Киллер Бонтена

       — Смейся.       Молчание.        — Смейся.       Снова молчание.       Нога в тяжёлой подошве наступает на раскрытую ладонь, полностью перенося на неё вес. Хруст. Дикий вопль. Палец ломается за пальцем. Каждая цельная кость фаланги становится двумя обрубками. Следующие кости пястья и запястья.        — Смейся.       Через крики проскальзывает первый истеричный смешок, затем — едва различимый смех. Постепенно он становится громче. Женщина хохочет. Хохочет леденящем душу смехом будущего мертвеца. Хохочет порванным ртом, на щеках вырезана улыбка от уха до уха. Хохочет. Хохочет. Хохочет.       Спустя время женщина едва дышит.       Она лежит, вновь связанная по сломанным рукам и ногам на жестком полу, и невидяще смотрит на одинокую блеклую лампу, освещающую её последний, до жути мучительный путь. Лампа пару раз мигает. Из-за срезанных век моргнуть не получается. Жалобный хрип срывается с окровавленных лепёшек, некогда бывших аккуратными губами. Ошмётки срезанной кожи валяются перед ногами Санзу.        — Какая жалость, — Санзу загораживает свет. Женщина медленно водит зрачком одного уцелевшего глаза. Во второй до рукояти воткнули скальпель. — Ты могла просто мне всё рассказать и умереть менее изнуряющей смертью. Ты ведь так надеялась покончить с собой, раскусив ампулу с ядом. Увы и ах. Твоя гордыня тебя и сгубила.       Санзу обнажает кровавую улыбку и проворачивает нож в глазнице. Раздается звук мерзкого хлюпанья. Обнажённое тело, с которого живьем содрали кожу, слабо задёргалось из последних сил. Больно. Адски больно. Вместо громких криков послышались хрипение и всхлипы. Голосовые связки почти не смыкаются. Как она ещё не потеряла сознание? Разве способен человек выжить, испытывая такую сильную боль?        — Ц-ц-ц, — Харучиё опечалено смотрит на женщину. — Без языка твои крики слушать неинтересно.       Изумрудный взгляд безразлично осматривает содранный с головы скальп. Лужи крови залили пол, в них завалялись выдранные зубы и ногти. В углу, если присмотреться, можно было увидеть оторванную ушную раковину и ржавые плоскогубцы.        — Знаешь, нет. Даже если бы ты выдала всё сразу, я бы всё равно убил тебя также медленно. Специально. Чтобы ты мучилась. И проклинала тот день, ту секунду, когда решила посмотреть в сторону Майки. Когда решила, что достойна идти против Короля, — шепчет Санзу, с нездоровым восхищением наблюдая за бьющимися на лице жилками. Без кожи на них смотреть интереснее.       Женщина была ещё живая, в сознании. Теплая. Может, вырезать её сердце и скормить бездомным псам? Или завернуть в подарочную упаковку и вынести на всеобщее обозрение? Хотя нет. Король не любил такие представления. Нужно что-то иное… Можно, например, уцелевшее глазное яблоко.        — Санзу, — слышится в стороне голос. Санзу на лету ловит чужой бумажник, не оборачиваясь.       Харучиё закуривает и стряхивает горячий пепел на свежие раны лежащей жертвы. Окровавленные руки достают из бумажника пару купюр. Деньги его никак не привлекли. Санзу с деланным безразличием бросает их в сторону. Те моментально размокают в крови.        — А вот это уже интересно, — Харучиё оставляет сигарету зажатой меж зубов и вертит в руках фотографию. На ней изображено два улыбающихся ребёнка. — Твои? — шрамы на кончиках губ натягиваются. — Счастливые. Хотелось бы мне посмотреть на их рожи на твоих похоронах, — мужчина прожигает сигаретой одно из лиц. — Шучу. Мне плевать на твоих уродов.       Санзу чиркает зажигалкой, и пламя охватывает краешек фотографии, постепенно доползая до лиц детей. Пока фотография ещё горит, Санзу скручивает её в трубочку и заталкивает в рот женщины. Поглубже, чтобы она не смогла выплюнуть. После встаёт с места, выдыхает ей в лицо едкий дым, напоследок пинает в бок и отходит к Хайтани.        — Убить.       Выстрел. Тело больше не хрипит и не дёргается. Запахло жареной плотью: трупу выжгли метку Бонтена раскалённым клеймом.        — Жестоко, Санзу, — Ран, наблюдавший за пытками со стороны, расплывается в улыбке. Его слова — комплимент, никак не осуждение или упрёк.       В их работе нет места морали.        — Завались, — Санзу делает грубую затяжку и поворачивается к одному из подчинённых. — Итог?       Подчинённый реагирует мгновенно.        — Эта женщина — супруга того самого мужчины, которого госпожа Кондо обезвредила на её первом задании. Её зовут Нэдзуми. У неё не было никакого плана. Она хотела отмстить за смерть мужа и действовала по ситуации. Можно сказать, ей просто повезло. Сработал эффект неожиданности. Единственное, что она подготовила заранее — заплатила немаленькую сумму ведущему, чтобы попасть на мероприятие и по сигналу был открыт огонь с разных сторон. Господин Коконой не включил её в список подозреваемых, потому что она не должна была появиться на вечере.        — Хочу увидеть, как Коко будет биться в истерике, когда узнает, что он оплошал, — Ран не может сдержать смешка.        — Она мелькала на камерах, но в главном зале ни разу не появилась. Предпочла гулять по коридорам, чтобы не привлекать внимания. Как только вошла — сразу же открыла огонь и собрала вокруг себя единомышленников. Их имён и личностей она не знала. Просто в какой-то момент ощутила себя лидером и повела за собой народ, желающий сместить Короля. Как выяснилось, её муж состоял в кругах, где готовилось крупное покушение на Бонтен. Без него система рухнула, все планы разрушились. Полчаса назад их накрыла группировка Арахабаки, они прислали человека с докладом. На этом всё, — человек поклонился и удалился.        — Слишком много в последнее время у людей веры в себя, — Риндо разминает затёкшую шею рукой. Стоять несколько часов без дела, пока Санзу развлекается, очень утомительно. — На что они вообще надеялись?       Вопрос риторический. Ответа не требует.        — Слабоумие и отвага, — произносит нараспев Ран.        — Смех да и только, — отвечает Риндо.       Здоровые мужчины выносят мертвое тело. Скорее всего его расчленят и по кусочкам отправят тем, кто замышляет ещё что-то против Бонтена. Этакое предупреждение. После них в помещение заходят несколько человек со швабрами и вёдрами, чтобы оттереть кровь с пола и стен, убрать отрезанную кожу и навести порядок.        — А ты, Санзу, с каждым разом становишься всё более чокнутым, — Ран смотрит на Харучиё улыбающимися глазами. — Ебанутый.       На этот раз это не комплимент, а оскорбление. Санзу не мешкает. Вскидывает руку с пистолетом и стреляет, не глядя. Пуля просвистела в миллиметре от лица Рана. Тот и бровью не повёл.        — Следи за языком, Хайтани. В следующий раз я не промахнуть.       Санзу прячет оружие в кобуру. Поднимает взгляд и видит перед своим лбом дуло. Риндо направил на него свой пистолет.        — Следующего раза не будет, иначе отправишься вслед за этой сукой, — предупреждает Риндо, крепко держа оружие. Его тело загораживает Рана. Тот с холодным весельем смотрит на брата. Если Риндо выстрелит, мозги Санзу разлетятся во все стороны.       Санзу сплёвывает на начищенные ботинки младшего Хайтани, без слов тушит о его пистолет сигарету, разворачивается и уходит.

***

      Темнота. Такая густая и непроглядная. Она не расступается, становится лишь плотнее, словно скоро обретёт очертания и материализуется в нечто большее, нежели обычный чёрный сгусток.       Мива моргает. Смотрит безвольно, равнодушно, не пытаясь увидеть вдалеке чего-то конкретного. Возможно ли было вообще хоть что-то увидеть здесь? Где она находится? Это какая-то комната без света? В таком случае, почему Мива не ощущает под ногами пола? Почему не может пошевелиться? Почему она вообще ничего не ощущает? Ни рук, ни ног, ни своего тела? Ничего. Её словно парализовало до самых кончиков пальцев. Кондо может лишь моргать, не представляя, как глупо выглядит со стороны.       Сколько она здесь проторчала? Как долго существует в этом бескрайнем ничего, до верха заполненного нематериальным чёрным дымом с полным отсутствием ощущения времени? Одна ли она здесь? Или тьма прячет в своих глубинах кого-то ещё?       Одна ли…       Внутри становится неприятно, липко, холодно. Одиноко.       Кто-нибудь. Хоть кто-нибудь…       Мива снова моргает. Чувства наваливаются на Кондо одно за другим.       