молчали оба, даже люди вокруг будто молчали, хотя их голоса всё же малость долетали обрывками до заторможенного слуха. Радищев с настоящим страхом, какой мог выразить только он со своей огненной натурой, ловил каждое действие и каждый вдох Виктора, пытаясь уловить хоть один маленький сигнал, разгадку к дальнейшим действиям.       На одно мгновенье Виктор глянул в телефон, чтоб всё-таки убедиться в правильности указанных адресов.       "Ожидайте, будет вызвана ближайшая к Вам машина". — Я пойду, — пухлые губы искривились в самой отвратительной, самой фальшивой и самой тяжелой улыбке, которую только выдавал Романов на всей памяти Германа. — Прошу передать остальным мои извинения, что не попрощался, как следует, — раздался дальше абсолютно ледяной, без единой живой нотки, высокий голос Виктора, вкупе с прямым застывшим взглядом такой жуткий, что Герман даже невольно шагнул назад то ли в подобии отвращения к чему-то неизвестному, то ли просто-напросто повинуясь инстинкту самосохранения.       Радищев понятия не имел, что собирается творить безумный, — обычно лишь в шуточном переносном смысле, но теперь будто в самом что ни есть прямом, — фигурист, но точно знал другое: никогда, никогда он не слышал, чтоб этот привычный, сладкий голосок звучал так… Чуждо. Пусто. Безразлично. Эгоистично — даже это. Всё это напугало бы даже остальных присутствующих, тех, кто едва были знакомы с Виктором и знали его исключительно как образцового поведения и спокойствия человека, полностью владеющего своими мыслями, словами, действиями, эмоциями, немного высокомерного, но вполне себе идеального, что прощало ему любые самовлюбленные повадки. О Германе же, «приближенному Ангела», которому было дозволено знать Виктора искренним, самым ранимым и чувствительным из всех в мире людей, и вовсе говорить не приходилось. — Это Виктóр, — с ударением, как всегда, на «о», тихо, но твердо, проговорил самому себе Герман, — он знает, что делать. Он уже всё решил, наверняка сейчас на пути в больницу, он со всем разберется…       Радищев, конечно, так не думал. Хотел, но перед глазами по прежнему стояло это жуткое подобие витиного лица, эта ужасная маска настоящей безмолвной истерики, нахлынувшей на человека мгновенно и в полную силу. В этот раз Романов вряд ли был способен сходу мыслить трезво — да хоть как-нибудь мыслить. Всё, что касалось его дорогой "Мэрриш", всегда отдавалось не в голове, а в сердце и венах.       Сам Виктор, между тем, уже давно сорвался с места, пролетел быстрыми и огромными, по обыкновению невесомыми, но теперь стремительными шагами в прихожую, накинул на свои тончайшие плечи светлое пальто, не проверяя ни карманов, ни сумки в руке, открыл слабо запертую дверь и шагнул через порог. Он обернулся, ещё раз поймав на себе взгляд Радищева, но лишь поджал губы и с силой захлопнул за собой дверь.