О важности подходящих слов

В те дни она жила в скромном городке, больше напоминавшем рыбацкую деревушку, где каждый знал все подробности жизни соседа. Однако городок этот был мил и уютен, и дело даже не в том, что он не успел попасть под влияние туристической лихорадки. И пускай первая ночь в отеле показалась почти невыносимой из-за хорошо ощутимых пружин матраса, с каждым днём засыпать становилось, как и на душе, всё легче и легче. Во всяком случае, здесь всегда было спокойно, а за яркими впечатлениями можно было отправиться в соседний, более крупный и популярный, город. Но теперь… Шампанское, целое море шампанского плескалось перед нею теперь: брызги летели в разные стороны, пена шипела, утягивая песок и камни в сумасшедший круговорот… Лучи терялись в этом плескающемся напитке, и казалось, будто само небо утопало и растворялось в нём сахарной ватой, оставляя после себя бледно-жёлтые и розовые пятна. О, она бы с радостью зачерпнула его в бокал и выпила за долгожданный отдых, однако, к превеликому сожалению, привычки носить с собой посуду не имела. А рядом — никого, ведь от городка она отошла достаточно, чтобы забрести на дикий пляж. Ну или почти никого. — Прелесть, — опалило щёку дыхание, не то горячее от выпитого за целый день вина, не то кажущееся таким из-за прохладного ветерка. — Вы правы. Крепкие ладони с длинными мозолистыми пальцами на её плечах — это то, в чём она, несомненно, нуждалась. Иначе как объяснить расползавшуюся по губам улыбку? — Я говорю о Вас. — А мне казалось, Вы говорите об окружившем нас пейзаже. И лукавинка в глазах раскрывала, что поняла женщина всё с первого раза. С первого прикосновения. Как жаль, что видеть его лица она не могла — он предпочёл остаться за спиной. — Он прекрасен, но сравнивать вас невозможно, — массируя тонкие плечи, покрытые ровным, всё ещё лёгким загаром, он продолжал хрипло проговаривать слова, на свой манер коверкая некоторые звуки. — Вы радуете мои глаза всегда, а не только под определённым освещением или с определённым ароматом. Но Ваши сегодняшние духи мне нравятся. — Неужели я Вас радую и тогда, когда ругаюсь? Обычно Вы хмуритесь. И тот действительно хмурился, пофыркивая, как самый настоящий ёж! Она находила это очаровательным, хотя первое время вспыхивала от этого лишь больше. Женщина в гневе — страшное явление, а уж эта женщина… — Нет, — в голосе его слышалась плохо скрываемая усмешка. Может, не пытались её скрыть вовсе? Чужое тело вдруг стало ощущаться ещё ближе: спина почти касалась груди, щека — щеки. — В эти моменты Вы меня возбуждаете. — Вижу, возвращение во Францию и французское вино развязали Вам язык, Андре, — она закатила глаза не всерьёз, а с весёлым хмыканьем. — Французский чёрт. — Совсем немного. И Вам это нравится. — Ни капли. — Сегодня утром Вы стонали иное, — забавы своей не пряча, Андре скользнул ладонями вниз по спине, чтобы обласкать лопатки и самовольно расправиться с застёжкой лифа. Эта вещица всегда лишь мешалась! — Причём весьма убедительно. — Я была в состоянии аффекта. Требую смягчить наказание. — Не знал, что я затрахал Вас настолько. От грубого, впрочем, правдивого словечка женщина чуть поморщила нос, но это нисколько ему не мешало сжать небольшую грудь, так удачно помещавшуюся в ладони. — А это уже не французское, — нежные (поразительно нежные с учётом их профессии!) ладони опустились поверх мужских. — Вы слишком много времени провели с вояками! — О, господь, — Андре тяжело вздохнул и, пока ему не посоветовали не упоминать господа всуе, нарочно сжал покрепче, хотя не услышал и писка в ответ. — Я называю вещи своими именами. Или хотите сказать, что мы не трахаемся? — Именно это я и хочу сказать. Это слово ей определённо не нравилось, оно ведь не подходило совершенно! Да, они опробовали, быть может, уже каждую возможную поверхность или даже каждую позу, но не «трахались», а… В голове возникало лишь одно наиболее подходящее сочетание слов, вот только неизвестно, как бы мужчина отнёсся к нему. Видимо, написание сентиментальных романов дурно влияло на неё! Или позволяло раскрыться её чуткой стороне пуще. — Тогда чем же мы