Злость. Она стучит по вискам. Раздражение. Оно течёт по венам вместо с кровью. Непонимание. Оно порождает бесполезное любопытство. Отчаяние. Оно тянет ко дну.       Неужели это и есть загробная жизнь? То, что ждёт всех после смерти? Её персональный ад? Или рай? Где она, чёрт возьми? Что происходит в этом непонятном, странном и абсолютно тёмном месте?        — Мива.       Мива резко дёргает головой и разворачивается.       Застывает в секундном ступоре.       Разворачивается?       Мгновение назад она могла лишь беспомощно шевелить веками и видеть перед собой сплошную темень. А сейчас она разворачивается, используя для этого мышцы своего тела. Мива в недоумении смотрит вниз и видит перед собой бледные руки с ярко выраженными сосудами. Прикладывает некоторые усилия и шевелит пальцами. Внизу, под ногами, всё ещё нет пола, но тем не менее Мива стоит уверенно и чувствует невидимую опору под стопами.        — Мива.       Кондо снова оглядывается вокруг. Волосы струятся по спине, касаясь светлой кожи. Голос звучит отдалённо, но при этом везде. Мива не понимает, куда именно ей нужно посмотреть, чтобы увидеть его обладателя. Она не понимает, кому именно он принадлежит.       Может, ей стоит начать защищаться? Встать в оборонительную стойку и в случае нападения готовиться отражать удар?       Мива качает головой и делает шаг вперёд. Тьма начинает перед ней расступаться. От яркого света, скрывающегося за чёрными тяжелыми шторами, Мива зажмуривает глаза. Неприятно. Но всё же свет всегда лучше, чем мгла.        — Мива.       Голос становится ближе и больше не звучит эхом. Он кажется знакомым. До дрожи в пальцах знакомым. Что-то больно шевельнулось внутри Мивы. Кондо делает ещё шаг и смотрит по сторонам. Без страха, без испуга. Она ищет. Мива как будто находится в толпе людей на самой оживлённой улице Токио, и теперь среди тысячи лиц ей нужно найти одно единственное. То самое.        — Я здесь, Мива.       Голос раздаётся совсем близко. Складывается впечатление, что обладатель стоит за её спиной в считанных сантиметрах. Мива неторопливо, как в замедленной съёмке, оборачивается. И едва не падает на колени, чудом оставаясь на ногах.       Слёзы.       Слёзы стремительно текут из глаз. Друг за другом. Они падают в никуда. Они замыливают ясность взора. Они заставляют ныть старую рану, которая, казалось, уже давно зажила и более не должна беспокоить. Но такие раны не заживают. Ты остаёшься с ними до самого конца. Время лишь притупляет боль, что никогда не исчезнет.       Когда Мива плакала в последний раз?       Теплая ладонь ложится на её лицо. Пальцы ласково вытирают с щёк обжигающие слёзы. Так много слёз…       Мива смотрит вперёд, не смея отвести взгляда, не смея моргать, не смея дёргаться. Одно лишнее движение, и мираж перед ней рассеется, тьма снова заволочет всё вокруг и заберёт с собой. Влажные ресницы мелко дрожат.        — Не нужно плакать, моя Королева.       В горле пересохло. Кожа горит от прикосновений таких родных рук. Наводнение проходит. Плечи Мивы сотрясаются в беззвучном плаче. Ещё секунда, и она не сможет дышать.       Могла ли она вообще дышать до этого?        — Изана…        — Это я, Мива.       Мива в один миг теряет равновесие, теряет только-только появившуюся под ногами опору и падает. Падает вниз, вслед за своими слезами. Она падает так, как будто её толкнули с края обрыва, и теперь ей суждено разбиться. Падает в самую бездну, в самую пучину, в самую тьму.       Сильные руки обхватывают ослабшее тело Мивы, спасая от смертельного столкновения за секунду. Ласковые ладони гладят длинные волосы, пока Изана медленно опускается с Мивой в своих объятиях. С Мивой, которая рыдает в его плечо, которая может лишь беспомощно комкать его одежду на спине и трястись сильнее, чем в минусовые морозы.       С Мивой, которая когда-то была для него всем.       Изана нежно улыбается, прижимается щекой к её макушке, покрепче обхватив Миву, и тихо напевает под нос мотив детской колыбельной, закрыв фиолетово-фиалковые глаза.

«Слышишь, с моря доносится рёв?

Это волны ведут разговор.

Про морские суда, что уже никогда

Не вернутся в родимый простор.»

