moje more

      Покружив какое-то время — может, немыслимо долгое, — в поисках чего-то большого и тяжелого, что покинуло его грудную клетку и образовало промозглую пустоту, Эймонд принял решение возвращаться. Едва управляясь трясущимися заледенелыми руками, с дребезжащей пеленой перед взором.       Это ни с чем не получилось сравнить. Ни с безвольными слезами, когда не справился с заданием мейстера, ни со сжигающим стыдом, когда не сладил с деревянным мечом на тренировке. Произносить одно за другим слова, которые и вскользь шепнуть — страшно. Делить невозможную тайну с еще одним живым человеком. Возвращаться к матери, после того, как… Это ни с чем нельзя было сравнить.       Ни с чем.       Эймонд прежде никогда не обагривал свой меч. Алисент еще ни разу не делала ему больно.       Но она ударила его по лицу, а затем схватилась на свое, словно это ей боль хлестко впилась в кожу.       Там Эймонд и замер. Потерянный и разбитый. Где-то между скулящим из-за нападок ребенком и тем, кто познал впервые, сколь сложно сохранять лицо, пока внутри глазницы ревет Седьмое пекло. Сколь дорого стоит слабость. А слабым он и был, с тех пор, как оказался сыном дракона без наследия. И даже после того, как восполнил недостающее.       «Это не было случайностью, запомни»,       произнесла мама, пока он стоял перед ней окоченелый, словно вспоротый наживую, со стеклянными глазами.       «Твоя глупость не станет нашей слабостью»,       твердила мама, пока Эймонд ползал по полу, собирая осколки свой маски, что он лепил так долго и тщательно, выжигал в пламени своей обиды и никогда не верил, что та однажды даст трещину.       Его первое убийство настигло внезапно. И ни мечей, ни рукопашного боя. Ни единого синяка у него. Бесчестно. И не добиться реванша.       Ни синяка на нем до того, как мама коснулась неласково. А он таких касаний никогда прежде не знал — знал только непутевый брат. Мама шипела и выглядела потерявшей рассудок, а ведь Эймонду казалось, что с ним это случится первее.       — Заявляй с достоинством о том, что совершил. И не смей больше хныкать, — Алисент сжала его плечо не менее сильно, чем подбородок ранее, но через ткань одежды боли не чувствовалось. А через окутанную туманом голову и слова матери чудились лишь далеким эхо. — И Эйгон будет учиться у тебя.       И Эйгон быстро учился. Вместо того, чтобы готовиться к неизбежному, он отправил отряды на поиски останков... Даже не люковых в первую очередь: ему хотелось отыскать голову дракона, который пал задолго до начала бойни, от рук брата истинного короля. Убийцы родичей, верного Меча короны.       И Эйгон добился успеха. Вскоре голову Арракса ввезли в город, проходясь парадом под восторженные и пораженные всхлипы толпы. Мама все еще притворялась, что это война громких заявлений и демонстраций, а не крови и огня. Она, возможно, была не готова к гневу Рейниры даже больше, чем его недалекий брат, потому что ей предстояло похоронить ни одну жизнь. И Эймонд был первым на очереди.       Мама наказывала ему оставить бессмысленные сокрушения. Совершенного не исправить; уж об этом Эймонд знал не понаслышке, и все равно наивно не давил в себе надежду на это. И она даже раскрыла ему свой секрет о невольном убийстве Стронгов. О том, как была вынуждена отбросить сожаления и идти дальше. Ведь если стоять на месте, тебя заклюют, втопчут в землю и пройдутся.       А Эймонд и не стоял на месте. Бегал, метался, обходил раз за разом одно и то же место, летал над морскими просторами и бродил меж скал. Пока в королевстве готовились к… пиру. Пока мама слезно умоляла его быть рядом, он уходил. Раз за разом возвращался к поискам Люка.       Его тела.       Зачем ему неподвижное напоминание о первой крови на своих руках? Эймонд не мог сказать точно. Та ночь и те его ошибки, повлекшие чужую смерть, казались такими невесомыми, пока тело Люка было далеко, где-то в его страшных фантазиях. В ехидстве Эйгона и в ядовитом шипении мамы. Ветер и слова — вот, чем стал Люцерис, что оставил такой огромный отпечаток на его судьбе. Разве это мыслимо?              