reversibility

И в пролет не брошусь,

и не выпью яда,

и курок не смогу над виском нажать.

Надо мною,

кроме твоего взгляда,

не властно лезвие ни одного ножа.

Владимир Маяковский

Вернувшись тем же путём, что и пришёл, я снова оказываюсь в огромном коридоре дверей. Подобное случается впервые, потому я трачу несколько долгих секунд на ступор и удивление. Но эти чувства очень быстро меня отпускают. Подгоняемый мечтаниями о возвращении в свою сказочную и самую драгоценную реальность, в которой меня ждёт мой дорогой мужчина, я отбрасываю все ненужные, мешающие моей миссии мысли и бегу к одной из дверей. Если брать во внимание все те факты, что я получил за то непродолжительное время своих путешествий, то получается следующее: Тэхён был сломлен собственной семьёй. Он не знал любви, которую родители обязаны дарить своим детям, не знал покоя из-за смерти родного брата, и вся эта боль, как снежный ком, с каждым годом становилась всё больше и сильнее. Значит, я должен разрушить этот ком в самом начале его зарождения. Иными словами, мне нужно стремиться к тем дверям, за которыми я найду Тэхёна ребёнком. Более того, вернувшись в его детство, а потом проснувшись снова в своём настоящем времени, я могу отменить то самоубийство в его семнадцать лет. Новая реальность перепишется, и он будет жив. Но есть загвоздка — мне неизвестно, куда именно ведёт каждая из присутствующих здесь дверей. Потому мне остаётся полагаться лишь на собственную удачу, а также на тот факт, что самые красные и обшарпанные скрывают за собой самую сильную боль. Я подхожу к фиолетовой двери, которая в прошлый раз привела меня к семнадцатилетнему Тэхёну, и стараюсь, ориентируясь по ней, выбирать близстоящие. Отмеряю от неоново-фиолетовой семь шагов, делая из тэхёновых семнадцати лет десять, и натыкаюсь на дверь тёмно-серого цвета. Она не «кровоточит», не привлекает внимание своей яркостью, но, тем не менее, именно этим, пожалуй, меня и цепляет. Я никогда не смог бы с точностью определить, за какой дверью прячется в ожидании спасения десятилетний Тэхён, поэтому, скрестив пальцы, полагаюсь на свои глупые подсчёты. Вобрав в себя побольше воздуха в качестве некого ритуала получения храбрости и уверенности, открываю дверь и смело переступаю её порог. С ходу меня накрывает волной удушающей влажности. Полуденное солнце ослепляет, заставляя жмуриться и искать укромное место в тени. На дворе, как подсказывает мой телефон, конец июля — период знойной поры. Но год… Год не тот. Меня занесло в далёкий две тысячи пятнадцатый. К сожалению, для моих целей он недостаточно далеко. Здесь Тэхёну уже тринадцать лет. Долгих три года прошло со дня смерти его брата. Наверное, родители уже успели посадить в его голове семя неправильных чувств и мыслей достаточно глубоко. Не уверен, что моё вмешательство что-то исправит. Я промахнулся на несколько лет. Но, так или иначе, я буду хвататься за любую выпавшую мне возможность. Открою каждую из находящихся в том коридоре дверей, если потребуется. И Тэхёна в каждый из возрастов обязательно навещу. Чтобы хотя бы один раз в год он узнавал, какую из себя представляет ценность. Чтобы найти Тэхёна, я обращаюсь за помощью к удачно сделанной фотографии намджуновой папки, информацию из которой я так бесчестно у него украл. Там как раз указан домашний адрес родителей Тэхёна. До нужного района доезжаю на такси за каких-то двадцать минут. Оказывается, мой мальчик живёт в двухэтажном доме в Сусон-гу. Мы приезжали сюда не раз вместе с классом, когда мне было четырнадцать-пятнадцать лет, чтобы посмотреть на музыкальный фонтан. Было очень красиво. Если бы я только знал тогда, что где-то тут рядом может бегать моё маленькое счастье, то искал бы его каждые день и ночь. А когда нашёл, ходил бы всюду за ним, чтобы уберечь от любой возможной опасности. Но я не уберёг. Ещё ни единого раза. Только уберегался от всего мира в его объятиях сам. А взамен ничего пока не дал. Когда