занимаемся, мисс Кристи? — строгое обращение явно было насмешкой, но он дразнил шею лёгкими прикосновениями, столь же лёгкий ветер щекотал кожу, и «мисс Кристи» почти готова была поддаться на этот раз. — Сидим на пляже и наслаждаемся закатом, разве Вы не видите, мсье Жид? — Я не оставлю на Вас живого места, если Вы продолжите в том же духе. Уклончивые ответы ему никогда не были по душе, и поэтому, будто в подтверждение своим словам, Андре прихватил солоноватую от морской воды кожу зубами. Жасминовый аромат постоянно преследовал его и уже почти не ощущался, но стоило уткнуться носом близ ушка, вдохнуть, не скрывая своего наслаждения, — и тот вновь играл новыми красками. Шея вечно спорящей с ним Кристи — это одно из самых вкусных блюд, что ему удалось опробовать… Однако оно, вне всяких сомнений, проигрывало её груди или бёдрам. Проигрывало и тонким рукам, и гладким коленкам: их он мог касаться почти всегда и столько, сколько душе угодно, а заводить её дразнящими, лёгкими касаниями было гораздо интереснее. Повадками своими она напоминала дикую кошку, которая являлась к нему лишь тогда, когда ей самой хотелось. И всякая ласка с ней превращалась в русскую рулетку, ведь заранее никогда не узнаешь, станет ли она подставляться под руку охотно или же внезапно решит убежать по своим делам кошачьим, щедро нафырчав или нашипев перед этим. — Вы уже сделали это, — она с резким вздохом к нему вдруг прижалась, опуская голову на чужое плечо и крайне удачно открывая ему пространство для новых укусов. — Взгляните, что Вы натворили. Я не могу показаться на людях с оголённым торсом! А теперь Вы решили скрыть ото всех и мою шею? — Вам мои укусы к лицу, — пожалев её на этот раз, не укусил, но поцеловал мягко след, что скоро сойдёт. — А чужие — нет? Пальцы его скользнули вниз по рёбрам, не обделили касанием настойчивым и живот, оставив за собой полоски, едва заметные на позолоченной солнцем коже, — и кошка эта в спине прогнулась со вздохом несдержанным. Нарочно ли, но ей всегда удавалось вспоминать о каких-то там чужих руках, чужих укусах и поцелуях… впрочем, лишь до определённого момента, когда сил ёрничать не остаётся. — Неужели Вам моих недостаточно? Тихое мычание послужило ему ответом, но этого не хватило, и Андре сжал её бока ощутимо. Ну что за женщина! Кристи не раз говорила, что любила погрубее, и первое время его это смущало до пунцоватых пятен: Андре ведь любил её, желал не только предаваться страсти с ней, но и встречать рассветы, провожать закаты… Словом, чувства его были любовными, романтическими! И, кроме того, сверху она выглядела просто восхитительно, а уж когда доминировала — доводила до дрожи, до послевкусия в виде истомы, слабости, которую себе позволить совсем не стыдно. Изучила ведь она его вдоль и поперёк, с каким-то исследовательским удовольствием отыскав и вытащив из него то, о чём он и не подозревал. — Я спрашиваю, недостаточно Вам? — рыкнул почти что мягко в сравнении с тем, как мог бы, когда он действительно выходил из себя. — Достаточно, — сдалась она слишком быстро, должно быть, не желая грубости в тот момент. — Но Ваших поцелуев не хватает. И тело женское, такое пластичное, с изгибами плавными, больше не извивалось под ласками, не позволяло покрывать шею красными кружками — развернулось оно в его руках, открывая взору не менее прекрасный вид. Поцелуи Кристи — это нечто необыкновенное и ценное, столь яркое и неспешное одновременно, что невозможно оторваться. То нежные и робкие, то страстные и властные, они сводили его с ума и всегда оставляли за собой чувство жажды большего, и в такие моменты им обоим хотелось ещё и ещё, пока губы не уставали. В этот день она пожелала быть мягкой: от такого бегали приятные мурашки по телу, а из самого нутра вырывалось наслаждённое мычание. Её руки сплелись за его шеей, но Андре уже давно был пойман в эту ловушку. — И Вы не будете возмущаться, что нас заметят? — как бы хорош поцелуй ни был, уточнить стоило, а то кто знает эту женщину… — Берите, пока я даю! Приказы он всегда понимал с полуслова: Кристи не успела даже цокнуть, не то что закатить глаза, как её