Когда каждый акр оказался обысканным им, все, кто участвовал в поисках дракона опрошены, когда сил бодрствовать не оставалось, а кошмары не давали спать, Эймонд не нашел ничего лучше, чем спуститься к «усыпальнице» самого маленького боевого дракона. Туда тянула больная мысль, будто Арракс мог подсказать, куда двигаться дальше.       Арракс ничего не отвечал.       Отвечали люди. Те, что шептались на улицах о выжившем юноше. Чудесным образом спасшемся и обитающем где-то в рыбацком поселение на Тарте. Ох, мало ли, мой принц, на свете кудрявых юношей. Не верьте дуракам и выдумщикам.       Эймонд поверил.              Кутаясь в плащ, чтобы оставаться не узнанным как можно дольше, Эймонд внутренне подрагивал лишь от отсутствия привычной тяжести ножен. Он явился без оружия и других предметов, что могли его выдать. И как обычного простолюдина Эймонда и пихнули в спину, когда на выходе он помедлил. Ему торопиться не хотелось и не моглось. Ступить на землю, откуда расползались слухи, — означало уже никогда по-настоящему не вернуться.       Пусть он и не собирался идти вглубь деревни, надеясь найти решение раньше.       Иначе так ведь можно искать всю жизнь, заблудиться, как он заблудился в своих кошмарах, как они оба заблудились в яви, пробираясь через шторм все ближе к своей судьбе. Эймонд надеялся в одно мгновение, в которое и оборвалась чужая жизнь, найти ее заново.       Объемный темный капюшон скрывал лицо и выдающую его для каждого повязку. Он удалился подальше от суетливой толпы, из которой все равно выбивался, стал наблюдать за рабочими у пристани. К берегу подплывали одна за другой лодки, рыбаки выгружали неводы, юркие юнцы и женщины помогали погрузить улов в корзины и ящики. Ни одной знакомой макушки среди них не мелькало.       Удивительно и унизительно, как много времени мыслям о Люцерисе Эймонд посвящал. «Знакомой макушки». Помыслы о племяннике никогда не были чистыми, но с некоторого времени они обагрились настоящей кровью, и Эймонд бы отдал многое, чтобы вернуться к прежнему положению вещей. И эта тихая мольба была не менее унизительна. Впрочем, как и приплыть сюда — с малодушной надеждой отыскать хотя бы размытый в луже след.       Отголоски приказного тона матери заглохли — словно злополучный нож, жгучей молнией рассекший однажды глаз, вошел в оба уха.       Дыхание сперло на мгновение, но не от зрелища, которое предстало его взору. От чувства благодарности, заполнившего его до краев. Несколько мгновений всматриваясь в силуэт прихрамывающего юноши, сливающегося с толпой невзрачных пятен дешевой ткани, Эймонд осознал, что всего лишь хромота — цена за его оплошность. За его самую проклятую глупость.       Как это ничтожно мало.       Ведь живой, почти целый и в здравом рассудке Люк явился перед ним. Мираж из кошмаров, даже днем запечатленный под веками, обитающий в смиренной позе на дне океана, возник перед ним во плоти. Это чувство Эймонд сумел сравнить: как глотать воздух тонущему, долгожданно и неизменно жестоко раз за разом. Ведь дальше — все равно ко дну.       Эймонд осмелился поднять голову выше положенного, чтобы лучше разглядеть юношу. Не решался и шага сделать. Уж лучше бы второму глазу исцелиться, а он не двинется ближе.       Умелые и спорые движения мальчишки наталкивали на мысли, что он — приговоренный с рождения заниматься этим ремеслом сын рыбака. Но хромой шаг и ни одного мужчины с отличительными стронговскими кудрями по близости не оставляли надежды. Люцерис Веларион никогда и ни в чем не был плох. Вот и тут… Знакомый завистливый скрежет давненько не трогал его сердце, в последний раз — на том ужине. Люк тогда сидел перед ним живой, унаследовавший Дрифмарк, помолвленный и гордый собой.       