Милая старшая сестра Мэрри

— Молодой человек, послушайте, пожалуйста, — проскрежетало над ухом взволнованным тоном, — мы не можем пустить Вас в палату!       Медбрат повторял уже в который раз, явно силясь, с плохо скрытой жалостью в глазах и на губах, сделать слова как можно мягче. Но Виктор, как бы они там не звучали, просто не желал их слышать. О нет, вместо этого в измученной за столь короткий срок голове что-то визжало, свистело, скрипело – один сплошной адский гул, предвестник подступающей паники, из-за которой Романов мог лишь рывками улавливать фразы медицинского персонала и глотать их, не пережевывая и не различая сути. — Пациентка находится в очень тяжелом состоянии, ей оказывается срочная помощь, мы не можем позволить кому-либо попасть в помещение.       Виктор опустил руку, замер и холодно, будто собрав весь лед из кристально-голубого цвета своих глаз, глянул сверху вниз на человека в белом халате.       Ах, нельзя? Не могут пустить?       Как будто без этих слов он не знает такой простой истины, черт возьми! Как будто бы он никогда в жизни не сидел под дверью палаты, где лежал – умирал! – близкий человек! Как будто бы до этого дня не отделяла его пропасть с табличкой "Нельзя" от дверной ручки, от последней встречи взглядами и, возможно, даже от последних слов, которые могли бы быть сказаны ему на ухо слабым шепотом!       Конечно он знает, всё, от и до, как заученную мантру. Запомнил её ещё тогда, несколько лет назад, весь этот ужасный обряд от первых звуков скорой помощи у дома и до букета из двух алых роз, оставленных под гравировкой "Jessica Sandra Mortis". Запомнил, как никогда, положив после ещё восемь букетов с парой цветов над разными надгробными плитами. Особенно хорошо все те цветы помнили руки, державшие их, бережно опускавшие их на могилы и после вытиравшие незаметные слезы со светлых ресниц, когда Романов поворачивался, заранее понимая, что даже среди могил поджидали затаившиеся камеры монстров-журналюг.       Сейчас эти руки тряслись, как никогда, и Виктору оставалось лишь прятать их в карманах промокшего пальто.       Конечно, конечно он знает… Знает, но просто не может смириться. Только не она…       Он просто не в силах был поверить, произнести даже у себя в мыслях, что Мэрриет могла умереть. Нет, это казалось ему до истерического хихиканья странным, глупым, неправдоподобным. Ещё сегодня после обеда, когда он прощался с Мэрри, она выглядела до того прелестно, так светло улыбалась и так ласково просила его надеть шапку, что описать можно было лишь одним словом – Ангел. Ну разве Ангелы умирают, разве это возможно? Ну не смешно ли само такое предположение? Витя и правда скривил губы в едва заметное подобие улыбки от нервной судороги.       И даже при всей больной уверенности в том, что умереть Ромашкина просто физически не могла, Виктора прожигало изнутри нестерпимое, маниакальное желание увидеть её в этот момент хоть на мгновенье. Узнать, только узнать, в каком же милая Мэрриш состоянии – нет: убедиться в том, что с ней всё в порядке!       Витя шагнул назад, опустил голову: заметил виноватый, такой искренний изумрудный взгляд, – совсем как у неё! – от которого стало совсем невыносимо. Все чувства, от вины за вырвавшиеся из-под контроля эмоции и до отвращения к собственной беспомощности, слиплись в один большой ком, ставший поперек горла, перехвативший дыхание и речь.       Да знает он, знает. Даже попытки, что успел предпринять Романов с того момента, как ворвался с ночной морозной улицы в пропахшую обреченностью и лекарствами больницу, были заведомо слабыми, бессильными. Он не сопротивлялся, не пытался прорваться вперед, даже, кажется, не прикоснулся ни к кому из персонала, что уж говорить о толчках и большем… Разве виноваты эти люди? Они просто делают свою работу, стараются помочь, защитить… И они, конечно же, правы. Не положено, нельзя – просто опасно.       Дверь на секунду приоткрылась и, стоило только высокой фигуре врача выскользнуть в коридор, с тяжелым звуком захлопнулась обратно. Виктор резко поднял на него взгляд. Удивительно быстро от былого спокойствия, – ведь, действительно, до этого Романов ещё держался, едва ли подавая внешне какие-то признаки того, как больно разрывают изнутри осколки разбивающегося мира, – не осталось даже самой последней тени.       Голубые с серыми разводами глаза быстро забегали по лицу человека напротив, по его напряженной фигуре. Задержался взгляд на жилистых руках, на белом широком халате, на посеребренных коротких волосах – на всём, в чем только можно было бессмысленно искать хоть одну весточку. — Как она, что там? — на резком выдохе задал вопрос Виктор, не обращая внимание на дрожащий, хриплый от онемевшего горла, голос. Он задыхался, задыхался так, будто сам был в проклятой машине на её месте. Как бы он желал, чтоб это было правдой…       Виктор больше не думал о том, что нерушимая все эти года маска сейчас сыпалась в крошки, не замечал подступающего приступа истерии, не понимал, отчего так сильно режет глаза и дерёт легкие. Вот так и приходит осознание чьей-то смерти – чувство знакомое, разве что в тысячи, миллионы, миллиарды, – да нет такого числа, чтоб описать это! – раз сильнее сегодня… — Коматозное состояние. Сейчас никаких прогнозов дать не можем…

***

      И правда: никаких прогнозов. Ни сейчас, ни потом – все те последующие мучительные три месяца существования в полном тумане. Всё это время они будут держать своё жестокое "обещание".       О нет, положение Ромашкиной, конечно же, быстро прояснилось в глазах врачей. Операция, за ней ещё одна, третья, и так явно не малое количество. Верно, им всё было более, чем известно. Причина же отсутствия прогнозов, как ни молил бы на коленях Виктор, оставалась неизменной.       "…скажите пожалуйста, кем Вы приходитесь Ромашкиной? Приносим извинения, но мы не можем разглашать информацию посторонним лицам, не являющимся родственниками пострадавшей…"       Эти слова сперва звучали в сознании Виктора каждую ночь в кошмарах, а после стали гудеть набатом и наяву, когда глаза его окончательно потеряли свой небесный цвет, превратившись в серые угольки.       "…кем Вы ей являетесь…"       Вите уже даже не было тошно, не хотелось выть и рыдать – кончились слезы, кончился голос, ставший, будто вторя угасшим глазам, мертвым полушепотом.       Романов теперь, когда слова были вдолблены глубоко в подкорку, понял ответ на этот вопрос.       Верно. Никем. Абсолютно никем. Он одинокий мальчик, которого она когда-то выхватила за ручку из многочисленной толпы посетителей ледовой арены и повела к тренеру. Он замученный ребенок, который держался весь этот тяжелый путь лишь благодаря её руке, крепко сжимающей его на льду во время изучения новых элементов. Он великий фигурист, в которого она единственная когда-то верила, которого она вырастила, воспитала, довела до первой золотой медали и помогала вечно оставаться там, на первом месте, все эти годы. Он был её бесконечным должником, обязанным всем, что имел, и любивший её, заменившую ему мать и старшую сестру в одном лице.       Он был простым учеником, с которым она работает. Работала. И более – никто. Вот, о чём говорили «документы».       Витя навсегда запомнит только эту жестокую фразу, прозвучавшую ледяным дыханием уже из той реальности, где её не было. И закрытую белую дверь.

      Не пустили.