всё закончится, я просто лягу у его ног и буду служить ему, пока не посчитаю, что заслужил прощения. Длинная узкая улица, с обеих сторон заключённая в объятия невысоких неприметных зданий, встречает меня относительной тишиной. Людей практически не видно. В такую жару они, если не сидят на работе, то прячутся по домам, обнявшись с тарелкой самгетана. Это проблематично. Нынешняя погода совсем не играет мне на руку — Тэхён, вероятнее всего, будет спасаться от солнечного зноя дома. Не могу же я заявиться к тринадцатилетнему ребёнку домой, заявляя, что стремлюсь ему помочь. Итого: мне нельзя подходить к его дому слишком близко, но и уходить слишком далеко — тоже опасно. Я могу ненароком пропустить, если он вдруг всё-таки пройдёт мимо. Чёрт. Плохи дела. Я в тупике. Ещё и моя осенняя одежда совершенно не предназначена для выживания в летний период. Чтобы хоть немного уберечь себя, надо добраться до ближайшего хозмага в поисках любого головного убора. И бутылка холодной воды сейчас будет очень кстати. Пока бреду вперёд в поисках магазина, предаюсь приятным воспоминаниям. Нет, не предаюсь и даже не воспоминаниям — достаю из глубин моей души припрятанный мною же в попытке уберечь факт о том, что мы с Тэхёном в одном из вариантов будущего будем вместе. Как мы познакомились? Как быстро друг в друга влюбились? Встретил я его в ту первую встречу холодом и грубостью или знанием и теплом? Как мы с ним вообще оказались в Штатах? Впервые за долгое время вопросы, рождающиеся в моей голове, вызывают у меня приятные эмоции, а не щемящий страх. Я мог бы их все в рамках нашей игры задать Тэхёну, но… какое в этом будет удовольствие? Знать нашу историю наперёд. Если за предыдущей дверью мне было целых тридцать два года, то у меня ещё есть шанс всё исправить и пережить все эти мгновения. А возможно ли по-новому влюбиться в того, кого уже безоговорочно любишь? Мне сложно мыслить абстрактно, теперь я просто не способен отделять себя от Тэхёна, а Тэхёна — от любви. Потому мой ответ будет не обобщённым, а исключительно направленным на меня и мои чувства: да, возможно. Я бы влюблялся в Тэхёна каждый раз, когда его видел, находил бы в нём всегда что-то новое, очаровывающее, прекрасное. И никогда не отпускал от себя ни на шаг без поцелуя. Чтобы на нём всегда оставалась частичка меня. В магазине покупаю бутылку холодной газированной воды и чёрную панамку. Бросаю перед выходом короткий взгляд в зеркало, из него на меня смотрит что-то похожее на маленький гриб. Из-под козырька выглядывают две маленькие бусинки, одновременно полные и отчаяния, и надежды. Спешно отвожу взгляд, ухожу. Возвращаюсь обратно туда, откуда начал. Присаживаюсь на бордюр на пешеходном перекрёстке нескольких улиц. Залпом осушаю половину бутылки, охлаждаюсь. Понемногу привожу мысли в порядок. Во мне накопилось очень много усталости, но жизнь поддерживается мыслями о будущем, которое у нас с ним есть. Оно не абстрактное, я это чувствую, я это знаю, оно — единственно правильное. Мне только нужно найти к нему дорогу. Поднимаю голову, начиная оглядываться по сторонам. Магазины, припаркованные машины, пустота. Всё однотипное, безжизненное. Ну же, мой родной, где ты? Пожалуйста, дай мне знак. Скажи, где тебя искать? Как небесное знамение, из одного из магазинов вдруг выбегает ребёнок, убирающий свою маленькую покупку в огромный карман джинсовых шорт. Ему на глаза лезут тёмные волосы, которые он, остановившись, с особым усердием зачёсывает назад. Я вскакиваю с места, смотрю на него неотрывно, а мои глаза наполняются беззвучно слезами. Он позволил мне найти себя. Сам отыскал меня, пришёл ко мне! В свои тринадцать Тэхён уже достаточно высокий, широкоплечий. На нём телесного цвета футболка, подчёркивающая заметную худобу, и очень модные для своего времени джинсовые шорты. Он начинает отдаляться от меня, неспешным шагом идя вперёд по одной из улиц. Подрываюсь с места, провожу по лицу обеими