За короткое время Эймонд рассмотрел чужое лицо достаточно, чтобы признать люковы черты. Сам Люк на ходу скользнул взглядом по толпе и неожиданно выцепил Эймонда. Вновь посмотрел не сразу, с опаской, сначала вскользь, затем внимательнее, хмурясь. Что в нем увидел Люк, было неясно — очертания монстра из кошмаров или тлеющий в памяти образ родственника. Обманчиво непринужденно он оставил очистку рыбы и неспешно выпрямился, словно разминаясь, смахнул с лица отросшие волосы, а затем рванул прочь.       Глубже в деревню Эймонд поклялся себе не заходить, не искать так упорно и отчаянно, не потакать своей слабой стороне. Стороне, что жаждала искупления. И все равно побежал вслед. Меж жилых построек, по влажной земле узких улочек, окружаемых гомоном люда.       Обнаружить след оказалось нетрудно: характерные отпечатки сапог вели дорожкой вплоть до перекрестка. Его племянник, вероятно, забился в угол одной из хижин. Снова напуганный и сжавшийся от страха до крошечного комка. И причиной опять был Эймонд. Но в этот раз ему не нравились ни чувство превосходства, ни угроза, что он собой нес. Разонравилось еще в ту ночь.       Схоже с разочарованием в богах. Эймонд выстроил целый алтарь своему ликованию по свершению мести. Эймонд с ревом дикого зверя его разрушил.       Пригнувшись на входе, он вошел внутрь, вдохнул пыльный воздух и в мутном свете увидел лезвие топора, сверкнувшее под пробившимися сквозь щели лучами. Маленький яростный принц Стронг. Нет, в нем едва ли что-то было от сына рыбака.       Все как в ту ночь, но они совсем одни. На сей раз оружие, выставленное к его лицу, при необходимости спасло бы племянника. Потому что Эймонд без меча, без дракона. И без всепоглощающей ненависти. Ненависть отныне по другую сторону.       Люк смотрел гневно, хмурясь и сжимая зубы, будто загнанный зверь. Даже уцелевшая рука подрагивала от слабости, держа оружие, а покалеченную он и вовсе упрятал за спину. Характер обученного воина. Одежды прирожденного рыбака. И Эймонд облачен в такое же невзрачное. В этом плаще он часто отправлялся на поиски брата по борделям, но Люка тащить силой он не станет, — да и куда? Ему нечего требовать у племянника, ему нечего говорить племяннику. Зачем он здесь?       И все же Эймонд стоял напротив, выставив руки перед собой — обещание не навредить. А Люк все сверлил его взглядом, не сдвигая топора. Узнал ли он в нем Эймонда, что знал до смерти? Узна́ет ли когда-нибудь сам Эймонд того себя?       — Не подходи, — рыкнул Люк, чувствуя подвох в покорно замершем на месте Эймонде.       — Я не причиню вреда.        Я уже причинил.       — Кто ты? — Люк опустил топор в воздухе на бок, готовый полоснуть по открытому горлу. И голос его в следующий раз прозвучал мягче: — И кто я?       — Зачем ты бежал? — Эймонд удивился, но не подал виду. Люк не увидел в нем монстра из своих кошмаров. Люк не помнил.       — Добра от наблюдающего исподтишка не жди. Я без памяти, выживший только волей богов. И тут ты. Любой бы побежал. Стой на месте! — Люк дернулся на шорох повернувшейся по земле ноги.       — Я не трону.       — Конечно. Я трону тебя быстрее, — Люк показательно окинул выставленные и пустые ладони Эймонда. — Зачем ты здесь тогда?       Он вдруг схватился рукой за покалеченное бедро, задрожал, зашипел сквозь зубы. И глухой стук металла о землю резанул по уху, когда Люк завалился к стенке и вынужденно сел, вытянув ногу. Эймонд так и замер. Дал племяннику шанс схватить оружие еще раз, но он того не сделал. Лишь, словно пристыженный, опустил голову, потирая по ткани больное место.       Под штанами, наверное, бугрились рубцы и цвели грозовыми облаками синяки. Или отрава на кости. Эймонду хотелось убедиться в необратимом, сообщив о заражении Люку, ведь никто в деревне не окажет ему должную помощь, а он кое-что понимал в мейстерском деле. Но племянник не подпустил его ближе, моментально вскинув предупреждающий взгляд.       