Киллер Бонтена

      В темноте алая кровь сверкает так, словно на неё был направлен свет нескольких прожекторов. Взгляд Мивы почти мгновенно помутнел, когда она ощутила под собой твёрдый пол. Из яркого золота он превратился в бурый коричневый грязного оттенка. В нём больше нет той искры с долей безумного азарта. Всё плывёт. Девушка перестала видеть людей вокруг, различать их лица и слышать их голоса; перестала чувствовать боль и жжение в области живота. Куски металла словно растворились в её крови и слились в единое целое, растекаясь тёплой лужей под ней.       С каждой секундой Кондо смиренно приближалась к своей кончине, не силясь больше противостоять воле судьбы. Бесполезно. Она сделала всё, что требовала от неë сложившаяся ситуация — защитила Главу. Пускай и ценой своей жизни. Собственно, разве не в этом и заключалась её миссия? Обидно правда, что всё закончится таким нелепым финалом. Неуловимая Леди Смерть — так её прозвали, — сама подставилась под вражеские пули, забыв о собственной сохранности. Смешно. А в общем-то, это уже неважно. Не сделай она этого, то скорее всего по её душу пришла бы другая, по истине внушающая страх, смерть с косой, имя которой Санзу Харучиë. Мива уже смекнула, что когда дело касалось Майки, Санзу никого не щадил. Если Сано подставлялся под удар, то его бешеный пёс, не имеющий тормозов при выполнении заданий, становился в стократ серьёзней, кровожадней и, что самое главное, безумней. Глава — Король. Он тот, чьи приказы должны выполняться беспрекословно; тот, чья безопасность стоит превыше всего. Если какая-то мелкая сошка только допустит мысль о том, что она ценнее Короля, то её ждёт расправа, жестокость которой страшно представить. Мива успешно избежала участи.       Кондо пару раз моргает.       СанзуСанзуСанзуСанзу…       Какучё смотрит на лежащую Миву в практически бессознательном и беззащитном состоянии. Сейчас она не кажется ему бесстрашным солдатом, без зазрения совести карающего всех неугодных. Нет. Сейчас перед ним угасает жизнь его подруги, что всегда была опорой, помогала дельным словом и была семьёй.       Внутри Какучë борются два самых сильных противника — разум и чувства. Голова требует оставаться на месте и дальше стрелять во врагов, особенно когда их осталось совсем мало. Но сердце, так бешено бьющееся в груди, оглушительно кричало из отворившейся клетки, требуя немедленно броситься к подруге и хоть как-то ей помочь. Хитто не хочет терять второго и последнего родного человека в этом мире. Не теперь, когда он только нашёл его спустя много лет.       Какучё пошатывается. Губы подрагивают. Сердце побеждает.       Хитто срывается с места и пролетает стрелой мимо замершего Майки, нарушая негласный приказ стоять на своих местах и до последнего держать оборону. Сейчас его не волнует, что за своеволие последует жестокое наказание. Какучё не смог совладать со своими чувствами, и он обязательно заплатит за это полную цену, но позже. В эту минуту больше всего на свете его волновала Мива. При виде её бледного лица его душа сжалась от боли и неистово забилась внутри. Дыхание перехватило слишком резко.       Какучё останавливается. Обувь испачкана в чужой крови. Мива с ужасной тяжестью делает глубокий вдох и не может насытиться воздухом.       Перед смертью не надышишься.       Мужчина беспомощен. Его друг умирает на его глазах, а он вновь ничего не может сделать, кроме как смотреть. События вызывают сильнейшее чувство дежавю. Это всё до боли напоминает прошедшие дни, когда он спас Какучё так же, как это сделала Мива, закрыв собой Майки.        — Мива… Нет… Нет-нет-нет-нет… — тихо тараторя и запинаясь, шепчет Какучё себе под нос, словно проваливаясь в забвение. Сознание никак не хочет принимать происходящее за правду. Ему хотелось верить, что всё это слишком правдоподобный кошмар, ловушка разума, но никак не реальность.       Сердце ныло. Казалось, что ещё чуть-чуть, и от боли его просто разорвёт.       Какучё падает на колени перед Мивой. Его пистолет громко приземляется рядом. Он ему не нужен. Хитто аккуратно тянет Миву на себя, её голова оказывается на его бёдрах. Облако смерти окутало женское тело и будто лишило его всякой массы, сделав полым изнутри. Настолько лёгкой показалась Мива Какучё.       У Хитто получается привлечь внимание умирающей девушки. Он неосознанно хватает за запястье её душу и рывком заставляет вернуться в земную оболочку. На какое-то жалкое мгновение взгляд Кондо проясняется, вновь приобретая золотой отблеск. В зрачках мелькает узнаваемость, и Мива улыбается Какучё кровавой улыбкой.       