ладонями, стирая с него нервозность и волнение. Они никуда не уходят — лишь усиливаются по мере сокращения дистанции между нами. Что мне сказать? Кем представиться? Как не напугать? Чёрт, осталось всего пять… Четыре… Три… — Привет, — останавливаюсь от него на расстоянии двух метров, пытаясь соблюсти все нормы приличия. Руки, что лихорадочно тянутся с желанием обнять, прижать к себе и не отпускать больше, убираю в карманы. Сжимаю их в кулаки, себя — завязываю в тугой узел. — Я — Чонгук. Он не выглядит напуганным или встревоженным, но что-то в его внешнем виде всё равно не даёт мне покоя — в нём нет присущей детям беспечности и беззаботности. Тэхён будто несёт на своих плечах какую-то тяжесть. — Здравствуйте, господин, — даже его поклон получается каким-то слабым, болезненным. На ходу сочиняю легенду, позволяющую мне находиться рядом: — Ты меня, наверное, совсем не помнишь, но я учился в одном классе с твоим братом, — и судорожно надеюсь, что ребёнок не станет вглядываться с особой внимательностью в моё лицо, с помощью которого каким-то образом сделает вывод, что меня от его брата отделяют целых три года. — Мне очень жаль, что его постигла такая трагедия. Этот несчастный случай… — Нет, вы говорите неправильно, — руки, что приклеены к телу, сжимаются в кулаки. Взгляд отсутствующий, Тэхёна и самого будто здесь нет, а его голос, словно механический, произносит, как по заучке: — Мой брат был убит. — Да, тот водите… — Нет, — меня снова и снова прерывают, намереваясь поведать мне легенду, сочинённую кем-то — могу даже предположить — ненормальным: — Это всё я. Я никогда не слушался маму и играл в мяч там, где совсем не положено. И именно из-за меня, из-за моих неосторожности и глупости Джину пришлось выбежать на дорогу. Он — герой. Он спасал меня. А я… убийца. Я убил его. Слова, словно не его ртом произносимые, заставляют моё тело покрываться мурашками. Неужели во всём этом его убедила собственная мать? Неужели она и правда говорила всё это родному ребёнку? Как так вышло, что, потеряв одного сына, она начала делать всё, чтобы лишиться и второго? Потому что то, что я вижу — это не живой ребёнок. Это груда костей, покрытая кожей, с болью и пустотой в самом центре. Эта женщина действительно сумасшедшая! Ей не меньше Тэхёна нужна помощь специалиста. С ужасом на глазах подлетаю к Тэхёну, не страшась уже нарушения дистанции, опускаюсь перед ним на колени и легонько встряхиваю, будто пытаюсь «пробудить»: — Нет, всё не так! Послушай, Тэхён, ты не убивал своего брата. Для убийства должно быть намерение. А причинение смерти по неосторожности будет в тех случаях, когда виновный предвидел возможности смерти. Он заглядывает мне равнодушно в глаза, шепча: — Тогда почему ты продолжаешь в моём самоубийстве винить себя? Ч...то? Мои руки, как ошпаренные, отрываются от его тела, а губы начинают дрожать. Что происходит? Что он вообще такое говорит? Откуда он знает? — Что..? Но наваждение отступает, а мой мальчик, повторяя свой ответ, произносит уже другое: — Тогда почему мама продолжает в этой ситуации винить меня? Она же не стала бы говорить всё это просто так. Моя мама — взрослая, значит, она права. — Нет, она не права. Взрослые тоже ошибаются, и ты удивишься, узнав, как часто мы это делаем. А ты был ребёнком, Тэхён. Всего лишь маленьким ребёнком, играющим в мяч. Это всё — не твоя вина, слышишь? Это. Не. Твоя. Вина. Наш диалог прерывается звенящей трелью мобильного телефона. Тэхён испуганно подскакивает на месте, начиная судорожно ощупывать карманы собственных шортов. Хотелось бы мне, чтобы этот испуг был вызван исключительно резкостью и громкостью звука, а не личностью звонящего. Отыскав мобильное устройство, он, нервно сглотнув, принимает вызов. До меня доносятся колющие ругательства, смешанные с гневными выкриками. Разобрать хоть что-то в этой каше у меня не получается — на том конце провода находится неадекватность в чистом виде. — Прости, мам, — еле