Эймонд послушно вернулся на прежнее место, припал к хилой стене и сполз по ней, как прежде и Люк. Они сидели друг напротив друга в полной тишине. А за стенами постройки продолжалась жизнь: гул и треск обычного дня. Для них с Люком ничего обычного не существовало уже никогда.       Борясь с приступом боли, племянник шумно дышал и сжимал губы, а Эймонд почти бесстрастно наблюдал, зная, что вскоре его отпустит. Растворялся в этой благодатной мысли, позволяя забыть, что боль не пройдет насовсем, а виновен в этом он. Хотя здесь, от пыльной стены и до следующей, израненная конечность — последнее, что могло его беспокоить.       Люк ничего не помнил… А внутри все равно чувствовал, что следовало бежать. Лететь. Спешить прочь, даже сквозь непроглядную бурю. Подальше от Эймонда. Отвратительно, что месть на вкус оказалась горькая, хотя то происшествие и сложно назвать местью. То что произошло — убийство. Интересно, если Люк зарубит его этим топором, будет ли это честной расплатой? Будет ли это настоящей местью? Отчего-то думалось, что да.       Собственный гнев стал неподвластен с возрастом, но чему он не разучился с детства — бороться за благополучие семьи. И он бы рад был сдаться на милость чужого гнева, но ему предстояло защищать свою семью. От столпа огня, что взмоет к небу, и то заалеет кровью виновных и блаженных, свидетелей и слепцов. И даже не из-за украшенного рубинами обруча. Это кровопролитие началось со смерти невинного и власти слишком большой в руках такого же… ребенка.       — Ты… сделал это? — задавленно прозвучал голос. — Со мной. Ты сделал? — Требовался ли Люку ответ или все и так было ясно? Задал бы он такой вопрос прилетевшей за ним Рейнире? Деймону? — Ты явился добить меня или насладиться зрелищем?       Люк ни на йоту не представлял, что именно сделали с ним и кем приходился ему его палач, и звучал слишком равнодушно. Эймонд выглядел так же — как для убийцы. Для жаждущего отмщения. Он смотрел на его искаженное болью лицо и не чувствовал ничего из того, что предвкушал.       — Я не причиню вред, — все, что сумел повторить Эймонд, прислонившись затылком к трухлявым доскам и наблюдая единственным глазом.       Может, Люцерис все вспомнит, когда увидит камень в его глазу? Вдруг в его гранях отразятся освещающие чертог молнии той ночи?       Он был прав насчет себя. Ему требовалось убедиться, что его глупость не была сном или миражем на дне кубка. И видеть Люка живым, сидящим перед ним все с теми же сгорбленными плечами и кольцами кудрей, отмытых от крови, с загорелой кожей вместо бескровной, ощущалось еще хуже. Живое, настоящее подтверждение, от которого не избавиться.       Не закопать, не опустить на дно, не сжечь.       Из всех возможных похорон Люцерис выбрал погибнуть внутри его разума и навсегда оставить его своим пленником. Потому что где-то там он останется дышащим и живым, и Эймонду будет это известно.       Надолго ли? Его ждет старуха-война, лапами когтистыми с его подмаха тянущаяся к его семье и простому люду. Голодным дыханием отравляя все вокруг и кроваво-красными глазами высматривающая каждого. Никто не уйдет: ни сын, ни вдова, ни нерожденный. Эймонду военные тайны писались на страницах книг, всегда казались такими далекими, и вот она у порога. А перед ним — Люцерис, такой же далекий, какими когда-то казались кровавые мечты.       Протез в глазу, глаз на ладони, ладонь на рукояти кинжала. Или то была мечта мамы?       Люк, скорее всего, переживет его. Если, конечно, останется здесь. От голода или боли ждет его погибель, но никогда от утопления и от падения дракона. Никак от сражения в небе. Это все с маленьким Веларионом уже приключилось...       Без его желания.       У Эймонда этот выбор будет. Он сам кинется на Вхагар защищать своих и жечь врагов. Но не успеет разобраться кто есть кто, прежде чем горящие реки крови потухнут. На такое времени не остается.       