      Мива плачет сначала тихо, а затем в ней что-то взрывается, и слёзы начинают лить непрекращающимся градом, настоящим ливнем, стремящимся затопить всё вокруг. Глотку рвёт беззвучный крик, всхлипы заглушают стоны боли и не дают возможности втянуть воздух поглубже. Грудь лихорадочно вздымается и опускается, идя трещинами, как фундамент обрушающегося здания. Стёкла и зеркала в нём разбиваются от сотрясаний вдребезги. Осколки царапают. Рёбра больно скребут изнутри, грозясь разорвать Миву и её сердце на части.       Она не плакала. Не плакала, когда видела неподвижно лежащего Изану в луже крови. Не плакала, когда последняя надежда на то, что он всё-таки смог выжить, распалась. Разбилась, растворилась, растопталась. Не плакала, когда хоронили его прах. Не плакала, когда приходила к его могиле тёмной ночью и вплотную прислонялась спиной к мраморной плитке. Не плакала через день, через неделю, через год, через десять лет.       И сейчас все чувства, которые она похоронила вместе с Изаной в своём прошлом, всплыли наружу с утроенной силой, накрывая Миву тяжёлой лавиной, пробивая её крепкую оборону и точечно расстреливая тело, попадая в самые чувствительные, в самые правильные места, заставляя испытывать боль потери и скорби всё сильнее и сильнее. Всё невысказанное, всё запертое давит на Миву, душит её и пытается утопить. И она не сопротивляется, позволяя страданиям утягивать себя далеко вниз.       Внизвнизвниз…       Далекодалекодалеко…       Среди бушующего шторма и разразившегося молниями неба лишь мягкие руки Изаны удерживали Миву на плаву. Удерживали до тех пор, пока водная гладь не стала ровной, а небосвод не залился ярким светом выступившего из-за грозовых туч солнца.       Мива, наконец, делает первый вдох полной грудью. С болью и чувством. С освобождением и лёгкостью. И поднимает заплаканные глаза на Изану.       Курокава продолжает улыбаться. Он смахивает с её глаз чёлку и мягко целует в лоб.       Они молчат. Тишина вокруг не мучает. Она становится для них спасением и единением, она позволяет им обоим впитать эфемерное присутствие друг друга, она даёт им время, которого у них не было в тот момент, когда Изана навсегда перестал дышать.       Мива кладёт руки на грудь Изаны и отстраняется от него лишь для того, чтобы получше разглядеть смуглое лицо и взглянуть в добрые фиалковые глаза. Его ладони продолжают лежать на женской спине, пальцы медленно перебирают отросшие пряди. Когда Изана был жив, волосы Мивы были подстрижены до плеч.       Изана совсем не изменился. Перед ней всё тот же восемнадцатилетний мальчишка. Оболочка осталась та же: цвет кожи, причёска, серьги, молодость. Но душа… Мива чувствует, что Курокава стал другим, что даже после смерти время изменило его, сделало старше и помогло переосмыслить многое. Поэтому на лице Изаны вместо безумия и жажды мести были спокойствие и умиротворение. Поэтому его прикосновения были мягкими и нежными, а не грубыми и злыми. Он изменился. Он повзрослел.        — Почему ты здесь? — тихо шепчет Мива охрипшим голосом.        — Ты сама меня позвала.        — Я не…       Кондо хотела возразить, но вовремя осеклась. В голове мелькает её недавняя мысль. Её зов, на который откликнулись. «Хоть кто-нибудь». Вот оно как.       Изана продолжает терпеливо ждать.       Проходит вечность, прежде чем Мива заговорит первая:        — Ты идиот, Курокава.        — Я знаю.        — Ты просто конченый уёбок.        — Я знаю.        — Ты эгоист до мозга костей.        — Я знаю.        — Ты оставил нас.        — Оставил.        — Ты не послушал меня.        — Не послушал.        — Ты ушёл.        — Ушёл.        — Изана…        — Да?        — Я люблю тебя.        — И я люблю тебя, моя Королева.       Голос Изаны тихий и бархатный. Мива прижимается к нему, крепче сжимает в своих руках и понимает, что хочет остаться здесь, вместе с ним, навсегда. Хочет ощущать тепло его тела, чувствовать мягкость его ладоней, слышать его неторопливое дыхание и стук его сердца. Тук-тук-тук. И верить, что он жив. Изана печально смотрит на подругу. Словно прочитав её мысли, он сжимает губы в тонкую линию и с сожалением машет головой.        — Почему, Изана? Почему я не могу остаться? — с отчаянием спрашивает Мива, сжав пальцами ткань его белоснежной рубашки.       Почему мы снова должны расстаться, Изана?       