мои маяки не видят корабли

тёплой июньской ночью совсем тихо-тихо жужжат комары, а где-то вдалеке загораются последние ярко-жёлтые огоньки света; рики с высоты девятого этажа глядит вниз, на подъездную дорожку, у которой толпилась развеселевшая молодёжь. и нет, дело даже не в алкоголе (у них его попросту нет), тут больше играет роль внутреннее счастье. позитив, бодрое настроение, раскатисто-звонкий смех – всё идёт изнутри. у них веселье льётся через край, подобно буйной реке, выходящей за свои границы, подобно льющейся из-под крана воде, которая выливается из уже переполненного стакана. шэнь, наверное, по-доброму завидует, потому что рики тускло. темно. рики никак. он опирается тонкими пальцами со множеством колец о толстый железный балкон, а краем уха слышит громкие звуки из чужой гостиной. среди прочих других выделяет его голос – кюбинов. шим бы рад посмеяться над собой, над своим умением выуживать из потока ненужной информации ту необходимую, ту значимую, но, честно, становится уже как-то несмешно. в большой толпе, даже среди друзей, ему нужно видеть только одно лицо. среди всех голосовых в общем чате ему нужно слышать только один голос. среди всего прочего ему просто нужно, чтобы где-то был он. почему? почему? почему? это вопрос крутится каждую ночь, как заеденная пластинка на граммофоне, уже целый месяц, начиная с конца мая, когда отзвенел последний звонок, когда началась пора экзаменов, когда были подарены последние цветы и даже, вроде как, оттанцован последний вальс. рики, к слову, не любит вальсы. в его голове – сплошной вихревой поток мыслей; ему бы хотелось, хотя бы на секунду, открутить себе голову, чтобы услышать тишину. чтобы почувствовать её каждой клеткой своего замёрзше-холодного тела. и нет, холод не снаружи, холод, кажется, внутри. он слышит, как на кухне гремит посуда, как открывается белая балконная дверь; он слышит запах лайма, смешанный с другими ягодами, он почти чувствует, как этот аромат пытается присесть на его тёмное худи. на плечи шэня опускаются две горячие ладони, разворачивая как слабую тряпичную куклу; глаза кюбина прикованы к глазам напротив. кюбин, конечно же. только он вечно пахнет сладкими цитрусами-ягодами-фруктами-мармеладами. только он вечно находит рики тогда, когда ему хотелось бы, чтобы его не находили (оставили в вечной мерзлоте, но он, увы, не на северном полюсе). только он вечно распускает руки, трогает, смотрит, смотрит и смотрит. бесконечно долго вглядывается в пустоту карих, пытаясь отыскать на дне проблески северного сияния (а находит всё ту же адскую ночь). только он вечно позволяет себе многое. точнее. рики позволяет ему многое. потому что как отказать, когда ким смотрит побито, грустно, щемяще, словно его, щеночка, выбросили посреди трассы М-5 в самый эпицентр проезжающих машин. и вдобавок множество других причин, которые в голове отображаются лишь мутным пятном. — эй, ты снова тут, — бин сжимает пальцы на чужих плечах, — один. шэнь выныривает из вязкого мозгового болота и пытается сфокусироваться на чужом лице. наверное, получается не столь эффективно (больше отвратно), но за старания всё равно нужно хвалить. — ага, я просто хотел подышать. — тридцать минут? — нужно больше кислорода. кюбин тяжело вздыхает, словно на его плечи положили десятикилограммовые арматуры и заставили бежать кросс по школьному футбольному полю (а оно, на секундочку, было огромным). шиму бы испытывать огромную вину за то, что не предупредил, ушёл, оставил, заставил волноваться, но зачем испытывать то, что итак постоянно ходит за тобой по пятам? — эй, рики, скажи мне. ким аккуратными успокаивающими движениями проводит по плечам, предплечьям, кончиками пальцев задевает кромки рукавов, в которых прячутся чужие холодные руки. и шэнь, честно, не знает, почему и внутри него, и снаружи – холодильник. — что? рики по-дурацки фиксирует взгляд на родинках напротив и не в состоянии сказать что-либо ещё. — я переживаю, как бы глупо это ни звучало. ты в последнее время сам не свой, постоянно уходишь, когда мы собираемся компанией. мы что-то сделали не так? обидели тебя? рики, волнуюсь не только я. правда. волнуется ханбин. он, блин, — и замыкается, как перегоревший провод. — он что? рики действительно больно видеть кюбина таким: расстроенным, поникшим, загрустневшим котом из шрэка. он, наверное, всё бы в жизни отдал, чтобы уныние не касалось его по-настоящему красивого лица. шэнь вплетает свой мороз в чужое пекло. и молится не сгореть заживо. — он купил тебе сегодня килограмм клубники, чтобы ты не ходил, как на похоронах, только непонятно чьих. рики смеётся. опускает вмиг потяжелевшую голову на плечо, которое всё также пахнет лаймом и ягодами. и ощущает временное спокойствие. — и что мне с ней делать? — давай я сделаю тебе молочные клубничные коктейли, ты только вернись к нам. пожалуйста, — почти что мольба, прошение. кюбин чувствует себя священником в старой церкви, в которой умоляет кого-то, похожего на бога, снизойти до его желаний. чистых. искренних. и светлых. своим телом чувствует кивок и радуется, как ребёнок, которому подарили новую симпатичную игрушку. бин длинными руками обхватывает осиную талию, утыкаясь в шею, пахнущую вишней и тонкими-тонкими нотками такой любимой клубники. только откуда киму знать, что в мире существует что-то, что рики любит намного больше клубники. — только если правда сделаешь. — той ночью шэню действительно трудно закрыть глаза. он на бесконечном повторе задаёт себе вопросы, пытаясь отыскать ответы в глубине своего сознания. у него в голове образы, отрывки, случайные мгновения-впечатления и ни единого ответа. потому что их, очевидно, нужно формировать самому, а с этим имеются кое-какие затруднения. первый вопрос: что за чувство? первый ответ: влюблённость. чтобы признать это, понадобилось целых сорок семь минут и не то чтобы он засекал грёбаное время. когда ищешь подтверждение, всегда проще слышать доказательства от других людей, чем вытаскивать их из собственной запутавшейся головы. сейчас его мозг напоминает клубок красных ниток, который распутывается семимильными шагами, но лучше так, чем вечность находится в шатком положении, не понимая собственных чувств. рики, лёжа на спине и почти не моргая, вглядывается в натяжной белоснежный потолок, задавая себе следующий вопрос: когда? наверное, с того самого момента, когда ким, мать его дурной, кюбин прибежал к его дому весь мокрый и пышущий энтузиазмом, с рюкзаком, грозящимся упасть с плеча, и пакетом из магазина со свежими фруктами и клубничным молоком. ещё улыбался тогда, как совсем слетевший с катушек сумасшедший, сбежавший из психиатрической клиники и при этом обдуривший санитаров. иначе, как можно назвать это глупое выражение на его лице?