Времени не осталось совсем. А он уселся тут в затхлом амбаре, вслушиваясь в дыхание Люка, расправив напряженные плечи впервые за это бесконечное множество дней.       — Прости меня…               Прости меня, Люк.       Ничего не значащее, немыслимое прости. Крепко забытые Люком звуки собственного имени.       Видимо, голос его звучал слишком отчаянно для явившегося на остров незнакомца (Эймонду он до сих пор чудился сорванным и заглушенным ливнем.) Люк озадаченно вглядывался, словно услышал чужой язык. Для Эймонда тот действительно был чужим, ведь он никогда на нем не говорил, успешно выучив даже непростой валирийский.       А эти запоздалые слова — лишь пустое дыхание, высвобождение томления за грудиной. В пыльный воздух между ними. Он теперь затхлый и пропахший рыбой, в нем уже нет примеси грозы и крови.       А светло так — хоть глаз выколи. Светло и четко так видно лицо Люка, что Эймонд бы выколол свой второй. Но под рукой нет оружия, а в Королевской Гавани ждут Алисент и Хелейна. Целый город под натиском ярости горюющей матери. И отца, если смотреть чуть дальше.       Чуть дальше этого момента Эймонд себя не представлял.       Если заглянуть вперед, Люка не ждет будущее там. Будущее, которое Эймонд ему задолжал, отняв в уплату долга. Был бы у Люка выбор, он бы так же ринулся в битву за честь семьи. И в беспамятстве бы пошел на смерть ради них. Ровно так же бесстрашно Стронг продолжил путь в замок, завидев Вхагар во дворе. Завидел же — такую не просмотреть. И все равно вошел.       На свою погибель.       Это убийство не состоялось, но оно останется для Эймонда реальным. Пусть поминок у Люцериса никогда не будет.       Эймонд сдержит безмолвное обещание, Эймонд оставит его. У него не раз будут возникать сомнения и соблазны, и он им, скорее всего, поддастся. Люцерису останется тайком скользить по силуэту, наблюдающему за ним во время работы, и делать вид, что Эймонд по-прежнему — размытая тень из прошлого. Позже привыкнет к вечному присутствию, и, кто знает, слегка загрустит, когда он перестанет навещать его вот так. В какой-то из дней, может, Люк все-таки вспомнит, вот только Эймонд больше не появится.       Поднявшись и взметнув с собой пыль, Эймонд помедлил в дверях и глянул на Люка в последний раз. Люк больше не задал вопросов за все то время, что они просидели вместе. Он смотрел слишком долго и читал нужные ответы в сиреневом взгляде напротив — кажется, ему хватало. Эймонд же, в глазах, в которые прежде не смел так открыто вглядываться, не нашел покоя. Ни теплоты в огне безотчетной ненависти, ни ужаса перед тревожащим образом преследующего всадника.       Без памяти или с нею — для Эймонда там никогда не найдется места. Даже с отданным долгом. Даже с долгом не отнятым.       И один лишь заплаканный мальчишка, что давно погиб внутри него, верил в силу прощения. Буря набирала силу, и никакие слова не остановят ее. Словно свирепствующая Вхагар, война неслась, не внимая мольбам отчаявшихся. И появление Люка, как и в тот раз, раздразнило бы пламя сильнее. Так что Эймонд унесет эту тайну в могилу. Оставив без могилы Люцериса.       Умирать Эймонду не хотелось; благо, со своими мрачными мыслями он не проходит долго. Ему уж точно не прожить достаточно зим, чтобы дождаться, пока израненное сердце покроется рубцами. Так что последним, что Эймонд запомнит о племяннике, останется строгий взор из-под темных бровей.       Кто знает, может, он все же помнил. В прошлый раз ему пришлось дорого заплатить за безрассудную храбрость, а Люк не был глупцом, чтобы урок не усвоить. Может, голос Эймонда ну самом деле звучал до боли знакомо и живо, как из вчерашнего дня, и жалкая просьба его имела смысл. И как же хотелось поверить тишине в ответ... И злой надежде, что в нев озможном однажды для Люка прощение станет чем-то понятным, пусть и отвратительным на вкус.       Но если подумать… Если только подумать. Люк так и не сказал Эймонду «Нет».