слышно произносит Тэхён, сжимая до побелевших костяшек телефон рукой. Я вижу застывший в его глазах ужас. Он не просто видит по ночам кошмары — он в этом кошмаре проводит каждую секунду своей жизни. — Да, я уже иду. Мной овладевает ярость. Дыхание учащается от злости и волнения, возникающего во мне каждый раз, когда я намереваюсь сказать или сделать что-то очень важное. Я больше не могу просто сидеть и смотреть, как эта женщина пожирает живущий в моём мальчике свет. Я должен хотя бы раз попытаться её остановить. Пока Тэхён говорит по телефону, со своего собственного я набираю сообщение. Указываю адрес тэхёновых родителей и подписываю, что каждую ночь слышу в этом месте звуки избиений, драк и чьих-то слёз. Отправляю это сообщение на номер, который никогда не менялся. Намджун использовал его со времён средней школы. И пусть сейчас моему другу всего лишь двадцать один год, пусть в его власти нет высокой должности и огромного множества полезных связей, он всегда был чутким и бдительным человеком. Будучи молодым и амбициозным студентом полицейской академии, он не останется в стороне, я уверен. Он не проигнорирует этот оставленный анонимом знак и, возможно, хоть чем-то сможет помочь. Как минимум припугнёт эту обезумевшую женщину. На большее я и не мог бы в нынешних обстоятельствах рассчитывать. Что касается моей личности, она так и останется анонимна. Мой номер принадлежит сейчас кому-то другому — его я приобрету только в двадцать четыре, когда потеряю свой телефон — потому переживать мне не о чём. — Господин, мне пора, — Тэхён возвращается ко мне взглядом, но все его мысли и чувства находятся уже не здесь. Он смотрит на меня уязвимым, полным тревожности взглядом. — Я… Не даю ребёнку ничего сказать — несдержанно налетаю к нему с объятиями. Хватаю его в охапку, заключая в безопасное кольцо своих рук. Прижимаю крепко к груди, опускаясь подбородком на его макушку, и всеми силами стараюсь передать ему этими прикосновениями своё тепло. — Всё будет хорошо, — шепчу ему тихо на ушко. Он, немного дрожа, обнимает меня обеими руками за спину, прижимаясь всем телом к моему торсу. — Пусть сейчас тебе кажется, что у этого ужаса нет конца, но это не так. Однажды ты будешь счастлив. Прости, что не могу это ускорить. Он долго молчит, продолжая ко мне прижиматься. Будто бы согревается этим коротким моментом доброты и ласки. Когда его в последний раз вот так вот обнимали? Когда в последний раз говорили что-то хорошее, напоминая, что этот мир состоит не только из темноты? Что есть и свет. Мне страшно даже представить. Наконец, шмыгнув несколько раз носом, Тэхён от меня отлипает. Растирает рукой размашисто лицо, удаляя с него все следы своих эмоций. И резко подаётся вперёд, убегая. Я смотрю, поникнув плечами, ему вслед. Он вновь оставляет меня одного. Вновь напоминает мне, что, пусть я и властвую над временем и смертью, все его страдания мне забрать никогда не удастся. Я могу дарить ему свет, но всю тьму этого мира мне не уничтожить. Спустя несколько метров, Тэхён останавливается. Оборачивается ко мне и, улыбаясь краешком губ, неуверенно машет рукой. Что он делает? Благодарит меня? Прощается навсегда? Или оставляет мне надежду? Он вновь отворачивается, продолжая бежать. В этот раз без остановок, окончательно скрываясь в лабиринте переплетённых между собой улиц. А я так и стою посреди улицы, смотря ему вслед и не двигаясь. Истощённый, обессиленный. Он ведь каждый раз уносит с собой частичку меня. Тэхён, прости, но в этот раз я не приду ни в твои семнадцать, ни в девятнадцать, ни в двадцать лет. Мне вновь придётся позволить тебе страдать. Но, поверь мне, однажды я отыщу нужную дверь, перейду её порог и вырву из тебя всю боль с корнем. Ты будешь счастливым. Обязательно будешь. Только, пожалуйста, дай мне чуть больше времени. Я найду ту дорогу, по которой ты, не страдая и ничего не страшась, сможешь пройти. Даже если она будет вымощена моими костями и кровью.