завалили на плед, слегка прижимая к нему собственным весом. Подмокшие пряди расплели почти сразу после выхода из воды, а потому распушившаяся, золотистая и заманчиво поблескивающая в уходящих лучах копна волос рассыпалась по пледу и кое-где нырнула в песок, но хозяйке уже не было дела до них. Сбилось дыхание, до этого почти бесшумное, но тяжелое от возбуждения теперь, игриво разгорелись глазки хитрющие — она в очередной раз поймала его в капкан, на этот раз — капкан её ног. Руки же над головой свела, словно бы показывая своеобразную покорность, вдруг пробудившуюся здесь, на песчаном берегу. Разве всё это реально? Вздох замер на губах, стоило ей только прижаться поближе и отпустить из объятий ног. Каждое касание чертовки оставляло за собой манящий шлейф… И кто он такой, чтобы сопротивляться? Когда-то давно он бы сказал, что Кристи — луна его, а он — море. Море, что неизменно тянулось к луне, само того не желая. Старательно поглощавшее, размывавшее отражение своей драгоценной, оно не могло насытиться ей, но сверкало словно бы счастливо в её тусклом свете. Но луна, этот громадный камушек в небе, никогда не грела, а только делала вид, что светится по-настоящему. А Кристи грела, она обжигала, прожигала до самых внутренностей и оставляла свой отпечаток везде. Она всегда была звездой, далекой и потому и холодной, но как только она приближалась, всё сияло совсем иначе. И в глубине души его оказались не одни жуткие чудовища, но и безобидные рыбки. — Андре! — посмеивалась она, когда губы его не целовали, но дразнили и щекотали совершенно бесстыже; и звучало это до того мягко, что невозможно было не улыбнуться. — Издеваетесь! — Ах, издеваюсь? — игривость её перенимая, Андре щурился смешливо, пока ладони его жадно и настойчиво ласкали отпечатавшиеся в сердце изгибы. — Идите сюда… Бёдра её подобны были тем, которыми обладали скульптуры: с виду мягкие, так и требующие к себе касаний, но крепкие и всё-таки притягивающие. Может быть, поэтому они никогда не оставались без следов его, да и кожа чувствительная сохраняла едва ли не каждое прикосновение. Вот и притянул он женское тело к себе, ягодицы сжимая лишь самую малость. Кристи теперь тоже «поймалась», и отпускать он её никуда не собирался. Чем синее становилось небо, тем грубее становился вдруг прибой, и море шипело громче, рассыпалось блеклой пеной по песку, всё настойчивее утягивая его за собой, — но тихий стон не заглушало и оно. Затвердевшие соски ударялись о широкую грудь. Он жался к ней всякий раз, а она нарочно прогибалась в спине, чтобы быть ещё ближе, — любовно сплетённые тела мерно покачивались, точно лодочка на волнах: то плавно и совсем лениво, как во время сводящего с ума штиля; то резко и головокружительно, как если бы случился вдруг шторм. И они давно бы утонули, захлебнулись бы в чувствах своих каждый, но вместе… Когда вместе они, нет никакого дела до плескающейся вдали воды, нет дела до бьющихся о берег волн и брызг, искрящихся в последних лучах. Женщина в руках его восхитительна была до дрожи, и Андре порою не верилось, что всё это правда и что согласилась она на эту авантюру совершенно сознательно… Вот уже почти полтора месяца колесили они по Франции, меняли города, деревушки, скромный свой гардероб и бесконечные ручки, не менялось лишь одно: они всё никак не могли насытиться друг другом. И всё-таки это местечко чем-то заставило их задержаться. Не то дело было в том, что «отпуск» их подходил к концу, ведь на большее совесть её не согласилась; не то в том, что о книгах их никто здесь не слышал, а если и слышал, то не задавал лишних вопросов. Но итог всё равно один: с каждым днём ему всё меньше желалось возвращаться в Англию и просыпаться не среди смятых, раскиданных по всей кровати подушек и скомканных одеял, не видеть взлохмаченной макушки и не чувствовать жара загорелого тела под боком. Но не об этом Андре сейчас думал, он и не смел обращаться мыслями к чему-то ещё, когда Кристи так отзывалась на всякое движение и на ласки его неспешные и отдавала их в неменьшем размере. Он не мог надышаться ароматом её духов, приправленных солоноватыми нотками