Тыльной стороной ладони Курокава ведёт рукой по шрамам Мивы, каждым сантиметром кожи чувствуя уродливые рубцы. Мягкие подушки очерчивают их края. В касаниях Изаны отчётливо сквозит вина. За то, что не смог защитить. За то, что не смог предотвратить. За то, что Мива пошла не той дорогой, а его не было рядом, чтобы вразумить.        — Твоё время ещё не пришло, Мива.        — Я мертва.       Она смутно, но помнит свои последние секунды перед тем, как её глаза закроются и она отправится во тьму.        — Нет, не мертва.        — Тогда почему я здесь?        — Потому что ты слаба, Мива. Это грань жизни и смерти. Но ты всё ещё жива. И как бы сильно сейчас твоя душа не хотела остаться здесь, твоё тело продолжает бороться за жизнь.        — Мне нечего делать на Земле.        — Правда?       В вопросе есть почти неразличимая ирония. Девушка замолкает. Лицо с грубыми чертами появляется перед глазами быстрее, чем Мива успевает сообразить. Алый глаз смотрит насквозь.       Какучё.       Она ведь… Она ведь только недавно его нашла. Они не успели наговориться как следует, не успели полноценно воссоединиться и снова стать семьёй. Хитто не успел ощутить и понять, что Мива рядом с ним и он теперь не один. А сейчас Мива ушла. Ушла так же, как ушёл когда-то Изана, оставив после себя лишь крупицы драгоценных воспоминаний и ощущение потери чего-то важного и неотъемлемого.       Слёзы снова застывают на глазах. Мива быстро моргает, избавляясь от них.        — Ты не должна оставлять его, Мива, — Курокава гладит женскую щёку. — Он нуждается в тебе. Нуждается в твоей заботы. Ты нужна ему.       Это правда. Мива кивает, кладя свою руку поверх мужской. Каким бы взрослым сейчас не был Хитто, он всё ещё её маленький и нежный Какучё.        — Нужна, — выдыхает Кондо.        — И Майки ты тоже нужна.       Мива смотрит на Изану нечитаемым взглядом. Причём здесь Манджиро?        — Он умирает. Совсем скоро от моего брата не остается ничего. Импульс выжжет его изнутри, — продолжает Изана после недолгого молчания. Обдумывал, что сказать и как лучше это сделать.       Кондо недовольно выгибает бровь. Опять этот импульс.        — И что я должна сделать?        — Помоги ему.        — Как?        — Не дай ему окончательно погрязнуть, — взгляд Курокавы меняется, в нём что-то ломается. — Много лет назад я совершил непоправимую ошибку. Я пошёл за неправильным человеком и поплатился за это решение своей жизнью. Я не могу ничего сделать для Майки, находясь здесь. Не могу ему помочь, не могу оградить его, не могу спасти его. Я мёртв. И прошу сделать это тебя. Спаси Майки, Мива. Прошу тебя.       Изана крепко сжимает руки Мивы в своих ладонях и смотрит с надеждой, с обречённой надеждой. Так смотрят люди, наперёд знающие судьбу и не имеющие возможности повлиять на её ход. Мива кивает.        — Я попытаюсь.       Она не может ничего пообещать. В голове нет ни одной мысли, что и как она может сделать для Манджиро. Курокава не возражает. Такого ответа ему достаточно.        — Как ты… здесь? — спустя время задаёт вопрос Мива, интересующий её несколько больше, чем Сано.        — Я в порядке.        — Ты здесь один?        — Нет, — на лице Изаны вновь появляется улыбка. — Со мной Эмма и Шиничиро.       Эмма и Шиничиро.       Кондо сглатывает тяжелый ком, внезапно утяжеляющий движения лёгких и межреберных мышц. Потребовалось меньше минуты, чтобы вернуть дыхание в норму. Изана не торопил.        — Как они?       — Хорошо, — отвечает Курокава. — Мы о многом поговорили. И знаешь… Я был просто отвратителен, Мива. Ужасный старший брат. Ужасный младший брат. Ужасный друг.       Мива хочет возразить, но понимает, что это бессмысленно. Выводы Изаны не беспочвенны. У него было много времени на раздумья насчёт своего поведения и образа жизни властного социопата.        — Ты счастлив, Изана?       Могло ли быть счастье после смерти?        — Да.       Могло.        — Это хорошо. Я рада.       Уютное молчание вновь повисает между ними. Мива смотрит на Изану, он смотрит на неё. Когда Мива держала в руках старые, выцветшие со временем снимки с изображением Изаны, в голове девушки было миллион мыслей. Сейчас их нет. Лишь спокойствие.        — Прости меня, Мива. Прости, что оставил, что обманул, что солгал, что ушёл так рано.       В голосе Курокавы — скорбь и печаль.        — Я не держу на тебя зла.        — Я скучаю по вам. Сильно.       Скучаю по жизни с вами.        — И мы по тебе скучаем.        — Скажи Какучё, что я рядом. Я всегда рядом. Я не оставлю ни его, ни тебя. Никогда.        — Я скажу.        — Обещаешь?        — Обещаю.       Внезапно мир вокруг сотряс удар. Жёсткий толчок заставил всё пошатнуться. Свет вокруг начинает блекнуть, в нос ударяет неприятный запах лекарств. Среди них отдалённо слышатся фиалки. Мива беспокойно поднимает голову. Изана выглядит спокойным.        — Я рад, что у нас выдалась возможность повидаться. Жаль только, что тебе пришлось пострадать.        — Ты прощаешься со мной? — догадывается Кондо и крепче сжимает руку Изаны, чувствуя, как его тело становится невесомым, как его хватка теряет силу.       Слишком быстро. Она не успела до конца почувствовать Изану, насладиться жизнью в его давно закрытых глазах и разглядеть в зрачках напротив своё отражение. Несмотря на сожаление и упущение, Мива не расстроена.        — До поры до времени, — кивает Курокава. — Я люблю тебя.        — И я люблю тебя.        — Береги себя.        — Постараюсь.        — Я всегда рядом.        — Я помню.       Изана склоняет голову. Мива целует его в щеку. Они крепко обнимаются. Сердца бьются в унисон. Он прислоняется своим лбом к её лбу и гладит острые скулы.       Пульс Мивы резко подскакивает. Тело начинает ныть от боли. Язык жжёт от медикаментозных препаратов. Раздражающий писк бьёт по ушам.       Пик-пик-пик.       Врача! Скорее! Позовите врача!        — До встречи на другой стороне, моя Королева.        — До встречи, Изана.

***

      Исао обводит тяжёлым взглядом всех присутствующих на собрании, главная цель которого заключалась в решении, как дальше будет продолжаться сотрудничество Бонтена и Арахабаки. Ситуация, произошедшая на мероприятии, была как палка, вставленная в колёса, и теперь, чтобы они снова закрутились, палку необходимо изъять как можно быстрее.       Тишину никто не осмеливается нарушать. Абэ сидит с ровной спиной, уперевшись подбородком в замок рук. Он молчит, но это молчание куда хуже громких слов и резких высказываний. Сейчас вид главы Арахабаки значительно отличается от того весёлого человека, которого все привыкли перед собой видеть. В его глазах нет былой смешинки. Кресло рядом с ним демонстративно пустует. Члены его группировки, стоящие позади, низко склонили головы и старались не смотреть на своего руководителя даже тогда, когда он к ним обращался.        — Значит, Верхушки Бонтена настолько никчёмны, что не смогли должным образом защитить своего Главу? — начинает Исао, не глядя ни на кого конкретного. Коконоя его слова никак не задевают, его лицо остаётся невозмутимым. — Убожество.        — Иногда случаются непредвиденные обстоятельства, — отвечает Хаджиме будничным тоном, словно ничего такого не случилось, словно сделка сейчас не рушится крахом на глазах у всех.        — Да ну? — Исао в упор смотрит на Коконоя.        — Да, — кивает Коконой.        — Я слушаю, — наконец, выдаёт Исао и откидывается на спинку своего кресла. Он небрежно машет рукой, показывая, что готов к переговорам. Атмосфера в кабинете всё равно остаётся мрачной и тяжёлой.       Всё главное здание Арахабаки стало на несколько оттенков темнее. Внутри царило напряжение. Негодование Исао значительно повлияло на всю обстановку. Гнев Главы был страшен. Его правую руку едва не лишили жизни. Его человека, в которого он вложил свою душу, которого он вытащил с самых низов, которому он доверяет свою жизнь, чуть не отправили на тот свет. Прошло уже две недели, а Мива так и не пришла в сознание после операции. Её состояние оставалось стабильным, за её здоровьем следили лучшие врачи. Прогнозы были утешительными, но все предпочитали оставаться реалистами. Мива могла не очнуться. А если и очнуться, то остаться инвалидом.       Коконой понимал, почему Исао так остро отреагировал. Мива была второй в иерархии в Арахабаки. Потерять такого ценного человека — это лишиться опоры и в момент стать слабее. Наверное, также бы себя вёл Майки, если бы Санзу оказался в подобной ситуации. Верный, преданный, хитрый, воспитанный в жестоких условиях суровой реальности, всегда держащий оружие наготове, способный пойти по головам и убить без лишних раздумий — второго такого сотрудника на белом свете не сыщешь. Таким был Санзу. Такой, судя по всему, была и Мива.        — Бонтен приносит свои извинения. Госпожа Кондо — доверенный сотрудник Арахабаки и Ваша правая рука, — пострадала. Однако. Она выполняла поставленную перед ней задачу. Весь вечер ей на пару с Санзу нужно было оберегать Майки и, в случае чего, предоставить ему защиту. Когда начался конфликт, Мива показала себя как прекрасного, хорошо обученного и профессионального бойца. Бонтен благодарен Вам, что Вы передали под наше руководство такого солдата как Мива. Мива оказалась в нужный момент в нужном месте и защитила нашего Главу, — начинает Коко.        — И? Медаль ей теперь выдадите за её храбрость и долбоебизм? — всё вышесказанное Исао уже слышал. Он и сам знает, что его Мива — далеко не слабая и нежная девчушка.        — Только если Вы этого пожелаете, — соглашается Коконой. — Мы закончим испытательный срок, как только госпожа Кондо придёт в себя. Её поступка достаточно, чтобы доказать искренность Ваших намерений. Бонтен доверяет Вам, теперь мы — полноправные союзники.       Исао внимательно слушает, сдерживая себя от того, чтобы не разорвать союз к чертям собачьим. Но он упорно молчит, давая Коконою возможность лить воду. Исао знает, эта своеобразная дружба между Бонтеном и Арахабаки очень выгодна, и Мива была бы недовольна, если бы Исао сейчас поступил так глупо и выставил бы Хаджиме с его «Госпожа Кондо» за дверь. Особенно после того, как Мива чуть не померла.        — О, мой сотрудник чуть не погиб. Обычных извинений здесь мало, не находите?        — Какие у Вас условия?        — Денежная компенсация, расширение территории нашего влияния, процент от ваших акций и продление службы Мочидзуки в Арахабаки, — отвечает Исао и добавляет ещё несколько пунктов сверху. — Нам тоже нужно убедиться в честности вашей организации и Майки.       Майки, который не соизволил явиться. Мелкое ссыкло, прячущееся за юбками Верхушек.        — Хорошо, — кивает Хаджиме. Подсчитать, какие последствия будут у Бонтена, не заняло и пяти секунд.       Коконой хочет ещё что-то сказать, но его обрывает звонок телефона. Не принято носить на собрания мобильные, но Абэ плевать хотел на многие правила. В своей организации законом является он. Исао смотрит на экран. Звонок поступал от контакта «Госпожа Абэ». Исао берёт трубку.        — Милый. Мива очнулась.

***

      Майки смотрит вперёд призрачно-пустыми глазами, не видя перед собой ничего. Он не вслушивается в звуки, моргает через раз и пребывает в прострации. Пальцы бьют по сигарете, пепел падает мимо пепельницы на дорогой стол, задевая разбросанные по нему рабочие документы.       Мива Кондо.       Майки не хотелось признаваться самому себе, но смерть этой особы могла поставить Бонтен в невыгодное положение. В какой-то степени им всем повезло, что она пришла в себя и смягчила гнев Исао. Тот всё ещё не настроен дружелюбно и говорит о продолжении союза с Бонтеном сквозь зубы.       Не докуренная сигарета падает на ковёр. Рука тяжелеет, наливаясь свинцом. Майки прикрывает глаза, чувствуя, как комната заполнилась запахом пороха. Она должна пахнуть сигаретным дымом, а не порохом, да ещё и в придачу с кровью. Мерзость.       Воспоминания сами несут Майки в недавние события. Вечер, шум, перестрелка, громкое «Манджиро», от которого у Сано подкосились ноги, и выстрел. Пуля могла пройти прямо сквозь него, раздробить его кишки к херам и залить вечернюю рубашку чёрной кровью. Густой, как смола.       Этого не случилось.       Удар на себя приняла подопечная Арахабаки. Встала несокрушимой стеной между пулей и Майки и не позволила ему умереть. Майки хорошо помнит, как Мива лежала на холодном полу и умирала. Если зажмуриться, картинка станет ярче и чётче. Взгляд Мивы на этом кровавом полотне чересчур сильно сияет золотом.       Она не удивила Майки своим поступком. Не поразила, не сразила. Она лишь заставила задуматься о том, что Бонтен немного ошибся насчёт Исао и его подружки. И, возможно, ей можно начать доверять на грамм больше, чем до её жертвоприношения, продолжая держать на мушке и следить.       Коко идею не оценит. Иногда на мнение Хаджиме Майки поебать.       Выпитая около часа назад бутылка коньяка начинает действовать быстро и незаметно. От алкоголя становится холодно, веки тяжелеют, тело обмякает на кожаном диване. Майки слабо дёргается, — засыпать нельзя, — но уже слишком поздно отгонять сон.       