В голове мужчины всплывают некогда спящие воспоминания далёкой юности. Сумбурные мысли вытесняет образ девочки-подростка, в котором Какучё безошибочно узнаёт Миву из прошлого. Из того прошлого, когда из серьёзных забот у него было лишь поддержание статуса Небесного Короля. Семнадцатилетняя подруга тоже улыбается ему. Тоже по-доброму и ласково, как и всегда. Ветер развивает её короткие волосы.        — Какучё… — хрипит реальная Мива, пытаясь неосознанно вложить в имя Хитто свою нежность и любовь к нему. Слова даются ей тяжело, но ей так хочется напоследок что-то сказать своему милому другу. Она не может позволить себе просто взять и уйти в безмолвии, не оставив после себя ничего памятного. — Я…        — Молчи, — перебивает не начавшуюся речь Хитто. — Тебе нельзя говорить.       Нижняя губа Какучё подрагивает, но он всеми силами пытается справиться с волнением и отчаянием, которые внезапно вспыхнули в нём ярким огнём, заставляя буквально сгорать изнутри от собственной ничтожности. Его руки осторожно гладят испачканные и спутанные светлые волосы, касаясь едва ли не ледяной кожи лица Мивы. Глаза Какучё увлажняются. Мужчине приходится поднять голову наверх, чтобы горячие слёзы не потекли по его щекам и не огорчили Кондо.       Когда он успел стать таким сентиментальным?        — Слышь, сука, — раздаётся где-то сбоку разъярённый мужской голос сквозь какофонию выстрелов и криков. — Помри мне только… Из-под земли тебя достану, сволочь!       Это был Исао. Заметив, что его верная подопечная и одна из немногих приближенных сейчас лежит в собственной крови, вспышка бешенства и ярости обуяла мужчину, стирая его простодушную ухмылку с лица. Впервые за долгие годы Исао не скрывает испытываемые эмоции. Не может, не хочет, не желает их более подавлять. Не в этой ситуации. Ни намёка на былую беззаботность. Гонимый собственными чувствами, он палил по всем без разбора. Пускай он попадёт по людям Бонтена, пускай после этого на него обрушится гнев Майки. Абэ плевать. Он не остановится. Словно это поможет вернуть Миву к жизни, словно это поможет восстановить справедливость, словно… Словно так он сможет отдать последнее данное Миве.       За одну смерть близкого, Исао готов отправить тысячи жизней врагов вслед за ней. Он посвятит этот реквием ей, Миве Кондо.       Мива не слышит слов Главы Арахабаки. В любой другой ситуации она бы посмеялась с его реплики и саркастично ответила что-нибудь остроумное, но сейчас сил не хватало даже на то, чтобы вычленить грубый и такой не свойственный для Абэ голос из потока шума.       Мозг совсем не соображает. Все мысли смешиваются в один несуразный поток. Её грудь с каждым разом вздымается тяжелее и тяжелее. Ей сложно дышать, и она снова теряет ясность своего взора. Всё указывало на то, что одной ногой она уже шагнула в могилу. Какучё, видевший смерть своими глазами больше сотни раз, отказывается это принимать. Он тихо говорит с ней, стараясь удержать её в сознании. Дрожащие руки пытаются в тщетной попытке остановить кровотечение. Мива потеряла слишком много крови.       Кондо кашляет. Из её рта вытекает багровая струйка вязкой жидкости. В воздухе различаются металлические нотки, а сама девушка начинает хрипеть, пытаясь избавиться от инородной жидкости в горле. Запах чужого конца оглушает Хитто. Мужчина едва сдерживает всю свою душевную боль, за считанные секунды начинающую перерастать в гнев.       Какучё хочет взорвать весь мир, хочет заставить страдать всех, кто причастен к смерти его подруги. Он желает спалить эту землю дотла, отдав миллионы жизней взамен одной единственной. Это опьяняет разум Хитто. Одна рука невольно начинают щупать поблизости в поисках пистолета, но резко останавливается. Насколько велико его желание отомстить за Миву, настолько он беспомощен в его реализации. Даже если бы он сумел разрушить планету, сейчас он не может оставить Миву одну на холодном кафеле. Она слишком много для него значит. Совесть не позволит бросить Кондо, всякий раз напоминая ему о том, кем она для него являлась, что она принесла в его жизнь и какую роль в ней занимала. Какучё скорее ляжет замертво рядом с Мивой, нежели позволит себе вернуться в гущу событий. И сейчас всё равно, что его первостепенная задача заключается в защите Майки. Он готов понести любое наказание, лишь бы провести последние минуты жизни Кондо рядом с ней. Он не хочет вновь потерять близкого, как в тот роковой день. Не хочет снова переживать те чувства потери и опустошенности, перерастающие в самобичевание. Не хочет повторения той истории.       Мива медленно умирает на его руках. Какучё молча смотрит, как Смерть с косой наперевес вытягивает из его подруги горящие золотом нити жизни. Смотрит и ненавидит себя внутри. Какучё овладели настолько яростные и скорбные чувства, что он хочет расцарапать себе лицо и разразиться в душераздирающем крике, но вместо этого под тяжестью утраты сильно сутулится, мощной горой нависая над Мивой и защищая её от всех невзгод.       