( — эй, рики! мне классная сказала, что ты заболел! смотри, что я принёс! — эй, рики! тут апельсины! — эй, рики! клубничное молоко! открывай-открывай! )

;

( — знаешь, я буду каждый день к тебе приходить, пока ты не выздоровеешь. — ты же сам заболеешь, глупый. — ну и что? зато вместе будем, это не так скучно. — а мне тебя потом лечить? — нет, ты меня терпи, а вылечит мама и я сам. — тц, ты глупый )

;

( — ну и что это за сопли? ты заболел хуже, чем я, бедолага — зато ты нет, я рад, что ты здоровый, рики — будем и тебя лечить, значит и смеётся. ярко. так ослепительно ярко )

шэнь думает, что сложно не влюбиться в того, кто так отважно ставит тебя на первое место, вытесняя самого себя.

———

июль выдаётся по-противному жарким настолько, что это пекло настигает даже в теньке. рики действительно не имеет ни малейшего понятия, почему ханбину внезапно ударило в голову организовать пикник в небольшом скейт-парке чуть за городом. мало того, что душно, так ещё и тащиться пришлось. не то чтобы он негодует, злится или испытывает любые негативные эмоции, просто мозг плавится, как сливочное мороженое. рики, впрочем, ненавидит жару также, как и вальсы. однако, сама идея с организованным выездом за город смягчает его утреннее паршивое настроение; как бы сильно он ни пытался делать вид, что ему глубоко до лампочки плевать, но по совместным встречам с друзьями – скучает. ханбин аккуратными движениями нарезает клубнику, достаёт фруктовый коктейль, отдавая шэню, и поглаживает того по блондинистой макушке. — это тебе, чтобы не бузил тут сидел. кюбин лишь заливисто хохочет. ладно. ради того, чтобы услышать этот смех ещё раз, можно пройти и пекло, и огонь, и воду. ким тянет длинные руки к плечам рики, поднимаясь чуть выше, скрепляя пальцами замочек на шее и подтягивая парня к своей груди. шэню бы маску кислородную с высоким потоком, да только тут бесполезный свежий воздух. шим пытается отстраниться, сесть подальше (желательно, в другую вселенную), чтобы не касаться случайно коленями, потому что кюбин буйный донельзя, гиперактивный чересчур и просто взбалмошный ребёнок-переросток. но. ким кюбин словно сканирует его мысли. отпускает чужую шею, но садится ближе. ближе. ближе. ещё ближе. рики кажется, что к нему скоро с приветливой улыбкой нагрянет нервный тик. — кю, как твои дела с поступлением? хао врывается как гром среди ясного неба. шэню на мгновение даже удаётся вздохнуть полной грудью, но вырисовывающий причудливые узоры на его коленях кюбин не даёт стать полноценным человеком. — отлично, кажется, я прохожу в тот университет, в который хотел изначально. мне, вроде как, звонили. «прохожу. звонили» рики молчит, пока в груди затягивается плотный морской узел. завяжешь и хуй развяжешь. так он его описывает. — а у тебя, ри? шим пройдёт, по ощущениям, только к чёрту на куличики. он впадает в вязкую тёмно-зелёную прострацию, выпадая полностью из нынешней вселенной. думает-думает-думает. насколько долго продержится его влюблённость? почему, в целом, он цепляется за неё, как за спасательный круг? потому что тонет? потому что тонет в болоте мутных эмоций. ему, в принципе, от жизни ничего не нужно, ничего неинтересно, ничего не цепляет надолго, как хотелось бы. но-но-но-сплошное но в лице ким кюбина. наверное, человек заставляет человека собственноручно выползать из норы и глядеть на мир ясно своими глазами. что случится, если кима в его жизни не останется? он пропадёт? ему на предплечье опускается по-прежнему горячая ладонь. шэнь вздрагивает от неожиданности, опуская взгляд на источник. — ты снова отключился, всё в порядке? — шепчет, пока другие отвлекаются на посторонний шум от местных скейтеров. рики хочет сказать: «нет». рики хочет сказать: «дурак, я, кажется, влюблён». рики хочет сказать: «дурак, я, кажется, боюсь остаться без тебя». а шепчет лишь: — да. ким театрально задумывается, при этом мягко поглаживает своими кукольными пальцами с оторванными заусенцами его запястье. шиму бы растаять, да только внутренне он воет и снова хочет погрузиться в себя. бин кладёт голову на плечо, устраиваясь поудобнее, и погружение откладывается на потом. на неопределённый срок. — ты собираешься вернуться в китай? — что? у рики бровь точно собирается отлететь в другую страну, настолько высоко он её поднял. — что слышал. — с чего бы мне возвращаться в китай? кюбин елозит, пытаясь справиться с нервозностью; шэнь, честно, не понимает, почему в его голосе – взволнованные ноты вперемешку с настороженностью. — ну, я подумал, что, — сглатывает, — ты не отвечаешь на вопросы про университет, про дальнейшие планы, а мы начали переживать, что ты боишься нам сказать о чём-то. это глупо? — кюбин, это глупо. — прости. — нет, это ты прости. он ведь не может ему сказать, что подал документы в тот же университет, потому что не уверен даже, что его примут. — за что? это ким – умный, обаятельный, дружелюбный, с хорошими оценками, баллами, сертификатами; весь такой талантливый, одарённый, очаровательный, с хорошей аурой. а что у рики? у рики ничего нет, кроме бессмысленного багажа самокопания, самотерзания и самоуничижения. так себе гарантия. да и что ему потом делать, если он скажет одно, а на деле получится совершенно другое? придётся взаправду возвращаться в китай? — просто. тебе, наверное, тяжело со мной. бин резко подрывается и почти зло смотрит в чужие глаза. — что ты несёшь? — правду, — только не договаривает, потому что ким кюбин ударяет его по губам. несильно, но ощутимо. — прекрати нести чушь, ри. мне не сложно с тобой. ты самый потрясающий человек, и ты не видишь себя моими глазами. уверяю, если бы это случилось, вероятно, ты бы сам в себя влюбился. — а ты? — что я? шэнь вовремя затыкается, потому что до наступления катастрофы оставались считанные секунды. но душу жжёт так, словно на открытую рану вылили ведро лимонного сока. отвратительно. больно. — ничего. ким смотрит орлиным взором, прищуривая глаза, но ничего не говорит (как обычно). лишь кормит погрустневшего (разочаровавшегося) рики спелой клубникой, мягко поглаживает, как мартовского кота, за ухом и не перестаёт лучезарно улыбаться. только дыра в груди не затягивается. не зашивается. и заплатка не накладывается.