***

Доски под ногами скрипят, играя мне с насмешкой мелодию ушедшего прошлого. Веду рукой по лежащему на полках хламу и вдыхаю запах пыли, напоминающей о минувших днях. Всё здесь — и расположение инструментов, и запах машинного масла — осталось неизменным. Прошёл год с момента, когда я в последний раз был в гараже у Юнги. Точнее, год назад здесь был другой Чонгук. Тот, который с особым усердством готовится сейчас к новому семестру в университете. А меня здесь не было так долго, что мои боль и презрение успели обратиться в сожаление. Моё присутствие здесь никак не относится ни к Тэхёну, ни к его судьбе. Это воля живущего во мне ребёнка, на которого было возложено слишком много всего. Я всегда помню о нём, я хочу защитить и его тоже, и эта встреча — ему мой подарок. Моя отчаянная попытка исправить и свою жизнь тоже. Конечно, я осознаю риски. Местному Чонгуку, где бы он в данную секунду ни находился, сейчас восемнадцать лет. Мне же, несмотря на силу корейских косметических средств, внешне столько не дашь. Меня легко могут рассекретить. Но я решил полагаться на медицинскую маску, уже полюбившуюся мне чёрную панамку, а также на нежелание Юнги иметь со мной дело. Иными словами, между нами всегда будет присутствовать дистанция, которой, я уверен, он с особым желанием будет придерживаться. Опускаюсь в стоящий в самом тёмном углу гаража стул и принимаюсь выжидать. Пройдёт час или два — мне неважно. Юнги я дождусь, чего бы мне это ни стоило. Он давно уже задолжал мне разговор. А мне всего лишь повезло, что он по какой-то причине так и не поменял в своём гараже замок, который я по старой памяти смог открыть, чтобы сюда проникнуть и этот разговор у него потребовать. Спустя сорок четыре минуты к гаражу приходит мой лучший друг. Я слышу топот его неторопливых шагов, слышу, как он несколько секунд возится с замком, пока не осознаёт, что тот уже открыт. Стало ли ему страшно за свою жизнь? Или он сразу понял, что бояться нужно не проникновения в частную собственность, а в его сердце и душу? Когда он входит, я слышу, как пол царапает монтировка. Пусть Юнги и не был параноиком, она всегда стояла там на непредвиденный случай. Он выходит в центр помещения, на свет, и, обхватив псевдо-оружие обеими руками, замахивается им на меня. Смотрит с настороженностью и опаской в ту область, где лишённый освещения сижу я. А я получаю долгожданную возможность на него посмотреть. Мой хён в две тысячи пятнадцатом году носил каштановые волосы. Они всегда закрывали ему обзор, мягко ниспадая на глаза. Он был худощавым, любил джинсы с многочисленными вырезами по всей длине, а также одежду в полоску и клетку. Даже сейчас на нём надета полосатая футболка, в рукавах переходящая в рубашку. А шея, как и тонкие пальцы рук, увешаны разнообразными украшениями. Он в своих образах был одновременно мягким и жёстким, как раскалённая сталь, готовая в любую секунду стать металлом. Это чуть позже, когда мать окончательно утащит его в пожизненное заключение своих принудительных объятий, он станет обычным. Носящим прямые джинсы и брюки, однотонные рубашки и глупые поло. Это потом он, как чешую, сбросит с себя тонну цепочек и колец, оставляя тело обнажённым и пустым, подстрижёт свои потрясающие пушистые волосы, а сейчас… Сейчас он выглядит именно так, как запомнило его моё сердце. Оно пропускает горько-сладкий удар. И ещё один, и ещё. Ему одновременно и плохо, и хорошо. Оно одновременно и радуется этой долгожданной встрече, и болезненно кровоточит, осознавая, что мы вообще не должны были здесь быть. Всё могло случиться иначе, мой хён не должен был меня оставлять. Мы могли провести эту жизнь вместе. Картинки, как слайд-шоу под грустную песню, моментально проносятся перед моими глазами. Вот мы с Намджуном и Юнги отмечаем мой выпускной, потом — обсуждаем мой первый секс. А здесь мой дорогой хён говорит мне, что бросить преподавание в школе — идея отличная, но всё-таки