морской воды, — она же задыхалась с его именем на устах, и звучало это до того мелодично и правильно, что хотелось зажмуриться и только стоны её выбивать, поглощая их целиком. — Ещё немного… Быстрее… — всхлипывала почти что жалобно, обнимая торс ногами и всем телом напрягаясь. — Пожалуйста! Ох, эта чертовка знала все его слабые места — тихое рычание вырвалось из груди — и просила всегда исключительно для того, чтобы завести его до дрожи или довести окончательно. Но винить её не в чем… И подумать об этом он толком не успел, как содрогнулась она всем телом, часто и резко постанывая и вздыхая, словно бы плакала. С ней совершенно невозможно было сдерживаться! И после тела их сплетались, не желая расставаться. Голова её покоилась на чужой руке, и взгляд блуждал по небесам, но не цеплялся ни за что, а только общей красотою насыщался. Порою возвращался он к едва заметно покрасневшему, через раз вдыхающему мужчине, и тогда желание поджать губы в улыбке брало верх. Вот только в последний раз глаза так и замерли, встретившись со светлыми, пускай и мутноватыми глазами напротив. Кристи приподнялась и уткнулась в губы его поцелуем самым невинным, и этого уже было достаточно, чтобы мягкая волна смеха выскользнула изнутри. — Что-то не так? — и хотя интонация должна была быть вопросительной, вопрос отразился только в глазах. — Нет. Вы такой… довольный, — не решилась она замахнуться на чужое счастье, а после слов вновь поцеловала его. Однако в этот раз не удалось так скоро отстраниться, потому что прижал Андре её к себе и не отпускал, целуя настойчиво и неспешно, пока не счёл достаточным. И Кристи сдалась, подчинилась на сей раз — лишь руки творили то, что им вздумается, и гладили нежно, и ласкали щедро, не задевая даже ногтями. — Теперь Вы меня понимаете? — Нет, — и Андре не врал, ведь не догадался сразу, о чём она вообще говорила. На губах и в разуме всё ещё оставался её вкус, и ничего дельного в голову не шло. Но… — Вы о том, что мы не трахаемся? — Именно так. — Агата, я не понимаю намёков, — он умолк на несколько секунд и отпустил её осторожно, закрывая глаза со вздохом шумным. — Но я Вас люблю. Андре и не ожидал ответа, он привык получать на сотни своих «люблю» тысячи «Вам кажется». Шелест одежды раздался неподалёку — Агата, должно быть, решила сделать вид, что и не услышала его. — Кажется… — Андре бы в очередной раз притворился, что не оскорбляли его эти «кажется» бесконечные, да только она вдруг на бёдрах его устроилась и продолжила лишь тогда, когда он обратил к ней взгляд. — Я хотела бы ответить тем же, но не знаю, люблю ли я Вас так же, как Вы меня. Стоило ему приоткрыть рот — ладонь чужая легла поверх губ мягко, всё ещё не мешая говорить, но настаивающая на том, чтобы выслушали. — Сейчас я Вас люблю, любила и неделю назад, и две. И занимались мы любовью, а не трахались, — она улыбалась Андре и самыми кончиками пальцев обводила овал лица, а ему отчего-то хотелось заскулить бродяжкой, которой показали тепло и уют и которую, позволив сначала привыкнуть, решили выставить за порог; ведь в словах её чувствовалось это ужасное «но». — Я не хочу Вас обманывать, мне с Вами хорошо и даже лучше… Но дайте счастью от небольшого приключения, вкусной еды и выпивки, удовлетворению от постоянного секса утихнуть, чтобы узнать истинные чувства. — Агата… — Тш-ш, — пускай ладонь от губ отняли, говорить ему ещё было рано, а слова так и норовили вырваться во время коротких пауз, что делала Агата. — Вам ведь тоже хорошо? — утвердительный кивок последовал на её вопрос. — Тогда оставайтесь со мной… Кажется, я слишком к Вам привыкла. — Однажды Вы меня погубите, — глухая усмешка сорвалась с его губ. Боже, как всё сложно и просто одновременно, а он успел надумать! — Это мои слова, — она бы возмутилась, да только прижали эту femme fatale к себе поближе и вздохнули на самое ухо мягко: — Не оставлю. Да и можно ли оставить ту, что покоя уже который год не даёт? Взгляды, вздохи, прикосновения, смех её, улыбка — разве всё это можно оставить? А это ведь только то, что первым в голову пришло! Кажется… Нет, не кажется, а совершенно точно нельзя.