Майки разминает плечи, сбрасывая с себя мимолётное наваждение. Оно совсем некстати, когда почти каждый ещё живой человек в этом зале намеревается тебя убить. Рядом с ним оказывается Ран, который наскоро осматривает Главу на наличие повреждений. На лежащую Миву Хайтани даже не смотрит, словно он никогда не знал этой девушки. Для него она теперь помеха, не имеющая никакой ценности для Бонтена. Поломанная, никому не нужная кукла, требующая утилизации как можно скорее. Почему же Майки ещё не приказал добить её? Ах, точно… Исао.        — Вам нужно покинуть здание. Через чёрный выход будет быстрее всего. Там Вас будут ждать машины, и Вы в безопасности доберётесь до…       Ран не успевает закончить свою речь.        — Завались.       Майки отмахивается от Хайтани, как от назойливой мухи. Тот не смеет сказать слова наперекор, однако, предпочитает оставаться рядом с Главной на случай, если тот всё же решит поступить благоразумно.       Забота со стороны Верхушек Сано сейчас не волнует. Гораздо больше его привлекает запах смерти и скорби, который так сильно источает Мива. Когда в последний раз он слышал этот аромат и ощущал его всеми фибрами своей бес кромешно тёмной, вязкой и грязной души? Пять, десять, двенадцать лет назад? По телу Майки проходит неприятная дрожь. Он не помнит.       Жизнь циклична. Сано своими глазами наблюдает повторение того злополучного дня. День, когда он пожертвовал своей величественной фигурой Короля, защищая от пуль пешку. Эта параллель омрачает и без того раздражённого Майки.       Они слишком похожи.       Какучё видит перед собой Главу. На лице опытного бойца сразу выстилается полотно безмятежности и спокойствия, присущие ему почти всегда. Всем могло показаться, что Мива в мгновение ока перестала иметь для Какучё значение. И только глаза Хитто опровергали ошибочное суждение со стороны, показывая, в каком истошном крике боли и безнадёжности надрывается его душа. Никогда Какучё не позволял чувствам завладеть им. Он всегда оставался хладнокровным и уравновешенным, какие бы события не разворачивались перед ним на поле боя. Взгляд выражал такое сильное равнодушие, что люди порой сомневались, способен ли вообще этот человек со шрамом на хоть какие-то эмоции.       Как оказалось, способен.       Сано переводит свой взгляд на Миву и внезапно для всех видит в отливающих золотом самородках столь непривычные, непонятные для него нежность и ласку. Мива, которая до этого не проронила ни одной слёзы, даже не ощутила, как обжигающий хрусталь слабым ручейком хлынул из глаз.        — Изана… — дрожащим голосом зовёт Мива, смотря в глаза Майки.       Зрачок в зрачок. Душа в душу.       Слёзы мешаются с кровью. Образ Курокавы расплывается, но не исчезает. Он улыбается ей тепло и любовно. Такой незаметной для окружающих, но родной для неё улыбкой. Прям как в юношеские годы.       Майки молчит. Какучё сжимает в своих ладонях огрубевшую и заледеневшую руку Мивы, стараясь согреть её своим теплом и создать иллюзию защиты. Он рядом. Он ценной жизни останется с ней до конца и станет верным щитом.       На имя Изаны неосознанно откликается весь Хитто.       Кондо из последних сил щурится и пытается всмотреться в лицо напротив, чтобы по чётче увидеть в склонившемся над ней силуэте лицо покойного друга. Она и подумать не могла, что перед смертью именно Изану сознание вытолкнет из своих глубин. Как бы девушка не пыталась сфокусировать свой взгляд, она терпит неудачу. Лишь светлые волосы хоть как-то выделяют Курокаву в непроглядной тьме главной зáлы.       Мива слабо тянет руку и прикасается к впавшей щеке Майки, уверенная, что прямо сейчас перед ней Изана. Сано видит, как напрягается Какучё, остерегающийся гнева своего Главы. Хитто хочет перехватить руку Мивы, но взгляд Майки заставляет его остановиться.       Нет, взгляд не Майки… взгляд Манджиро.       Какучё сглатывает. Никогда прежде ему не доводилось видеть в его безжизненных глазах такой яркий блеск.       Манджиро прижимается щекой к окровавленной ладони Мивы. Цветочный запах, проскакивающий сквозь едкую смесь пороха и крови, заставляет душу мужчины внутри шевельнуться в волнительном танце. Мива гладит худое лицо большим пальцем, размазывая собственную кровь, и улыбается. Улыбается, как и все они…       Эмма, Баджи, Изана…       Манджиро кладёт свою ладонь поверх руки Мивы и прикрывает глаза; прижимается, улавливая остатки человеческого тепла.       Вокруг них нарастает суета. В разные стороны снуют Хайтани. Хаджиме с кем-то переговаривается по телефону. Исао рвёт и мечет. Санзу садится рядом с Какучё, проверяя пульс Мивы.       Она совсем плоха.       Вдали слышится звук сирены скорой помощи.