отговаривает от замены в виде юридического офиса. Мы часто встречаемся, иногда выпиваем и очень много смеёмся. Такой была бы моя жизнь, останься в ней Юнги? — Кто здесь? — Вопрос вырывает меня из собственных мыслей. Интонация у него стальная, поза и взгляд — устрашающие, хищные. Но я повидал достаточно хищников, чтобы понимать, Юнги — не один из них. У меня для его вопроса в голове сразу же проносится целое облако ответов, состоящих преимущественно из моей боли и желчи. Все их — ядом пропитанные слова и ругательства — держу в себе. Зло всегда порождает зло, а боль и желчь, облачённые в грубые слова, — себе подобных. Я здесь не за этим. Я пришёл пробуждать спящего ото сна. — Мне вот интересно, как ты так умудрился одним махом разрушить всю свою жизнь? Не знаю, как звучит для Юнги мой голос. Кажется он ему огрубевшим, более низким, повзрослевшим или абсолютно таким же, каким и был в день последней встречи. Тем не менее, он сразу же узнаёт меня, облегчённо бросая монтировку с шумом на деревянный пол. Не сказав ни слова, Юнги, будто выдохнув и расслабившись от того, что опознал в неизвестном меня, уходит к мойке. Он включает воду и долго и тщательно промывает свои руки. Не удивлюсь, если в них сейчас появятся огромные дыры. — Чего молчишь, хён? — Напоминаю, на случай, если он вдруг подзабыл, кем мы друг другу приходимся. — А чего ты от меня ждёшь? — В резком и грубом порыве он разворачивается ко мне, позволяя воде стекать по его рукам на пол. У Юнги низкий голос. Хриплый, немного колючий. Красивый. — Полного руководства по применению в 3-х томах? — Я жду, что ты откроешь глаза и увидишь, во что превращается твоя жизнь, — в резкости и эмоциональности подрываюсь на месте тоже. Повышаю голос. Тянусь всем корпусом к говорящему, но силой мыслей и воспоминаний удерживаю себя в пределах темноты. Мне нельзя являть Юнги своё лицо. — Ты можешь потерять себя полностью и очень сильно пожалеть об этом в будущем, если прямо сейчас всё не исправишь. — С каких пор ты начал разбираться в жизни, м? — Кран выключается, руки грубо обтираются тканью пропахшего маслом полотенца. Юнги бросает его на пол, а потом головой окунает меня в моё прошлое: — Помнится мне, однажды ты заживо похоронил в себе свою симпатию к Сынчолю, потому что слишком боялся и тебе было проще всё уничтожить, чем позволить себе стать счастливым, — он делает паузу, доставая из кармана пачку красного Мальборо и с наслаждением закуривая. Наслаждение это — от возможности помолчать. Юнги не из тех, кто любит словесные перепалки. Более того, ему каждый раз больно, когда он своими словами причиняет боль другому. Он у нас пацифист. Но прямо сейчас ему необходимо ранить меня, чтобы я забыл дорогу в эту обитель и никогда больше не возвращался. Чтобы не напоминал ему о том, что у его решения есть последствия. — Ты боялся не матери или отца — боялся застенчивого одноклассника с синдромом отличника и тупой причёской. Так вот не нужно теперь учить меня жить, Чонгук, словно ты разбираешься в этом лучше всех остальных. В жизни я, может быть, и не разбираюсь. Но вот менять её направление, к счастью или сожалению, могу. — Я не учу тебя жить, просто даю дружеский совет: жизнь, которая тебя ждёт — полный отстой. Он издаёт полный иронии смешок. Несколько раз затягивается. Язвит: — Спасибо за предсказание, о котором я не просил. Деньги чуть позже вышлю с голубями. — Тут и к гадалке ходить не надо! — Чужая упёртость заставляет меня повысить голос. — Ты не только Намджуну сердце разбиваешь, но и себя полностью разрушаешь! Юнги и Намджун, пусть и были по характерам двумя противоположными отражениями друг друга, в своей любви абсолютно идентичны. Упоминание дорогого имени всегда вызывает в них сильную реакцию, будь то полная вырубка эмоциональной активности или, напротив, её моментальная активация. — Уходи! — Он, взбешённый или глубоко задетый — распознать в этом буйстве что-то конкретное очень сложно — за секунду подлетает ко мне, опуская мне на спину свободную руку, и пытается подтолкнуть меня мягкими похлопываниями в сторону выхода. Второй рукой в дрожащем захвате держит сигарету, которой безостановочно от нервозности затягивается. — Сейчас же уходи! Я высвобождаюсь от его прикосновений. Отбегаю, как ошпаренный, на противоположную сторону гаража. Но не из-за страха — мой хён никогда не тронет меня и пальцем — из-за страха быть рассекреченным. Двадцатишестилетний Чонгук в рамках данной реальности — всё ещё событие невозможное и немыслимое. Натягиваю панамку пониже на глаза. Их, лишённых былого блеска, нужно прятать активнее всего. И продолжаю попытки пробить в бетонной стене дыру. Хотя бы трещину. Чтобы тонкой струёй, наконец, полился свет. — Нет, не уйду. Я должен сказать тебе кое-что ещё, — молчанием он даёт своеобразное согласие к началу моего монолога. А я в свою очередь позволяю эмоциональности и искренности мной окончательно овладеть: — Ты был классным хёном. Лучшим. Я всегда тобой восхищался и всегда на тебя равнялся. Ты писал музыку, отрицал общественные нормы, умел любить. Даже когда ты копался в своих тачках и становился грязным и вонючим, — руки в хаотичных всплесках, как и голос, безудержно прыгают из стороны в сторону, а потом приземляются мирно и безмятежно в область сердца, — всё равно оставался нереально крутым. Ещё ты был счастливым. По-настоящему счастливым, хён. И меньше всего на свете я бы хотел, чтобы твоё лицо потеряло сияние из-за той боли, что ты в себе носишь. Не знаю, какие рычаги давления на тебя нашла твоя мама, но, поверь, всё это не стоит того, чтобы терять не только своё счастье, но и себя самого. На той стороне гаража глубоко вздыхают. Не затягиваясь, тушат сигарету о собственную подошву, а потом падают обессиленно на стул и прячут разбитый взгляд в тени собственных ладоней. Юнги долго молчит. Много думает. Я молчу тоже. Все слова выпущены из клетки привычных сдержанности и безразличия. Дальше — время тонущего решать, хочет он спасаться или продолжить тонуть. Наконец, мой хён поднимает голову, возвращая мне внимание. Говорит уверенно, но крайне устало: — Есть узы, Чонгук, которые живут в нас с самого рождения. Их невозможно разорвать, они у нас в крови. Ни секунды не медлю с ответом: — А есть узы, Юнги, которые мы приобретаем в течение жизни. Возможно, разорвать их куда проще, чем кровные, но боли от этого ничуть не меньше, — уж я то точно хорошо познал это на себе. Мы с Тэхёном не связаны кровью, но это никак не отнимает у меня желания пролить за него свою. Чужую. Думаю, подобное чувство знакомо не мне одному. — Для кого-то, — выделяю интонацией и долгой паузой, зная, что Юнги прекрасно понимает, о ком я говорю. — она становится вечной. И если ты решил принять смерть от руки своей матери, потому что она твоя мама, то не обрекай на те же страдания и Намджуна. Он не заслужил твоего молчания, твоего бездействия. Он по-настоящему тебя любит. Любит так сильно, что до конца своей жизни так и останется несчастен и одинок, потому что единственный человек, которому он решил подарить своё сердце, забрал его и спрятался в своей тёмной пещере. И я знаю, что любовь, которую ты носишь в сердце, достаточно сильна, чтобы всё исправить. Поэтому, пожалуйста, действуй, пока не стало слишком поздно, — выдыхаю. Сердце больно сжимается от осознания, что вот теперь — точно всё. Всё, что хранилось в моей душе, наконец сказано. Дело теперь остаётся только за Юнги. Только ему решать, станут они с Намджуном счастливыми или… так и останутся несчастными заложниками чужих предубеждений и узколобства. Взгляд, что направлен неотрывно в меня, начинает пугать. Юнги смотрит на меня так, словно в его голове активно зашевелились шестерёнки осознания ситуации. И если мои внешний вид и голос не подсказали ему, что где-то здесь спрятан подвох в виде подмены Чонгука, которого он знал, то не по годам мудрые речи — вполне. Мне пора уходить. Последний раз пересекаю пространство гаража, чтобы подойти к Юнги вплотную и вложить ему в руку письмо. Мою последнюю подстраховку. — Вот теперь по-настоящему прощай. Не знаю, когда мы с тобой встретимся в следующий раз, хён, но, надеюсь, что при совершенно иных, чем я себе представляю, обстоятельствах. И, так и не услышав от Юнги ни единого ответного слова, спешно ухожу. Оставляю его сидящим в тёмном углу собственного гаража, а сам незамедлительно покидаю его пределы. И, открыв дверь, оказываюсь не на улице жаркого Тэгу, …а в своей пустой и безжизненной квартире. Год, конечно же, меняется тоже. Из две тысячи пятнадцатого он преображается в две тысячи двадцать третий. Голову резко простреливает болезненный выстрел. В ней почему-то всплывает Юнги, который радостно бежит мне на встречу с бутылкой соджу. Жмурюсь, схватившись за лоб, и медленно плетусь к дивану. Снова появляется Юнги, держащий Намджуна под руку. Больно. Как больно! Падаю на диван, беззвучно кричу, широко раскрыв рот. Снова боль. Много боли. Неужели так сказываются на мне перемещения? Конечно, ведь у всего должна быть цена. Нельзя спуститься в Ад и остаться при этом нетронутым. Нельзя коснуться человеческой души, полной тьмы, и не почувствовать на себе её влияние. Судорожно пытаюсь достать из кармана телефон и позвонить Намджуну, пока не стало слишком поздно. Пока боль не убила меня, пока Вселенная не лишила меня возможности перемещаться по её мирам. Параллельно проверяю сегодняшнюю дату — двадцать седьмое октября, девять часов вечера. Нет! Слишком поздно! Поздно! Вернувшись в тэхёново детство, я стёр ту реальность, где он убивает себя после нашей встречи в его семнадцать лет. Неужели мы вернулись туда, с чего всё начали? Неужели сегодня он убил себя, а я снова опоздал? Томительные гудки сводят с ума. Боль усиливается, медленно утягивая меня в свои лапы. Голова идёт кругом от мелькающих в ней картинок. Слишком много всего — боли, перемещений, смерти. Слишком много смерти. Ну же. Ответь. Ответь! — Чонгук? — Намджун-хён? Я всё объясню тебе позже, пожалуйста, не задавай лишних вопросов, хорошо? Мне срочно нужна твоя помощь. Ты сейчас на работе? Можешь пробить для меня одного человека? Ким Тэхён, дата рождения: тридцатое декабря две тысячи второй год. Мне нужно узнать, где он живёт! Точнее, мне нужно знать, жив ли он вообще. Он уже покончил с собой? Или у меня всё ещё есть шанс хотя бы один раз за всю его жизнь сказать ему, что он ни в чём не виноват, что заслуживает быть самым счастливым. — Воу-воу, Чонгук, успокойся. Я бы с радостью тебе помог, но как? Я давно уже дома. Да и открытого доступа к базе у меня нет. — Что? О чём ты говоришь? — Проверяю время ещё раз: девять часов и три минуты. Намджун никогда не возвращается домой раньше десяти. Он же трудоголик до мозга костей. Почему он вдру… — И как это у тебя нет доступа? Ты же… — Всего лишь старший полицейский, Чонгук, — заканчивает он за меня, а затем начинает беззлобно посмеиваться. А у меня все органы скручиваются в тугой узел. Старший полицейский? Он же давно уже дослужился до инспектора! Что. Здесь. Вообще. Происходит. — Ты с какой луны вообще свалился? Боль снова даёт о себе знать, овладевая мной полностью и окончательно. Разум снова попадает в водоворот ярких картинок и не моих воспоминаний. Школа, из которой я увольняюсь, смех Намджуна, встреча с родителями, Юнги. Почему-то очень много Юнги. Телефон вылетает из моей руки, безжизненно скатившейся на диван, на пол. Слышу глухой удар от его приземления на ковёр. Слышу, как из динамика доносится обеспокоенный намджунов голос. Он зовёт меня, а я не могу даже пошевелиться. Боль парализовала меня. Тело снова не выдержало. Тэхён, я снова пришёл слишком поздно, снова к тебе опоздал. Прости меня и моё тело, мою глупость, недальновидность. Прости, что я раз за разом ошибался и тебя подводил. Прости, что оказался слабее, чем нужно. Я…