Интерьер вокруг меняется с колоссальной скоростью. Стены кабинета расплываются и приобретают очертания высоких деревьев. Ноги стоят на середине дикой тропы, заросшей сорняками и травой. Обломанные палки хрустят под ступнями. Влажность в воздухе повышается, словно недавно по этому месту прошелся дождь. В кабинете было сухо.       Лес стоит в глухой тишине и мрачно смотрит на Манджиро. Кроны наверху перекрывают слабый вечерний свет, который быстро блекнет и сереет из-за туч. Темнеет. Диапазон зрения уменьшается, делая Майки уязвимым в объятиях лесной глуши. Страх и тревога бусинками пота бегут между острых лопаток Майки. Сано глотает вязкую слюну. Знакомая обстановка пугает до дрожи в пальцах. Мужчина делает судорожный вдох, ощущая, как конечности немеют от страха. Майки на автомате щупает свое тело дрожащими руками в поисках пистолета, ножа. Да чего угодно. Даже сраной зажигалки. Пусто.       Пусто.       Глаза расширяются от ужаса. На шею накидывается незатянутая петля, в неё вплетены иглы. Дышать просто невыносимо. Он беззащитен.       Майки делает неуверенный шаг вперёд и оглядывается назад, не зная, хочет ли он увидеть за своей спиной человека или предпочтёт одиночество. Никакой вариант его не устраивал. Он хочет исчезнуть. Провалиться под землю. Что угодно, куда угодно. Лишь бы не быть здесь.       Зловещая тишина и холодный воздух подбивали Майки двигаться дальше. Он повинуется и слабо ступает по тропе, путаясь в диких растениях. Рядом ни души. Ни жучка, ни паучка, ни птицы. Никого. Только Майки. И его страх. Страх загнанного зверя.       Запах разлагающейся плоти ударяет в нос мгновенно. Майки останавливается, как вкопанный, и смотрит вниз, на слякоть под ногами, на разрыхлённую от дождя землю, не желая поднимать глаз. Виднеются толстые, переплетённые между собой корни деревьев. Прямо перед ним словно возвели древесную стену. Стену, которая испачкана в крови и пахнет гнилью.       «Смотри».       Майки не слушает. Обхватывает голову руками, закрывает уши ладонями и трясётся.       «СМОТРИ».       Поднимает глаза, мокрые от слёз, и не может сдержать крика, полного ужаса.       Висящее перед ним тела были страшно изуродованы. Упругие ветви деревьев проходили насквозь, нанизывая плоть, создавая ещё больше рваных ран на измученных мертвецах. Кровь стекала по обнаженной коже. Большая часть плеч и мышц прилегающих бицепсов отсутствовали, конечности у некоторых были варварски оторваны, виднелись голые кости и тонкие сухожилия. Внутренности — вынуты, растасканы падальщиками. На их месте зияла дыра с кровоподтеками. Запёкшаяся кровь чёрным пятном очерчивала уже старые увечья. Куски кожи висели лоскутами. Пустые глазницы смотрели прямо на Майки. Разинутые рты без языков и зубов застыли в беззвучном вопле боли.       Они смотрели на него.       Шиничиро, Эмма, Баджи.       Смотрели. И кричали.       Их тела были втиснуты между двумя мёртвыми стволами. Проходившие под мышками ветки поддерживали их на весу. Распятые члены семьи были расположено таким образом, чтобы Майки непременно разглядел каждую деталь при самом коротком взгляде. И Майки разглядел.       Майки почувствовал в коже головы покалывание. Температура тела стала такой же, как у кончиков промерзших пальцев. Перед глазами все задрожало, потом появились белые круги. Ему показалось, что он падает в обморок. Мышцы лица задергались, особенно вокруг рта. Он был не в состоянии подавить спазмы.       Шаг назад.       Ещё один.       Волосы на затылке встали дыбом, в ушах зазвенело, в груди похолодело.       Чужое присутствие ощущалось всем нутром Сано.       Оно зашло с тыла. Быстро и тихо. Незаметно.       Раздался звук, похожий на храп вола. Майки медленно обернулся.       Оно стояло между елей. Длинное, чёрное, проворное и текучее как вода.       Тень смотрела на него из мглы. Не двигалась. Неподвижная словно камень, длинная как поваленное дерево в лесу. Её нельзя было заметить случайно или боковым зрением. Зловещая фигура, которую даже самый бдительный охотник мог рассмотреть лишь со второго раза. Тёмная. Чёрная. Опасная.       Оглушительный нечеловеческий рёв заставил землю затрястись. Тварь кинулась вперед, снося на своём пути всё. Под её тяжелыми лапами захрустел гравий, забулькала влажная земля.       Манджиро бросился бежать.