***

      Белые стены больницы давят на Майки. Медицинские учреждения ещё с мальчишеских лет закрепили за собой в его голове образ чего-то страшного и ужасного. Переступая порог места, где людей вытаскивают с того света ангелы в халатах, Сано ощущал могильный холод и разъедающий лёгкие запах смерти. Для него больница не была олицетворением жизни, света и надежд на выздоровление. Нет. Майки считал, что это прямая дорога на кладбище. Когда он каждый раз оказывался в пустых коридорах и слышал пульс его близких в операционной, ощущая в себе веру в лучшее, всё заканчивалось одинаково — смертью. Сначала умерла мама, пичкаемая бесчисленным количеством таблеток, а за ней и все остальные члены семьи: братья, сестра, дед… Ошибочный рай не смог их спасти.       Сам же Майки редко посещал больницы. Он всегда был здоровым ребёнком с крепким иммунитетом. На памяти серьёзно болел всего один раз, а в остальном — кашель да сопли. Мелочи, никак не мешающие пугать малолеток на улицах и больше утверждать авторитет только образовавшейся Тосвы.       И вот опять он здесь. Холод пробежал по позвонкам. Много неизвестности скрывается за каждой дверью, где вся власть находится в руках медицинского персонала. И ни Майки, ни его набитые деньгами кошельки никак не могут повлиять на происходящее. Когда человек весь пропах смертью, жизнь не купишь даже за миллионы иен. Единственное, что в его силах — сидеть и ждать исхода. Помесь лекарственных препаратов, непоколебимо стоящая в больнице, неприятно жжёт в носу.       Раздражает.       Лампочка над дверью, которая вела в операционную, горела красным цветом. В эту минуту врачи борются за жизнь подопечной Сано. Шансы были ничтожно малы, но высокий мужчина в форме хирурга пообещал сделать всё, что было в силах его команды. Даже намекнул, что всё обойдётся благополучно. Как бы странно это не звучало, но в Майки поселилась надежда на хороший исход. Прямо как тогда с Кен-чином. Ещё одно исключение из правил, ломающее аксиому Майки о больницах.       Мысли мешаются всё сильнее.       Сано усмехается. Какая, к чёрту, надежда? Мива лишь очередная пешка в его руках. Она удружила Королю, закрыв его от шаха, и оказалась вне игры, как ей и полагалось. Правда, были и некоторые проблемы в том, чтобы так просто смахнуть эту фигуру с доски. Исао слишком пёкся об этой девчонке, а Какучё так вообще не мог найти себе место. И если Хитто просто молча проглотит, то Абэ может расторгнуть договор союзников. Тогда Бонтену придётся не шибко сладко. Надо будет и пыль поглотать, и пойти на риски, дабы и дальше оставаться на вершине.       Мило. Как быстро Майки перенял манеру брата использовать шахматные сравнения.       Группировка Исао продолжала расти, слишком быстро набирая мощь и становясь опасным противником. Она оказывала существенную помощь Бонтену, помогая расчищать путь к ещё более высоким пьедесталам и отгораживая их от Интерпола. Арахабаки не стремились сместить Бонтен, у них были иные цели. И просто так лишиться пока вполне надежного тыла — неразумно. Так что врачам нужно попотеть, чтобы Мива вернулась в строй и продолжила нести роль связующей.       Майки на пару минут прикрывает глаза. Наверняка Коконой уже занялся этим вопросом, сумев на время поубавить пыл Исао. Пока что не за что волноваться.       Во всей этой заварушке Майки в очередной раз убедился, что простодушный на первый взгляд Абэ не так уж и прост. Как он не против попить холодного пива после тяжелого рабочего дня, так он и не против построить козни влиятельным чиновникам. Исао развлекался с людьми, приравнивая их к насекомым. Их власть в глазах Абэ была никчёмной и являлась пустым звуком. Без денег они никто. Собственные люди питали к ним лишь негативные чувства и были в любой момент готовы обернуть всё против них, если конкурент предложит сумму покрупнее. Эти черви ничего из себя не представляли. Куда же пропадает всё их влияние, когда они оказываются в ловушке? Раз все такие властные и сильные, чего же никто не смог предотвратить расправы? Смешно. Смерть для Исао не имела значения. Она была с роду чем-то естественным, как утоление жажды в жаркий день. Он воспринимал убийства не более, чем увлекательную игру. Только игры его были отнюдь не детскими. Выйти в них победителем невозможно. Всё предрешено с самого начала. Каждая игра следует своему сценарию, написанному кровью прошлых игроков. Что-то в жанре Пилы.       Настоящий Арлеккино.       Про Арахабаки Майки было известно немного. Архивы о них были надёжно запечатаны. Сано знает, что до Исао Главой был его отец — консервативный человек с рядом нерушимых принципов старых якудз. Именно они и мешали расширению Арахабаки. Группировка долгое время оставалась в тени и носила совсем другое, менее вызывающее название. Майки даже не может его вспомнить. Старший Абэ наотрез отказывался что-то менять и идти в ногу со временем, убеждая себя, что подобная халатность — проявление неуважения к предкам. Какой же бред.       По слухам Исао сначала вёл дела вместе со своим отцом. Был правой рукой, изучая в деталях подпольную структуру, и не предлагал никаких идей. Всё по правилам отца. Около трёх лет назад старик скончался. Тогда и началось кровавое шоу Арахабаки. Их дебют мир запомнит надолго. Стоило управлению перейти в руки молодого и перспективного Абэ, криминальные дела пошли вверх с устрашающей скоростью. Исао полностью сменил курс, повернув штурвал на сто восемьдесят градусов. И это принесло ему успех.       Какучё напоминает каменную статую, которая долгие века стоит на заброшенном кладбище и уже успела обрасти диким мхом. За прошедшие два часа он ни разу не поменял своей позы, продолжая ровно стоять возле стены и неотрывно глядеть на дверь. За ней явственно несло смертью и проблесками слепой надежды. Если Мива выкарабкается, то не исключено, что она больше никогда не сможет функционировать, как все нормальные люди. Это одновременно и пугало, и обнадёживало Хитто. С одной стороны жизнь Мивы больше не будет прежней и криминал останется позади, но с другой — она наконец-то перестанет подвергать себя опасности. Какучë знает, что второй вариант сильно сломает гордую натуру подруги. Ему оставалось надеяться и верить в то, что Мива вырвется из костлявых лап смерти и продолжит жить так же, как и прежде. Иначе ей будет больно и плохо, а Какучё желает ей лишь лучшего.       Майки мало интересовало прошлое Какучё, как и других Верхушек. Он знал мельком, что тот познакомился с Изаной в детском доме, потеряв родителей в автокатастрофе, и с тех пор верно следовал за своим другом куда угодно. О Миве нигде ничего сказано не было. Но Майки быстро смекнул, что Кондо уже знакома с Хитто и их отношения намного глубже и крепче, чем у обычных коллег с общим прошлым. Она явно много значила для него, раз Хитто поставил жизнь этой женщины выше, чем безопасность своего Босса. Складывался интересный пазл, но для его полноты не хватало много деталей.       Информации о Миве было мало. Исао предоставил сухие данные о том, что девочка была сиротой и провела несколько лет в колонии, расплывчато рассказывая о её ненасыщенной жизни. Если бы Майки попросили пересказать прочитанное в её личном деле, то он толком не смог бы ничего воспроизвести. Лишь накидывал бы предположения, которые подтвердить или опровергнуть смогла бы сама Мива.       И всё же…        — Хитто, откуда Кондо знает Изану?       Какучё молчит. Его взгляд обретает осознанность. Зрачки упираются в пол, в голове запускаются мыслительные процессы. Скорость крутящихся шестерёнок увеличивается. Хитто обязан ответить на вопрос Главы, но должен сделать это таким образом, чтобы его рассказ никак не отразился на репутации Мивы. Было в целом неприятно ворошить прошлое Курокавы и Кондо, но Какучё давно понял, что в его судьбе почти всё решено за него.       В голове зреет черновик с более менее подходящей зарисовкой. Мозг лихорадочно составляет предложения, внося в каждое корректировки. Оплошать нельзя, иначе последствия могут быть непоправимыми. Майки терпеливо ждёт, даже не смотря на подчинённого.       Какучё должен рассказать, но он имеет право немного умолчать. Если Мива сама захочет, то она внесёт ясность в его историю.       Спустя короткий промежуток времени Хитто нарушает тишину спящих коридоров больницы.        — Это случилось в детском доме.