———

на небосводе загорается множество блестящих с виду белых звёздочек-бусинок, по сухому расплавленному от жары асфальту катаются мелкие камешки, которые шэнь кидает в попытке занять чем-то руки. рядом идёт уставший от долгих посиделок кюбин (их дома находятся недалеко друг от друга, так что непонятно, кто тут кого провожает). ким еле переставляет ногами, решая полностью завалиться всем телом на шима. — донесёшь меня? донесу. — ещё чего. — ну, рики, я так устал, — хнычет, топая ножкой. — осталось совсем немножко, потерпи маленько. — нет, я хочу, чтобы ты меня донёс. — а не много хочешь? кюбин сзади обнимает его со спины, крепко обвивая тонкую шимовскую талию. укладывает свою щеку на спину, прикрывая глаза, и вдыхает свежий ночной воздух, в котором – цветущая яблоня, садовые цветы и отдалённо вишнёво-клубничный парфюм шэня. рики хочется только умереть. он позволяет себе накрыть чужие руки своими. наверное, стоит обвести этот день, как один из лучших. лучше будет только день поступления (если будет). — рики. — м? ким кюбин в прошлой жизни был императором, не меньше, иначе рики не знает, откуда в нём столько уверенности в своих действиях, словах, выражениях. тот резко разворачивает его к себе лицом за талию, как когда-то в далёкие времена, и смотрит практически не моргая, моментами опускаясь взглядом ниже. — я тоже. — о чём ты? — я бы тоже в тебя влюбился, — пальцем нежно по щеке, — если не уже. на этом полномочия шима заканчиваются. он всё. сердце его всё. он целиком и полностью потерян для этого мира. — ты, — ищет на лице ложь, шутку, что угодно, но видит лишь до ужаса глупые сердечки в зрачках, — невыносимый. кюбин сладко хихикает. а шэню хочется с окрылённым сердцем вознестись на небеса, где его ждёт ангел-хранитель. только вот на земле у него есть свой ангел-мать его-хранитель. — кюбин. — м? всё та же приторно-карамельная улыбка до ушей, всё тот же сахарный взгляд, всё те же горячие руки на талии-щеке-талии-щеке. — я тоже. поцелуй получается внезапным, но таким же паточно-сладостным, как и всё остальное в ким кюбине. рики нежно сминает чужие губы, прикусывая изредка зубами, цепляется за плечи, пытаясь устойчиво стоять на ногах, пока кимовы пальцы цепляются по бокам и сминают дорогую белоснежную рубашку. у него в голове – сплошной шум и пищит отлетевшая к чёрту система безопасности; для шэня сейчас существует только нынешняя реальность, в которой ким коротко целует его мягкими губами в последний раз перед тем, как окончательно отстраниться. — так ты вернёшься в китай? — ты дурак? улицу заполняет по-прежнему заливисто-звонкий смех.

———

rikkkki (03:04) я, кстати, поступил

gyubbbbb (03:08) теперь скажешь хоть куда?

rikkkki (03:11) к тебе