***

      Перед глазами Какучё всё ещё стоит вид перевёрнутой машины. И хотя после аварии прошло уже достаточно времени, чтобы отойти от этого страшного происшествия, впечатление останется надолго. Из-за сильного лобового столкновения перед автомобиля полностью помялся, превратившись в груду бесполезного металла, стёкла выбились, двери, особенно со стороны передних сидений, безобразно изогнулись, от чего открыть их самостоятельно было невозможно. Мальчик испуганно отползает назад, широко распахнутыми глазами глядя на некогда любимое папой авто, которое словно прошло через мясорубку. Оно больше не сверкало в лучах солнца и не преодолевало длинный путь за малый срок. Теперь машина была похожа на пожёванную жвачку, отталкивающую и страшную. Но страшной её делал не внешний вид, а то, какую трагедию она принесла с собой.       Ребёнок держится маленькой ладошкой за глаз, ощущая, как нежная детская кожа пачкается ужасно пахнущей кровью. Но слёзы, текущие без остановки, к сожалению, не закрывают обзора на трупы.       Какучё чётко видит, как его мама безжизненно смотрит вперёд. Её лицо исказила гримаса испуга. Красивые волнистые волосы спутались и слиплись. Половины черепа нет. Его снесло, когда машина несколько раз перевернулась, вылетев в кювет. Мозг всё ещё вытекает из травмированной черепной коробки. На шее остался красный, почти фиолетовый след от ремня. Плечи неестественно выгнулись, грудная клетка вся в крови. Хитто помнит, как за несколько секунд до аварии её нежный голос шепнул ему, что всё будет хорошо, мама всегда рядом. Материнские руки любовно потрепали мальчика по щеке. Её алые глаза сверкнули от навернувшихся слёз.       Больше не рядом.       У отца нет ног. Вытащили только верхнюю часть тела. Ноги зажало въехавшими в порог помятыми передними крыльями, двигателем, радиатором и прочими деталями, находившихся в капоте. Их было невозможно высвободить даже спасателям. Да и смысла это не имело никакого: от ног остались только ошметки мяса с переломанными чуть ли ни в щепки костями. Отец тоже напоследок глянул на сына через боковое стекло. В его взгляде читалась бесконечная безысходность и чувство вины перед ребёнком. От фуры, выехавшей на встречную полосу и несущейся на бешеной скорости, было некуда деваться.       Хитто давится дымом. В нём возникает желание подойти ближе, чтобы остаться рядом с родителями. Остаться рядом с мамой и папой. Он хочет закрыть глаза и представить, что они живы. Что не было никакой фуры, не было никакого пьяного водителя, который толком никак не пострадал. Всего лишь пара царапин… Были только Какучё и его семья, возвращавшиеся домой с дачи. Была смеющаяся мама, её ароматные духи и сверкающие бусы. Был папа, его большие надёжные руки и добрая улыбка. Была его семья.       Теперь семьи нет.       Почему Какучё остался жив? Как в такой страшной аварии он отделался лишь сломанными рёбрами и огромным шрамом на пол лица? Почему выжил только он? Что ему делать в этом огромном и неизвестном мире совсем одному? Он походит на птенца, который случайно вывалился из гнезда и полностью лишился возможности нормально жить.       Мамочка… Папочка…       Перед ним возникает мужчина в грязной рабочей форме. Кажется, он был работником МЧС. Их отряд немедленно прибыл на место столкновения и сразу же вытащил мальчика, который просто чудом остался жив. Он подхватывает Хитто на руки и уносит в противоположную от разбитой в дребезги машины сторону. Вокруг стоят скорая и полиция, кто-то опрашивает свидетелей, репортёры собирают свежие новости.       Какучё кричит и брыкается в чужих руках, надрывая голос. Он зовёт маму до тех пор, пока в его плечо не вкалывают что-то, из-за чего перед глазами всё начинает плыть. Чёткость образов теряется. Мальчик сам не понимает, как потихоньку начинает засыпать под действием сильного успокоительного. Приятного вида женщина в форме медицинского работника осторожно прижимает к уродливой царапине ватку.       Хитто хмурится. Дорога и машина исчезают. На их место встают стены зданий, расположенных на территории детского дома, куда совсем недавно определили Какучё. Как оказалось, родственников у него больше нет. А если и были, то они просто отказались брать над мальчиком опеку, опасаясь, что с ребёнком, пережившим такой стресс, могут возникнуть проблемы. Такие слова он услышал от волонтёров.       Воспоминания заставляют заживший шрам начать выть от боли. Не самое приятное чувство.       Он не сможет исправить прошлое. Он не властен над судьбами людей. Как бы сильно он не тосковал по родителям, его слёзы и любовь к ним не смогу их воскресить. Пора бы уже смириться со своей потерей и принять свою судьбу.       Какучё не знает, где и как похоронены его мама и папа. Ему даже не позволили присутствовать на их похоронах. Поэтому он решил сам упокоить их души. Общая могилка в виде небольшой песочной горки, смешанной с грязью, готова. Осталось лишь обозначить родителей при помощи палочек. Та, что чуть короче, будет мамой, а та, что подлиннее — папой.       Ком стягивает горло. Какучё резко поднимает голову вверх и жмурит глаза. Нельзя плакать. Мама бы расстроилась, если бы узнала, что он плакал. Безусловно, она бы обняла его, приласкала и ласково бы погладила по голове, но… Мама всегда начинала излишне переживать за сына в такие моменты. Нельзя заставлять её волноваться. Нельзя.       — Вот это шрам, — раздаётся где-то сбоку заинтересованный мальчишеский голос. — Чё строишь?       Какучё не отрывается от своего дела, хмуро бросая в ответ:       — Могилу отца и матери, — голос звучит сухо. На деле же эти слова отдаются болью в сердце. Наконец, Хитто, подравняв песочную горку, смотрит на нарушившего его покой мальчика. — Они погибли в автокатастрофе.       Перед ним стоял загорелый пацан со светлыми волосами. Он смотрел на Какучё без капли жалости, лишь изредка поглядывая на мини-кладбище, которое тут возвёл Хитто. Гораздо больше его привлекал рубец на лице Какучё. Вокруг него всё ещё были видны красные следы воспаления. Местные медсёстры раз в день мазали его какой-то вонючей мазью. И хоть паренёк не делал чего-то странного, всё равно в каждом его вдохе ощущалась некое превосходство. Из-за этого Какучё стало не по себе. Он отвернулся.        — Тогда ты и получил этот шрам?        — Отойди, — произнёс Хитто, когда услышал, что мальчик, так некрасиво вторгшийся в его личное пространство, приблизился. — Если будешь со мной разговаривать, над тобой тоже начнут издеваться.       Какучё ведь специально выбрал наиболее уединённое место. Он желал скрыться от своих обидчиков детского дома, чтобы они не мешали ему заниматься своими делами. С первого дня общение с ними не заладилось, от чего Хитто замкнулся. Мальчик и так получил сегодня по голове за завтраком ни за что. Просто ребята постарше посчитали, что он слишком громко ест, и решили таким образом научить его манерам, о которых сами ничего не знали. Никого не волновало, что к еде Какучё даже не прикоснулся. Так происходило почти каждый день. По каким-то причинам воспитатели закрывали на это глаза. Но даже за стенами здания и за пределами общей площадки дети умудрились вторгнуться в его маленький мирок.       Внезапно, чужая нога бессовестно сносит только-только образовавшуюся могилку. Палочки разлетаются в разные стороны, песок и земля рассыпаются. Какучё судорожно пытается восстановить свою постройку.        — Ты что наделал?! — кричит Хитто, выискивая глазами палочки.       Он столько времени потратил, чтобы найти их! Так тщательно их прятал от местных хулиганов! И что теперь?!       Загорелая рука крепко хватает и тянет на себя Какучё за ворот испачканной в песке футболки. Хитто только носками ощущает под собой землю. Такая сила была совсем не свойственной для такого хилого на вид мальчика. Лицо светловолосого искажается жестокостью и безразличию к чужому несчастью.        — Забудь уже о мёртвых.       Ледяной голос пробирает до мурашек. Пустые глаза касаются чужого нутра. Какучё сглатывает, вновь ощущая этот злосчастный тяжёлый ком в горле. Он хочет со всей силы оттолкнуть высокого наглеца, но руки не слушаются. Лишь ладошки сжимаются в кулаки.       Как он смеет так говорить о его родителях?        — Они уже не смогут тебя защитить.       Холодный и мрачный взгляд смуглого мальчика заставляет поёжиться. Тот продолжает, выдерживая секундную паузу:        — В тебе нет ничего ценного. Ты жалок.       Было видно, что мальчишка собирается продолжить свою речь. От его властного голоса хотелось уменьшиться до размеров песчинки. Неосознанно Какучё начинает видеть в своём оппоненте силу, присущую королям. Вот только с золотого пьедестала этот липовый король слетает настолько быстро, что не успевает окончательно унизить Какучё своими словами.        — Эй! — кричит кто-то посторонний, стремительно приближаясь к мальчикам. — Оставь его!       Какучё поворачивает свою голову в сторону, видя девочку. Немного неопрятная, но тем не менее такая стойкая и уверенная. Она без страха смотрит прямо в фиалковые глаза, опасно щурясь. В свете солнца её золотая радужка напоминает драгоценный слиток. Идёт она ровно, даже не оступившись, и аккуратно перешагивает могилку.        — Я сказала тебе оставить его.       Короткие светлые волосы шелохнул поток слабого ветра.       Какучё узнаёт в ней девочку, которая по местным слухам со своего поступления в детский дом не общалась со сверстниками. Они пытались вывести её на разговор, но она просто на просто их игнорировала, сразу же покидая образовавшуюся около неё компанию. Когда не получились её разговорить, некоторые перешли к издевательствам. Но и это не принесло никаких результатов, и, в конечном счёте, от неё отстали, в разговорах именуя «Немая». Своеобразное погоняло, о котором сама девочка была не в курсе.       Поговаривали, что её мать зарезала собственного мужа. Позже это всплыло в детском обществе, и её стали считать ещё и чокнутой, остерегаясь, как бы Немая не кинулась на них с ножом. Хитто тоже побаивался её, но сейчас она не выглядела, как маньячка, способная всадить тебе лезвие в сонную артерию.       Какучё пару раз слышал, как её к себе подзывают воспитатели. Девочку звали Мивой. Она вовсе не была немой и почти всегда сидела в своей комнате. Мива умела изъясняться. Она говорила, но очень редко и очень мало. В основном общалась с работниками детского дома, не замечая других детей, не замечая бедлама, не замечая Какучё. Девочка будто и не знала, что он есть в этом детском доме. Для неё все были словно призраками.        — Ого, ты говорить умеешь? — загорелый парнишка отпускает Хитто. Тот больно приземляется на асфальт, тихо зашипев.        — Зачем ты к нему пристаёшь?        — А что, нельзя? — светловолосый сразу теряет весь свой интерес к Какучё, однако, не забывает про него.        — Нельзя. Дай ему спокойно проститься со своими родителями. Он же не заставляет тебя принимать в этом участие. А лучше вообще отвали от него, Курокава, — произносит Мива, протягивая Какучё руку. Мальчик хочет вложить в неё свою ладонь, но цепкие смуглые пальцы вовремя обвивают запястье Хитто.       Мива презрительно смотрит на Курокаву. Её корёжит от того факта, что этот паренёк так неуважительно относится к чужим мёртвым и докучает этим маленького Какучё. Ей не нравится, что слово «семья» для загорелого пацана — пустой звук. Её всегда учили почитать своих отца и мать, и видя, как кто-то так легкомысленно относится к мертвецам, над Мивой берёт верх желание вмешаться и посильнее вмазать между глаз. Желательно с ноги.        — Никуда он с тобой не пойдет, чокнутая, — предупреждает Курокава так, словно дразнит дворового пса куском сырого мяса.       Мива опасно щурится.        — С каких пор ты за него решаешь? В няньки ему заделался? — девочка хватает Какучё за вторую руку и тянет его на себя. Хитто податливо льнёт к Миве. От неё тоже веет такой же силой, как и от Курокавы. Только вот она вызывает в нём намного больше доверия, нежели белобрысый пацан.        — Он — мой слуга, — с нажимом произносит Курокава. В голосе слышны железные нотки.        — Он — человек, а не чей-то раб, — в тон ему отвечает Мива, не желая, чтобы кто-то так бесчувственно распоряжался чужой судьбой. — Корона не давит, а, Изана?       Изана сладко улыбается. Его пальцы чуть ослабляют свою хватку.        — Не давит, Кондо, — тянет чужую фамилию Курокава, смакуя на языке гласные. — С сегодняшнего дня я стану его королём. А он будет жить, как мой слуга. Я подарю ценность его никчёмному существованию и сделаю особенным.       Какучё беспомощно моргает. О чём он вообще говорит? Какой, к чёрту, слуга?        — Я тебе сейчас ударю, — грубо отзывается Мива. — Ты никто, чтобы делать такие заявления. И звать тебя тоже никак. Смекаешь?        — А ты мне нравишься, чокнутая, — Изана хмыкает, продолжая улыбаться. — Раз тебя так волнует его жизнь, то тогда ты будешь моей королевой. Сможешь наблюдать за тем, как твой птенчик в будущем расправит свои крылышки.       Мива хмурится.        — Дурак.       Изана скалится ей и поворачивается к Какучё, прикасаясь тёплой ладонью к его лицу.        — Ты — мой слуга. Я — твой король. Она — твоя королева. Уяснил?       В этот день Какучё ушёл из того безлюдного места, держась за тёплую руку Мивы. Она была выше Хитто и напоминала заботливую старшую сестру. Её улыбка быстро расположила к себе нелюдимого мальчика. С другой стороны шёл Изана, властно уложив свою ладонь на плечо Какучё, будто тем самым напоминая ему о своих недавних словах.       Впервые с момента аварии Какучё ощущает себя на своём месте и видит своё будущее ясно и чётко. И в этом будущем отчётливо различаются силуэты Кондо и Курокавы. Они действительно подарили его никчёмной жизни ценность и сделали его особенным.       И никто из этих двоих даже не догадывается, что на песочном холмике сегодня должна была появиться ещё одна палочка. Она была бы самой короткой и принадлежала бы Какучё.

***

      Нарисованные глаза покойного брата меркнут, стоит Какучё закончить свой рассказ. Хитто в ожидании скосил глаза на Главу, вновь надевая на лицо безмятежность и спокойствие. Словно не его близка подруга сейчас лежит на операционном столе с тремя пулями в животе.       Королева, значит… Королева Поднебесья.       Майки встаёт с мягкого сиденья лавочки, стоящей в коридоре. Мысли пчёлами роятся в голове, но всё-таки одной удаётся пробиться наружу: как Изане удавалось скрывать Миву? Ни Хайтани, ни Коконой до Арахабаки понятия не имели, кто она. Какучё тоже никогда не говорил об Изане и его близком окружении. До Тосвы добирались кое-какие слухи о приближённой Курокавы, но тогда никто не обратил на них никакого внимания, сразу же позабыв. Все отказывались принимать тот факт, что в банде может состоять женщина. Теперь всё начинает потихоньку вставать на свои места.       Майки чиркает зажигалкой. На улице прохладно. Табачный дым наполняет лёгкие при первой затяжке почти моментально.       Неужели Мива была для Изаны полезной? Но чем? Ноги перед ним раздвигала или по головке гладила за подвиги его группировки? Бред какой-то. Судя по всему, с Хитто она тоже была невероятно близка. Иначе не стал бы тот так безрассудно нарушать приказ Сано. Но как её судьба сложилась дальше с этими двумя? Во времена, когда Изана возглавлял Чёрных Драконов, ни о какой девушке рядом с ним и речи не шло. Очевидцы всегда утверждали, что рядом с жестоким и беспощадным Курокавой был лишь Какучё.       Кто ты такая, Мива Кондо?       От её будто бы фантомной связи с Изаной по спине Сано бегут мурашки. Майки делает глубокую затяжку, зажав фильтр онемевшими губами, и выдыхает, отдалённо слыша звон серёжек ханафуда.       Собственные мысли не дают спокойно покурить. Кондо для него никто. Так, временный сотрудник, на которого ему должно быть наплевать. Но от чего его так к ней тянет? Почему нутро Майки беспокоится за неё? Кем она была для Изаны? Вопросы вихрем разносились по разуму и никак не прекращались. Это начинало злить. Майки закусывает губу до первой капельки крови и пускает кольцами дым в сырой воздух.       Мимолётно в памяти всплывает голос Мивы, когда она окликнула его в самый разгар перестрелки. Громкое «Манджиро» эхом повторяется внутри. Тогда, в ту секунду в нём всё перевернулось с головы на ноги. Внезапный выход энергии вызвал у него буйную эйфорию. Всё чувства резко обострились, запахи стали насыщеннее. Слух прояснился, словно из ушей вытекала тёплая вода, зрение вернулось в полном цвете. Душа ожила.       Аромат табака сменяется цветочным запахом.       Рваный кашель невольно вырывается наружу. Тьма резво и ощутимо сгущается внутри, противно расползаясь по всему телу. Она вытесняет собой полевые цветы. Её сгустки бьют по рёбрам, едва их не ломая. Чужие призрачные руки липко хватают Сано за шею, сжимая её в своих тисках до хруста трахеи. Грубый смех слышится совсем рядом с ухом, опаляя кожу гнилым дыханием.       Хищная, жадная, ненасытная тварь, абсолютно не контролируемая Майки, жаждущая крови и разрухи, снова выбралась на волю, желая утолить свой голод.       Она — вошь. Она — земляной червь. Она — импульс.       Пальцы разжимают тлеющий окурок. Глаза закатываются. Дыхание замедляется. Во рту слишком сухо. Не сглотнуть. Учащённое дыхание переходит на хрип.       Майки становится холодно.       Манджиро надеется, что Мива выживет.       Лампочка в операционной загорается зелёным цветом. Врачи облегчённо выдыхают. Какучё закрывает лицо руками и не может сдержать улыбку со слезами. Рассвет приобретает фиолетовый окрас. Тьма отступает.

***

       — Стяните мешок.       Руки в перчатках грубо толкают связанного человека. Тот приземляется голыми коленями на сырой шершавый бетон подвального помещения. Губы поджимаются от боли. Тугие веревки до посинения стянули дряблые руки и ноги. Запястья натёрлись до крови. Видимо, человек до последнего надеялся выпутаться из крепкого узла. Мешок, отвратительно пахнущий мочой и отходами, снимают с головы. Женщина кривится от неяркого света после темноты, судорожно вдыхая воздух. Некогда красивая и аккуратная причёска растрепалась, теперь голову заключённой украшают сбившиеся колтуны, яркая помада стёрлась с губ, тушь потекла по морщинистому лицу. От красного платья осталась лишь тряпка, едва прикрывающая чужую наготу.       Санзу отвратительно хохочет, заполняя собой всё помещение. От него бросало в дрожь, паника постепенно начинала захватывать рассудок. Харучиё медленно приближается к женщине. Его цепкий взгляд то и дело натыкается на дрожащие губы новоиспечённой заложницы. Чужой страх, как бы его не пытались скрыть за гордым лицом, всё же проскакивает слишком явно. Санзу с удовольствием насыщается им, втягивая его носом. Он грубо хватает женщину за волосы, заставляя смотреть прямо в свои безумные, налитые кровью глаза. В них явственно пляшет смерть.       Лезвие острой катаны оставляет на шее, где всего пару часов назад сверкало дорогое ожерелье, неглубокую царапину. Заложница морщится от боли, но пытается казаться равнодушной до последнего. Харучиё ведёт кончиком языка по острию, слизывая свежую кровь. Пара капель падает на серый пол.       Женщина сглатывает. Веки нервно подрагивают.       Раздаётся оглушительный смех.        — Надеюсь, ты написала завещание, сучка.